Stockholm syndrome

Дверь открывается, и наши взгляды обращаются на нее. По ногам мгновенно пробегает мороз, запущенный с улицы. — Ну что? — не смея двигаться, спрашивает Джейн с нотками надежды, будто это не она час назад уверяла, что затея Джека не имеет смысла. — Вариантов нет, — без тона эмоций в голосе, шумно выдыхает и машинально оставляет куртку на вешалке. — Только сделка. В такт словам мужчины свет погасает и тут же загорается. Джейн переводит взгляд на окно и громко сглатывает накопившийся в горле комок. — Сколько у нас времени? — не отрываясь от окна, спрыгивает со столешницы. Прослеживаю за направлением ее взгляда, и вдалеке замечаю неестественно тощую и высокую фигуру мужчины. На его белом лице нет глаз, губ, носа… Лишь очертания. — До рассвета, — фраза, брошенная Джеком, обрушивается, будто внезапно вылитое ведро ледяной воды. Одно дело, когда ты боишься неизвестности, другое — видеть угрозу и четко знать, когда то самое неизбежное случится. Знать и считать минуты — хоть впереди и несколько часов — до рассвета. Если раньше я готова была наблюдать его от первых лучей сонного солнца из-за горизонта, искать каждый раз новые описания возникающим от явления на небе мазкам, вдохновляться и заряжаться энергией, зная, что впереди еще целый день и целая жизнь… Скажи мне кто-то несколько дней назад, что я буду мечтать отсрочить любимое время суток любой ценой, я бы рассмеялась в лицо этому идиоту, а теперь этот идиот я. Рука непроизвольно касается горячей мужской ладони, цепляясь, будто за последнюю надежду. Не думая больше ни секунды, смотрю в любимые глаза цвета самой беззвездной ночи, в голове проговаривая одно: «Пусть эта ночь никогда не кончается». На лице без слов отражаются каждое из чувств, включая страх, от которого глаза бегают из стороны в сторону, боль, которая выливается тонкими солеными дорожками, и любовь, без которой я бы в ужасе билась в истерике, оказавшись тут при других обстоятельствах. За спиной щелчком зажигалки Джейн, до сих пор не издавшая ни звука, обозначает свое присутствие. Кивок от мужчины в ее сторону — какой-то понятный им жест — и мы оставляем ее наедине с жутким видом сгущающихся сумерек.

***

С дверным хлопком притягивает к себе, позволяя уткнуться лицом в кофту, что по дороге сюда впитала в себя морозных запах и сигаретный дым. Обхватываю мужской торс руками, будто от того, как сильно смогу его сжать, зависит время, отведенное оставаться вместе. Представить не могла, что копившаяся все это время обида с примесью ревности испарится также мгновенно, как появилась. — Несмотря ни на что, — мой голос слегка дрожит, поэтому делаю паузу, чтобы сдержать очередную волну эмоций, — я не жалею, что ты вернулся, — плохая попытка сдержать слезы быстро проваливается, и я уже шмыгаю носом. — На все это получилось посмотреть по-другому, так, как ты видел… Хоть и не до конца, — Джек пытается перебить, но я продолжаю: — Теперь я понимаю тебя чуть лучше. Это важно было сказать, знаешь? Важно… Поджимаю губы и задерживаю дыхание, будто вместе с тем удастся сдержать слезы, часть который уже впитала теплая мужская кофта. — Нэл, — начинает тихо, будто убедившись, что закончила свою мысль, — для тебя все останется также. Последние слова звучат как то, что хочется услышать. Только в голосе все та же сталь. Для меня все останется также. Допускаю в голове одну гадкую мысль: просить его обещать приходить, быть рядом… Вот только требовать сейчас такое будет эгоистично. — А для тебя? — спрашиваю, хоть и услышать ответ сейчас страшнее всего. Молчание становится осязаемым, тягучим и бесконечным. Джек утягивает за собой на кровать, и я прижимаю голову к его груди, слушая размеренное дыхание. — Для меня все изменится, — привычный ровный тон, не выражающий ни одной эмоции. Он говорит это не сразу, он долго думает, явно представляя, что ждет дальше, с рассветом. Он не говорит, что согласится на сделку. Не говорит, что откажется. Черт возьми. Он из всего выбирался, выживал. И сейчас сможет. Это же мой прокля́тый соулмейт. — Это наша последняя ночь? — вместе со словами сжимаю кофту в руках так сильно, чтобы почувствовать боль от впивающейся ткани, будто это поможет переключиться. Сильные мужские руки обнимают крепче, а сухие губы касаются лба. — Ты единственное хорошее, что со мной случилось, и ни один демон до тебя не дотянется, — игнорируя мой вопрос, отвечает на то, что волнует лишь его самого сейчас. От внезапного откровения дыхание слегка сбивается и слова больше не нужны. Мои губы находят его и мягко накрывают. Момент, в котором сталкиваются два мира. Нежность вперемешку с отчаянием, невысказанная страсть и боль неизбежного. Мужские руки хаотично скользят по телу, на что в ответ запускаю одну руку в его жесткие волосы и надавливаю, углубляя поцелуй. Закидываю ногу на бедро Джека, стараясь быть ближе, и аккуратный поцелуй становится рваным и жестким. Больно прикусывая губу в попытке показать силу своих до сих пор невысказанных чувств, слегка ее оттягиваю и вновь прижимаюсь губами. Хаос, происходящий вокруг, мир, в котором мы находимся — все пропадет, оставляя нас впервые по настоящему наедине друг с другом, без обстоятельств вокруг, без мыслей и последствий. В какой-то момент паузы между касаниями становятся длиннее, а сами поцелуи — короче. Мужчина в последний раз нежно прижимается губами к моим и увеличивает расстояние, видя сейчас, кажется, меня насквозь, услышав в моих действиях все невысказанное отчаяние. Этот жест кажется прощальным, и объятия становятся почти болезненными. В нем ответ на мой вопрос, ответ на который я услышать сейчас не готова, но вынуждена принять.

***

Сероватый свет касается пространства под дверью, вырывая из транса вместо сигнала будильника. Ночь, прошедшая в тишине, запомнится надолго. Встаем почти синхронно, для чего-то Джек заправляет кровать. Обыденно и как-то машинально, как почти все, что он делает последние сутки. Поднимаю черную медицинскую маску и, развернувшись в узком пространстве, оказываюсь вплотную к мужскому телу. Аккуратно поднявшись на носках, надеваю маску, что мгновенно скрывает любимые черты. С нотками заботы расправляю складки ткани, будто от внешнего вида Джека еще что-то зависит, будто это действительно важно… Большая ладонь задерживается на моей шее, и Джек на доли секунды прижимается своим лбом к моему, прикрывая глаза и делая глубокий вдох. — Позаботься о себе, — проговаривает негромко и, аккуратно отстранившись, направляет к выходу из комнаты. Слова, наполненные свинцом, водружаются на мои плечи — теперь это моя ответственность. — Постарайся не сдохнуть, — раздраженно рыкнув, отпускает и почти бесшумно удаляется в сторону открытого окна. И эти слова даются ему легко, а я чувствую себя словно опустошенной. Холодный воздух декабря ударяет в лицо. Кажется, этот день самый морозный за последние несколько зим. Серые лучи солнца не пробиваются через густые облака, и единственное, что выдает окончание ночи — бледно-желтый круг без четких контуров, возвышающийся над горизонтом.

***

В квартире встречают родители, на чьих лицах тревога сменяется облегчением, а следующие дни нарезаются кадрами — расспросы близких, бегающий по свежему снегу Принц, последствия праздника на улицах города, звонки руководителя, ночь, день, утро. Центр мыслей — единственный человек, остальное — мелкие проблемы, на решение которых сейчас нет сил. Боль и приглушенные мягкой подушкой крики. Апатия и снова по кругу. В глазах Нелли не горит надежда, даже не тлеет. Все вернулось к тому, на чем закончилось — обрушенный в один миг мир, в котором безликий отбирает любимого человека, как когда-то руками Граффити отобрал Крис. Только сейчас больнее в разы, когда мотивация Джека ей полностью понятна, когда он наконец чувствами поделился открыто и показал, какую важную часть жизни она составляет. Показал, на что идет ради ее безопасности. Мрачные паутины осознания, что тянутся одна за другой, постепенно обездвиживают, мешая заниматься обычными делами. Только в этот раз никто не придет, чтобы отвлечь, как делала Крис, чтобы встряхнуть, как удавалось Джеку. Открытая рана от разрыва с родственной душой не перестает ныть, а скорее гниет, заставляя заживо гнить и Нэл.