Wrong, bad, empty.

I want to be bad, I want to destroy you, I want to move fast.

В горле саднит, под ложечкой жуткие боли. Рефлексивно сжимаясь, желудок словно горел, требуя хоть какой-то пищи. Чимин лишь морщится немного, пытается наполнить его черничным дымом. Привычка, привитая ему Шугой, играет на его стороне. Есть хочется меньше, горький вкус раскатывается на языке и отбивает желание давать организму энергию. Он знает, что так нельзя, но обычно только голод немного успокаивает его. Голова должна думать лишь о куске хлеба, но не работает. Ничего не работает. Взгляд который раз ползет за стрелкой часов. Юнги нет дома почти сутки. Ни звонка, ни сообщения. Это длится уже месяц, этот ужас длится целый месяц. Шуга пропадает сутками в клубах, а когда приходит, злой и пьяный, вымещает все на разбитом Чимине. Сбежать не получается — некуда, да и не хочется. Сердце стонет по прежнему Мину. Облачко вырывается из горла с криком, смартфон летит в стену, разбивается экран и мнется содержимое. Будто встав на место железки, будто ощутив, как позвоночник ломается, встретившись с бетонной плитой, Чимин падает на пол, обхватывает себя руками и ревет. Громко и истошно, словно это как-то поможет. Он зовет его, просит вернуться. Не хочет верить в происходящее. Он переворачивается на спину и чувствует, как глаза высыхают, словно на палящем солнце. Слезы больше не текут по щекам, но Чимин подрагивает, трясутся руки. Истерика, за это он ненавидел себя. Слишком чувствителен. Замок щелкает несколько раз, за это время он успевает добежать до кровати и спрятаться под одеяло. Словно от монстра, пришедшего погрызть любимую кость. Чимин знает, что сейчас произойдет. Он позволил этому случиться, он не находит силы противостоять. Нутро трещит по швам, Пак сдерживает всхлипы, закусив нижнюю губу. По коже бежит холодок, он чувствует пьяный, полный безумия и злобы, взгляд. — Я знаю, что ты не спишь. Подойди ко мне. — Юнги опускается в кресло и закидывает ногу на ногу, окидывает поднявшегося на трясущиеся ноги парня оценивающим взглядом. Юнги испытывает его. Гадает, сколько же еще боли он сможет вынести. И физической, и моральной. Гордость давно разорвана на куски, Мин не позволит ей собраться обратно. — Я так больше не могу, Юнги. — Чимин поднимает полные слез глаза и прикасается к его щеке. — Почему ты так поступаешь со мной? Почему ты изменился? — Потому что мне нравится приносить тебе боль. — Ухмылка растекается по тонким губам. — Ты не понимаешь, как же это приятно, видеть тебя такого… Разбитого, измученного. — Отпусти меня. Я больше не вынесу. — Даже не подумаю. — Ты убьешь меня, Юнги! — Чимин срывается на крик и хватает за плечи, но его тут же отшвыривают на пол. Честно, Шуга сходит с ума. Он не хочет любить его, эту блядь, которая отдалась ему без всяких прелюдий даже. Пак Чимин такой же, как все остальные, так почему же Юнги не может и не хочет избавиться от него? Он будто привязан к нему по рукам и ногам, а Мина это бесит до одури. За это Чимин и получает. За то, что привязал к себе, за то, что сжимает в своих пальцах тлеющее, но еще живое сердце. Звонкая пощечина горит на бледной щеке, парень подрагивает, не посмев даже вскрикнуть, а шмотки на нем разрывают на куски. Юнги слишком неаккуратен, вместе с тканью рвет тонкую кожу, она остается мелкими ошметками под ногтями. Пак как-то странно хрипит, пока нутро распирает. Юнги пытается вставить без подготовки, делает больно себе, а трясущемуся парню под ним еще больнее. Он долго сдерживался, уходил из дома, чтобы только не добраться до Чимина, не сжать его вновь в объятьях. Но итог один: он лишь сильнее хочет его, он скучал. Почему же, почему? Вопли стихают, потому что в глотку Чимина впихивается футболка. Слишком глубоко, он давится, распахнув широко глаза и заходится в неслышном крике, царапает ногтями деревянный пол. Над ухом громкие раскатистые стоны, пальцы впиваются в костлявые бедра. — Какой же ты тощий, а… Мразь. Ты урод, понял? Урод. Ты опять не ешь ничего? Я сказал тебе есть, с-сука… Последний раз толкнувшись в подрагивающее тело, Юнги падает на пол рядом с ним, дыша шумно, все еще сжимая чужое запястье. Пак же трясущейся рукой вынимает ткань изо рта, захлебываясь кашлем. Задница горит, Чимин даже подумать боится, насколько все плохо. Подняться не получается, колени разъезжаются, отдает жгучей болью во всем теле. Он тихо плачет, прижимаясь лбом к полу, а Мин закуривает, сев у стены и прислонившись к ней спиной. — Какой же ты скучный, Чимин. Даже не знаю, как еще могу тебя трахать. Ты потаскуха, знаешь? Тупая потаскуха. Ты убедишься, убедишься, сволочь, в этом. Как ты запоешь, когда тебя сразу двое разложат, а? Тоже будешь слюни распускать? А я думаю, что тебе понравится. Понравится? Ведь я уже не нравлюсь тебе, правда? Отвечай же! Не дожидаясь ответа, хватает за волосы, тянет в сторону коридора, заставляет ползти, еле поспевая. — Пожалуйста, Юнги, не надо! — Пак хватается за чужие лодыжки, прижимается к ним губам. — Не надо, не надо… — Как я сказал тебе называть меня? Что я должен сделать, чтобы ты вбил это в свою тупую голову?! С размаху бьет в бок, заставляя Чимку сжаться в клубок. С пухлых губ слетает жалкое и хриплое «Шуга», он получает еще раз. — Прошу, я не вынесу! Пак видит, что Юнги обезумел. Видит в широких зрачках, по искаженному в улыбке психа рту, по трясущимся рукам. — Нет, ты вынесешь. Ты ведь все вытерпишь, правильно? Ты ведь любишь меня, Чимин-а? Любишь?! Грязная шлюха, завтра я тебе покажу… Мы увидим, что еще ты сможешь вынести. Шаги обрываются у входной двери, и Пак тянется к ней рукой.

***

На следующий день никого не появляется. Глядит на часы — пол первого. Обычно он возвращается вечером. Нет, того, что будет вечером, он не переживет. Слезы гразом катятся по щекам, он вдруг вспоминает Хосока. Почему он не ищет его? Неужели оставил на растерзание Юнги? Чимин с трудом на ноги встает, а боль не утихает, импульсами по всему телу разносится. Он плетется в ванну, где выкручивает кран, пуская в едва потрескавшуюся ванну холодную воду. Она бежит быстро, капли ударяются о бортики с бешеным ритмом. Пак морщится, потому что ему кажется, что от этого звука его черепная коробка крошится вдребезги . Ему кажется, что он легко сейчас может упасть, слегнув в обмороке. Сколько уже не ел? Черт знает, но когда-то чуть пухлое аппетитное тело сейчас до того тощее, что Шугу самого перещеголяло. Он устал от всего. Он слабый слишком, больше не сможет. Пак принимает решение, он унесется далеко от всего этого. Так далеко, откуда никто не достанет. Может быть, там Шуга будет любить его? Может быть, так он сможет поесть? Тело погружается в наполненную до краев ванну, вода течет за бортики, затопляя крохотную комнатку, а Чимка содрогается от холода. Губы окрашиваются в фиолетовый, а лицо будто синеет немного. Руки трясутся. Страшно немного. Он уходит с головой под ледяную воду, задержав дыхание, а потом отпускает воздух в воду пузырьками. Почти как выдыхает черничный дым. Даже ощущает его на губах, господи, как же давно он не целовал черничных губ. Шуга не позволял. Ему вдруг мерещится, будто он в океане, совершенно один, бьется под толстым слоем льда. За ним едва различимый силуэт и, приглядевшись, он различает в нем Юнги. Его лицо так близко, он наблюдает за тем, как Чимин стучит кулаками по льду, желая выбраться, но не помогает. Посмотрим, что еще ты сможешь вынести. Шуга улыбается, глядит прямо в глаза, лед вдруг становится прозрачным, исчезает, но Чимин все равно выплыть не может, болтает руками и ногами беспорядочно, а глотка начинает гореть, пожар бежит по легким. Распахнутые в ужасе и страхе губы не находят кислорода. Пальцы впиваются к края ванны, удерживая трясущееся тело под ледяной водой. Раз, два, три. Квартира погружается в мертвую тишину.