Сошедший с ума ветер

— А вдруг нас убьют враги?

— Их нет.

— Врагов?

— «Нас».

— А тебе идёт свадебное платье. Женя резко оборачивается и мысленно уже придумывает тактику нападение на незваного гостя, но… Осекается. Чует что-то знакомое и очевидно притормаживает в своих намерениях. Незнакомец одергивает капюшон толстовки назад, снимает солнечные очки и оказывается вполне себе знакомым. Только видно, Мурашова совсем сошла с ума (ещё больше учитывая, что она выходит замуж за такого бабника, как Кот), если ей мерещатся мёртвые. Мура точно знает и сама видела, что Химик мёртв. Буквально на её глазах он упал с крыши. Женя ещё хотела полезть и проверить, но Кот с Бизоном в один голос удержали, справедливо заметив, что выжить после такого можно только чудом. Вот тебе блять и чудо. — Максим? — срывается удивлённое, разбавляет воздух и растворяется в свадебном дне. — Ты же… Умер. — Слухи о моей смерти сильно преувеличены, — сухо отшучивается Химик, словно растеряв былое остроумие, и неопределённо жмёт плечами. — Твоими коллегами кстати. А может и нет. Я так и не разобрался за эти годы. Мурашова мрачно хмыкает на его слова. Ну почему же она ждала другого ответа? Когда он вообще был серьёзен в последний раз? Точно. В тот раз, когда они последний раз разговаривали, и Максим спрашивал, может ли у них что-то получится. Воспоминания о том дне навевает на Муру острое чувство вины. Она вздыхает и снова разглядывает Клименко. За эти несколько лет он не особенно поменялось, разве что… Сказать, что Максим выглядит спокойным и невозмутимым, значит соврать. В некогда расслабленной фигуре сейчас легко угадывается напряжение, а выражение лица у Химика такое, словно на его шее затянут тугой узел, а через секунду из-под его ног выбьют табуретку. — Ты уже ненавидишь меня? — слова вырываются изо рта Клименко раньше, чем успевает себя остановить. Может, он просто ищет себе оправдания, чтобы закопать свои чувства поглубже? Химик сам уже не знает. Женя откровенно давится воздухом и какое-то время пытается откашляться, настолько вопрос звучит глупо. Максим не хочет продолжать, не хочет объяснять. Только стоит и молчит, глядя на Мурашову. Что он вообще может сказать? Даже если вдруг выдаст всё, поддавшись эмоциями, слова уже никак не изменят реальность. Опоздал… — Почему я должна тебя ненавидеть? — Мура приподнимает бровь в явном непонимании. — Ну… Ты же, наверное, чувствуешь себя преданной? — после краткого вздоха отвечает Клименко. — Я несколько лет не выходил на связь, пока ты думала, что я мёртв. Пытался забыть тебя, перерасти эти чувства как что-то стыдное… По сравнению со мной твой жених выглядит куда более достойным доверия. — Это Вася-то? — откровенно фыркает Мурашова. Скрестив руки на груди в каком-то защитном жесте, Максим отводит глаза, не желая встречаться с девушкой взглядом. Он прекрасно знает, что ответить, но признавать реальность всё ещё слишком больно. Хотя… Женя ведь всё уже поняла. То, что Клименко пытался так долго скрывать от неё, от всех вокруг, да и от себя тоже. Никогда раньше Мурашова не видела его таким неуверенным, никогда на лице Максима не смешивалось столько эмоций, что их невозможно было различить. — Зачем ты пришёл? — решается спросить Женя. Вопрос как удар по голове. Клименко замирает, словно у него земля уходит из-под ног, и единственное, что ярким маяком разрежает сгустившиеся тучи — её голос. Самое светлое и прекрасное в его жизни — Женя. Всегда была только она. Максим смотрит в такое родное-чужое лицо напротив ещё секунду, а после делает шаг вперёд, чувствуя, что сердце снова начинает отчаянно колотиться в груди. Как он умудряется держать себя в руках и почему ещё не бросился к ней? — Увидеть тебя… — слова звучат чуть тише. Клименко выглядит сейчас совсем потерянным, точно маленький испуганный мальчик. — И попрощаться. Я знаю, что ты хочешь эту свадьбу… Ты счастлива, а я хочу увидеть тебя счастливой. Максим стоит слишком близко… Так близко, что его дыхание касается кожи, его запах окружает её, его голос эхом отдаваясь в ушах, его глаза смотрят с невыразимой болью, которую всё это время он пытался прятать в себе. Чем больше Клименко говорит, тем мрачнее смотрит на Женю, будто его снова заставляют пережить эту потерю. Руки Максима в карманах комкают ткань штанов в кулаках в эфемерной попытке не дать эмоциям взять верх. — Скажи правду, — достаточно твёрдо, но всё же как-то тихо просит Мурашова. Он подходит к ближе. Где же его характер? Где все годы, за которые Клименко пытался смириться с одиночеством, если всё сыпется после двух слов? — Ты хочешь правды? — рваный вздох, звуки людей на улице, гул крови в висках. Максим понимает, что должен сказать. Сейчас или уже никогда. — Правда в том, что я люблю тебя. Женя беззвучно охает. Сердце её, прежде такое крепкое, просто разрывается на сотни маленьких кусков, которые болят, пронзают внутренности, причиняя боль, от которой не просто тошно… Такое смертельно разбивает всё. Но Клименко словно был готов к такой реакции и, показывая видимое спокойствие, подходит к девушке. Их взгляды встречаются и выражают одни и те же чувства: смятение, грусть, боль. Максим вытащил руки из штанов и положил ладони на плечи Мурашовой. Она чувствует, что вот-вот с языка Клименко сорвётся продолжение, это видно по напрягшейся челюсти и по выражению лица, но не знает, готова ли услышать его. Магическим образом прикосновение к плечам действует на Женю успокаивающе, практически исцеляюще. — Я любил тебя всегда. Глупо, смешно… С самого первого нашего знакомства, понимаешь? — не только голос у Максима дрожал от глупой надежды, но и всё в груди. — Я влюбился в тебя с первого взгляда, а ты даже понятия об этом не имела, выполняла своё партзадание. Мурашова прекрасно понимает, что все её моральные скрепы сейчас уже просто напрочь рушатся, потому что сердце просто не выдерживает этого разговора. Таких грустных и потупленных глаз, смотрящих на неё, Женя никогда не видела. От этого всё становится ещё более обречённо. Клименко не так часто говорил правду на Кавказе, но сейчас искренность сама рвалась с его губ. Когда она ничего не отвечает, Максим медленно кивает, отпускает сильные плечи и делает несколько шагов назад. Вот только что стоял так близко, что стоило ему наклониться чуть вперёд, то уткнётся в плечо Мурашовой, а сейчас так непозволительно далеко. — Мы всё потеряли, — медленно проговаривает Женя, клеймя ситуацию безнадёжной. Клименко прикрывает глаза, чувствуя вину, злость, боль и, наконец, долгожданное облегчение от того, что всё наконец-таки всплыло на поверхность. Какое-то время он молчит, глядя куда угодно, но мимо Мурашовой, а потом поднимает глаза. Максим прикусывает губу от понимания, что ещё чуть-чуть и сорвётся, коснётся её как в последний раз. Держится из последних сил, но понимает, что сейчас действительно последний раз, хотя сердце ноет в неверии. — Не всё, Жень, — возражает Клименко чуть хрипло. — Всё ещё можно поправить. Женя просто не отвечает, потому что не знает, что сказать. От обречённо-тихого голоса Максима у неё ещё больше слёз собирается и застревает в уголках глаз. Ни капли ревности или разочарования не остаётся в его голосе, лишь боль. Столько боли, что хватило бы на маленькое кавказское село. — Я выхожу замуж, Максим, — Женя проговаривает это с какой-то обречённостью, будто о казни говорит, а не о важном решении в жизни любой женщины. Чеканит слова, чтобы убедить и его, и себя. После её слов узкие плечи Клименко чуть опускаются, когда он резко выдыхает воздух. Если уж Мурашовой говорить об этом сложно, то каково самому Максиму слушать всё это… Он отводит глаза в сторону, будто не может больше выносить сочувствующий взгляд Жени. Точно не знает, что делать, а потому медленно подходит к Мурашовой, всё также опустив глаза в пол. Клименко останавливается совсем близко от девушки, протягивает руку и осторожно касается локтя. Его прикосновение словно выжигает кожу через кружевную ткань платья, и после пары секунд Максим отпускает. — Ты ведь даже мысли не допускала ни о чём таком, да? — спрашивает Клименко уже чуть более спокойным тоном. — А я любил, люблю и буду любить тебя, Жень… Женя вздрагивает от его слов, хочет возразить, попросить не усложнять, но ведь проще всегда хуже. Опустив голову, она громко вздыхает от навалившихся на её голову обстоятельств. Поэтому Мурашова не сразу замечает, что холодные пальцы Максима на секунды касаются её подбородка, а потом он нежно поднимает лицо, заставляя посмотреться ему прямо в глаза. — Не говори этого… — тихо просит Женя, вдруг растеряв всю свою смелость и силу. Ладонь так и остаётся на её лице. Прикосновение прохладное и нежное, как если бы Мурашова была хрупкой, готовой вот-вот разлететься на осколки фарфоровой вазой. Клименко качает головой и чуть сжимает пальцами её скулу, удерживая на месте. Каким-то механическим движением Мурашова накрывает его руку своей ладонью и поднимает глаза на Максима, сжавшего губы в тонкую полоску. — Пойми, через пару часов я буду замужем и… — концовка фразы утопает во всхлипе, но Женя и так знает, что он поймёт. — Я знаю, — в его голосе не остаётся ни капли ревности, ни разочарования, лишь боль. Но руку Клименко всё равно не убирает и не отодвигается даже на сантиметр. — Но… — Мурашова пытается подобрать слова. В каком-то особенном, ободряющем жесте Максим проводит большим пальцем по её щеке, кажется, даже задевая дорожку из слез. Наконец Клименко делает то, что позволял себе только в мечтах всё это время. А сейчас он может дотронуться до Жени так откровенно, прикоснуться так нежно… Только взгляд всё ещё немного холоден и напряжен от реальности и от слов, которые он буквально выдавливает из себя: — Но что? — Я знаю, что прошу многого… — Мурашова впервые за очень долгое время тушуется и не знает, как попросить. Давно она не задумывалась о чувствах других людей. — Что не имею права этого просить у тебя… — Ты можешь просить у меня вообще всё… — перебивает её Максим, не желая слушать оправдания. — Если попрошу, то разобью тебе сердце… — глухо бормочет Женя. Клименко снова возвращает руки туда, где они и начали своё путешествие, на плечи, чуть сжимая мягкую ткань платья. И на этот раз пальцы перестают дрожать или сомневаться. Внимательно вглядываясь в глаза Мурашовой, Максим всё же мрачно соглашается: — Разбей. — Поцелуешь меня? — на грани мольбы просит Женя. Больно. Его сердце буквально снова разрывается от боли и осознания несправедливости реальности. — Поцелую. От неожиданного положительного ответа девушка прикрывает глаза, а потом с удивлением чувствует, как Клименко нежно целует её в лоб. Тёплое прикосновение практически невесомо касается кожи, задерживается на краткое мгновение, в которое вкладывается вся буря бушующих внутри чувств, и Максим отстраняется, чтобы снова посмотреть на неё. — Достаточно? — спокойно спрашивает он, продолжая держать Мурашову за плечи. Открыв глаза, Женя сжимает губы, но не решается ответить, ведь совсем не этого поцелуя у Клименко просила. Очевидно, по её взгляду Максим всё понимает и вдруг медленно проводит одной рукой вдоль щеки, позволяя себе такое искреннее касание. Когда Мурашова медленно выдыхает в такт тому, как он оглаживает пальцами её подбородок, то Клименко всё же понимает. Ответ на его вопрос становится столь очевидным, что Максиму хочется просто нервно рассмеяться. — Нет, конечно, недостаточно… — медленно отрицательно качает головой Клименко, отвечая на собственный вопрос. — Я не могу просить ещё… — со вздохом признаётся Женя. Оставляя всё трепещущие чувства за кадром, словно нет их. — Тогда я попрошу сам… — пальцы Максима останавливаются на её губах, нежно оглаживая накрашенный контур. — Ты позволишь? Женя медленно кивает и заворожённо чувствует, как руки Клименко ложатся на её талию. Максим притягивает ближе, так, что их губы едва не соприкасаются, но целовать не спешит. Внимательно вглядываясь в глаза Мурашовой, он словно взвешивает все за и против того, чтобы шагнуть с обрыва. Клименко чувствует, как собственный внутренний голос начинает с ним спорить по поводу того, что он сейчас собирается сделать — у него буквально подрагивают пальцы из-за внутреннего противоречия. Но Максим не может остановить себя — больше не может смотреть на Женю издалека, когда она просит о таком. — Жень, дай мне разрешение, — наконец просит Клименко. — Скажи «да» ещё один последний раз. — Да, — срывается с её губ тут же. Мурашова не успевает сориентироваться, когда губы Максима накрывают её собственные. Поцелуй совсем не в его стиле, такой медленно-тягучий, а не вечно голодный, как это из раза в раз было на Кавказе. Это что-то наивное и ускользающее. Что больше не повторится и что Жене непременно нужно забыть. Время вокруг откровенно теряется, и Мурашова даже не замечает, как её руки механически ложатся на его лицо, не позволяя отстраниться. Она снова всё портит, ломает и разбивает вдребезги, не заботясь о чужих чувствах. Когда Клименко отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза, Женя точно не может определить свои чувства. Слишком большая лавина вдруг накрывает с головой, чтобы можно было выделить какие-то отдельные эмоции. Тот, кто Мурашовой нужен, стоит прямо перед ней, меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Она тяжело выдыхает, стараясь не показывать и так очевидного смятения на лице, и внимательно разглядывает Максима. Кажется, всё, что он может после поцелуя, это просто стоять. Клименко даже готов к тому, что Женя его оттолкнёт. — И что дальше? — тихо спрашивает он. — Всё хорошо? — на всякий случай всё же спрашивает Мурашова. На секунду Клименко чуть крепче сжимает свои ладони на талии Жени, позволяя ощутить себя ближе к ней, но потом нервно выпускает воздух и прикрывает глаза. — Нет, всё хорошо только в очень альтернативном счастливом мире, — честно отвечает Максим. — А у нас всё плохо. Очень плохо…