Монстр в твоей голове

      Первое, что я увидела, когда открыла глаза – лицо Никиты. Он все еще спал, такой красивый и умиротворенный. Пару минут я любовалась им: светлые волосы разметались по подушке, венки выступают из-под кожи, а на голых плечах еще видны легкие царапинки от моих ногтей. Счастье переполняло меня, словно внутри воздушный шарик. Улыбнувшись, я осторожно, стараясь не разбудить, вела пальцами по лицу Ника, очерчивала подушечками выученные наизусть черты, вдыхала запах его кожи. - Проснулась, неужели.       Но ничего не бывает безупречным. Воздушный шарик внутри меня лопнул с неприятный хлопком. Одернув руку, я резко обернулась, сердце замерло. В кресле, там вчера сидел Никита, вальяжно развалился Артем Пиндюра. Его обаяние и добродушие испарились. Он не говорил, а почти шипел и смотрел на меня с неприязнью, даже злобой: - Что. Ты. Еще. Здесь. Делаешь? - Я, - слова застряли в горле, холодный взгляд Пиндюры пробивал до самых костей, как зимний ветер. - Он позволил мне остаться, и… я уже ухожу. - А ты молодец, - Артем не слушал меня. Его темно-карие глаза задумчиво изучали мое обнаженное тело, прикрытое лишь простыней, - Дорвалась-таки. Небось, и на панель пошла ради него. Какие жертвы… - Я… не понимаю, - легкие словно замерзли, мешая дышать ровно.       Артем не ответил. Вскочив, он грубо схватил меня за руку и сдернул с постели. Я негромко ойкнула, но Никита спал крепко и не услышал. От Артема разило перегаром, глаза бешеные. У меня были сумасшедшие клиенты, они любили показывать свою власть, и когда это переходило все границы, я нажимала на маленькую кнопку, встроенную в сережку, которую носила, не снимая: в офис Матильды тут же поступал сигнал и за мной выезжали. Обычно, это занимало не больше пяти-десяти минут, благодаря встроенному GPRS-навигатору в той же сережке. Но сейчас мне не хотелось нажимать на кнопку, не хотелось, чтобы Ник просыпался и запоминал меня такой. Но, к счастью, Артем не собирался ни бить, ни насиловать. Он отвел меня подальше от кровати, к входной двери. Я обнимала себя руками и глотала слезы. Только бы Никита не проснулся сейчас...       Я не узнавала себя – в любой другой день, попади я в такую ситуацию, давно бы врезала ублюдку между ног и убежала прочь, но я стояла, не в силах даже что-нибудь сказать в свою защиту. Артем немного успокоился и сквозь зубы пояснил, зажав меня между своим телом и стеной: - Твоя татуировка, лицо девушки, - он вздернул бровь, - На ребрах. Из тысяч я узнаю картинку с обложки нашей песни, - Артем замолчал, а потом, сжав в кулак ладонь руки, которой прижимал меня к стене, отчетливо проговорил: - Ты ведь знаешь, он – не я. Он никогда бы не трахнул фанатку, пусть даже она обычная проститутка.       Пиндюра кинул мне одежду. В повисшей тишине я слышала свое тяжелое дыхание; все внутри дрожало, как натянутые струны. - Он никогда себе не простит, что воспользовался той, кому он… - последнее слово Артему далось довольно-таки тяжело, - Небезразличен. - свою заминку он тут же объяснил речью полной презрения: - Хотя кто вообще верит в это дерьмо? Любить по-настоящему, любить звезду. Одно дело желать, другое – любить. Чушь, - пара глубоких вздохов и голос Артема стал вполне обычным, и он смотрел на меня без каких-либо эмоций. - Одевайся быстрее. - Достал из кармана чековую книжку. - Сколько? - Артем, я, правда, хотела уйти, - негромко отозвалась я, быстро надевая белье, чулки, застегивая молнию на шортах. Лицо пылало. - Он мне не позволил. Вернее… вернее попросил остаться.       Артем менялся на глазах – теперь он улыбался. - Никита не принимает отказ, как я мог забыть.… Так сколько?       Я назвала цену. Артем выписал чек и вышел из номера. Перед тем как последовать за ним, я последний раз взглянула на спящего Никиту. Артем прав, и я не злилась на него. Они же друзья, они заботятся друг о друге. Именно поэтому, когда я пришла, он был с Никитой: хотел удостовериться, что «товар» в порядке и подходит, а потом незаметно ушел, оставив самое сладкое самому младшему солисту.       Я и так хотела уйти не дождавшись пробуждения Никиты, чтобы не оставить себе еще больше воспоминаний, которые обязательно теперь будут приятно сводить с ума, сниться ночью. Если мне, конечно, теперь удастся нормально поспать.       Прощай, Никита Киоссе. Я сделала татуировку в большей степени не как благодарность (хотя и это тоже), а как напоминание: я не одна, твой голос всегда со мной. "Такая маленькая стервочка По местам все расставила Обняла и растаял я..." ***       Из отеля я вышла пустая. Осознание, что всё. Всем мечтам и надеждам положен конец, теперь уже глупо надеяться, что когда-нибудь я смогу быть счастлива, быть с кем-то другим в отношениях. Я поняла, почему так не хотела на концерт: я боялась именно этой пустоты, засеивающей туманом мое будущее. Я шла как хмельная, спотыкаясь и дрожа всем телом. Мое сердце и раньше не екало на других мужчин, а теперь тошнило даже от картинки в голове, как я обнимаюсь с другими, целуюсь с ними, занимаюсь сексом. После Никиты все будет казаться неестественным, таким блеклым.       В плеере играла музыка без слов, в моем плеере была только она, исключение составляла их группа, его голос. Смычок скрипки скользил, будто по сердцу, нежно царапая его, а грустная мелодия тянулась и тянулась.       Но нужно взять себя в руки. Я знала, на что шла, я знала, что будет утром, и спасибо ему за чудесную ночь, просто спасибо. Наконец-то я смогла выплеснуть всю свою любовь, поблагодарить его, пусть и таким грязным способом. Артем прав – Никита заслуживает лучшего.       Войдя в полупустое метро, я поежилась от холода. Домой, в привычную жизнь, забыться, прикасаясь к губам незнакомцев, заснуть на чужих руках. Я шла и чуть не падала, ноги заплетались, веки тяжелые. Как от наркотиков, от которых ломит душу, слабеет тело. Двери вагона закрылись. Прислонившись к металлическому поручню, я прикрыла глаза. Хотелось смеяться в голос, истерически, до слез. Твердила себе, что умру без него. Если увижу – тоже умру. Не умерла. И даже смогла проронить слезу, подавая деньги слепому скрипачу. Живое исполнение не сравниться с записью в моих наушниках, как он настоящий не идет ни в какое сравнение с фото, от фотографий никогда не было никакого тепла, я все придумала. Сердце теперь стучит иначе. Будто узнала какой-то страшный секрет, полностью перевернувший жизнь, о котором никто больше не знает. И узнав, ты смотришь на людей – не прозревших – и не знаешь, как быть дальше. Я не знаю, как быть дальше.       Объявили мою станцию. Холодный ветер поздней осени сбил дыхание. Я закурила, отсутствующим взглядом наблюдая за прохожими. Наверное, я выглядела ужасно – размазанный макияж, плечи трясутся, глаза ничего не выражают, куртка нараспашку и порванные чулки (слишком спешила, пока одевалась). Первое утро всегда самое тяжелое. Обреченность.       В институт я не пошла, направилась сразу домой. Хотелось заснуть, желательно на год, месяц, неделю или хотя бы до завтрашнего вечера – когда он уедет из города. Глупо, наверное, теперь эта «близость» лишь раздражает. Тонкая стена мешает коснуться его губ и ключиц. Ну, знала же, что все так будет… - Привет, милый, - я включила свет в коридоре и прошла внутрь. Скинула верхнюю одежду и, опустившись на колени, поцеловала Эвана в нос.       Когда я говорила, что Никита - единственный мужчина, которого я люблю, я лгала. Знаю, вы не удивлены – я лгу часто и вы, наверное, уже не можете быть полностью уверены – действительно ли мне так тяжело сейчас, в это первое утро, или моя душа уже окончательно сгорела? Мне хочется верить, что я вру, что я сама себя накрутила еще вчера вечером, когда убедила, что с утра мне будет плохо как от самого дешевого вина. Так вот, второй мужчина в моей жизни – немецкая овчарка Эван. Мне навязывали щенка, а я, увидев в питомнике взрослого, двухгодовалого кобеля с умными карими глазами (не трудно угадать, чьи глаза они мне напомнили), сильного и смелого, забрала домой. Он единственный (вот тут-то точно единственный) постоянный мужчина в моей постели. С ним спокойно и я точно знаю, что Эван никогда меня не бросит.       Я разделась и легла в большую кровать. Эван лег рядом, положив голову поперек моей груди. Я старалась дышать ровнее, но мои руки все еще горели, а лоб оставался холодным, как кусок льда. От воспоминаний губ и рук Никиты, нежности и страсти, приятно сводило низ живота. Я медленно гладила собаку по жесткой шкуре и вскоре заснула. Все будет хорошо. Его голос со мной. Он точно меня никогда не покинет. ***       Звонок в дверь. Настойчивый, раздражающий. Я подскочила, распахнув глаза. Идиотская надежда – а может, Никита, да и все, что было просто сон? – разбилась вдребезги, когда я, направляясь к входной двери, увидела в зеркале засосы на ключицах и шее; они есть на сердце, но кому какое дело, верно… - Нудистский пляж открыла? - на меня смотрела Катя – моя лучшая подруга, единственный человек, которого я подпустила к себе, который знает о моей работе, о моих чувствах к Никите и даже об отце. - Угу, - я отошла от прохода, позволяя ей войти. Мне плевать, что я стояла перед ней голая – дома я всегда так ходила.       Катя как-то странно покосилась на меня, проходя в квартиру. Девушкой она красивая: темненькая, с голубыми глазами, безумно худенькая, со скульптурными чертами лица. Будущий менеджер по туризму, любитель тусовок и чокнутая извращенка – почти каждый день Катя устраивала мне расспрос: с кем я спала и что именно мы делали. Пойти на панель ей не позволяли принципы, ха. - Ты похожа на зомби, - заметила Катя и возмущенно добавила: - Оденься! - Злоебучая зомбяка! - повторила я фразу Келли из Отбросов, накидывая на плечи шелковый халат. Главный плюс Кати – ее жизнерадостность, с ней все проблемы забываются. - Что, хочешь новых горячих подробностей? - Еще бы! - Катя повесила на вешалку пальто и помахала перед моим носом бутылкой водки. - Напьемся? - У тебя-то какой повод? - Никакого. А у тебя? - Никита, - не думая, сообщила я и убежала на кухню – сказать это я могла, лишь не смотря ей в глаза. - Мы вчера переспали.       Повисла тишина, в которой я зазвенела бокалами и тарелками с канапе: всегда лежали в моем холодильнике и исполняли роль закуски. Когда я повернулась к столу, Катя уже сидела за ним, скрестив ноги и поджав их под себя. Ее пальцы застыли на бутылке, которую она поставила на стол, а глаза неотрывно смотрели в мои. - Ты серьезно?       Я погладила подбежавшего пса и вздернула плечами. Теперь уж явно не получится убедить себя в том, что ничего с Никитой не было. - Но зачем? Как? - Катя опешила. - Он же… вы же… - Он меня заказал, понятно? Он и его дружок Артем. Не знаю, зачем им это, но это так. - я говорила четко и быстро, показывая, что не собираюсь обсуждать тему. Да и Кате, думаю, не так уж это и интересно – она всегда относилась к группе, мягко говоря, нейтрально.       Присев на табуретку у стены, я поджала ноги к коленям и налила первую рюмку. - Все правильно, - отлично, я еще не напилась, а уже начинаю мыслить вслух. - Он заплатил – я сделала. - выпив первую рюмку, я поморщилась и закусила оливкой. - Если честно, не представляю как это – встречаться. Ну, обниматься, целоваться, ходить в кино, открывать душу. - вторая рюмка. - И напиваюсь я вовсе не из-за него, нет. Я просто понять не могу – зачем? Еще он вел себя так нежно, словно мы встречаемся или типа того… - я замолчала. Встречаемся. - Все бабы – дуры, - заключила я. - И Артем прав, раз назвал меня фанаткой. Я жалкая. - Стеф, - я вздрогнула. Катя знала мое настоящее имя, но мы договорились – пока я работаю проституткой – я Стефани. - Стеф, ты не просто фанатка. - она замолчала. - И я уверена, он понял это.       Я улыбнулась. Как сентиментально. Влюбленность не идет мне на пользу. Да и просто не идет. Когда я поднялась, меня немного шатало. Улыбнувшись, я поцеловала Катю в щеку и пошла в коридор за сумкой. Голова гудела и крутилась лишь одна мысль – а если бы я не осталась на ночь? Если бы я отказала ему вчера в «сладком сне с объятьями» и ушла бы после того, как он кончил? Если бы… если бы… Но я осталась. Я осталась и позволила всему этому (чему?) зайти дальше. Всегда, черт возьми, всегда нужно уходить сразу после того, как дело сделано, потому что иначе остаются надежды, я цепляюсь за них, как за падающие камни, за которые хватаются, когда ползут по горе. От наивности хочется блевать, но мне отчего-то кажется, что это что-то значит. А если бы я ушла ночью – я бы смогла убедить себя в том, что Никита - очередной клиент. Но я не ушла.       На кухню я вернулась с чеком Артема. Хрустел в руках, как свежая купюра. Катя объедалась канапе, мучая недопитую рюмку. Достав из кармана халата серебряную зажигалку Zippo и полюбовавшись на красивый почерк Пиндюры, я осторожно поднесла огонь к краю. Бумажка вспыхнула и, пылая, начала превращаться в пепел. Глупо, конечно, но тратить эти деньги мне не хотелось. Мне ничего уже не хотелось.       С Катей мы еще полтора часа говорили, допивая водку. Говорили о чем угодно, смеялись и представляли, что Никита где-то там, недалеко, страдает по мне и молит организаторов оставить его в Москве еще на ночь. - Приятно было увидеться! - Катя крепко обняла меня. - Не вешай нос! Он просто мужик.       Меня хватило на то, чтобы кивнуть. Когда подруга ушла, я с трудом доползла до кровати и крепко заснула. ***       Опять звонок. Теперь мобильник. Проклятье. Я кое-как сползла с кровати. На удивление, голова почти не болела. На часах – пять вечера. Эван скулит, просится на улицу. - Сейчас, милый, - я почесала собаку за ухом, - Извини свою хозяйку – депрессивную алкоголичку.       Натягивая джинсы, я параллельно искала телефон. Даже не взглянув на экран, я хрипло (последствия водки все-таки остались) ответила: - Да. - Стефани? Это Никита       Я чудом не выронила мобильный. В висках стучало – Никита, Никита, Никита. Что ответить я не знала. Сознание рвало на части: радость и страх. Разум твердил, что стоит бросить трубку и выключить телефон – не стоит это продолжать, что бы это ни было, ничего хорошего не выйдет, ведь он все равно уедет, а если я сейчас отвечу – добавлю воспоминаний, добавлю боли. Но вторая часть меня (она делилась на счастье и любопытство) требовала дать ответ. Трусиха.       Мои размышления, пусть они были такими обширными, заняли не более трех секунд. Я неуверенно выпалила: - Да, это я. Сегодня я не работаю. Извините. - Я хочу увидеть Москву твоими глазами.       Кажется, ему совершенно безразличен мой ответ. В трубке послышались гудки. Эгоистичный, но обаятельный засранец.