Stockholm syndrome

После задания метка безликого на плече начинает сначала нагреваться, после — сильно жечь. Происходит это нечасто, но если проигнорировать призыв, закончится все не одним переломом, поэтому, недолго сопротивляясь, мужчина направляется к обусловленному месту. Выжженная в идеальной форме круга поляна, чуть прикрываемая макушками высоких деревьев, в глуши густого леса слабо освещается лунным светом. Облокотившись на ближайший ствол, Джек погружается в свои раздумья, готовясь к неопределенному времени в ожидании нового поручения — безликий не выносит опозданий, но любит заставлять себя ждать. Среди деревьев краем глаза становится заметно какое-то движение, а через считанные секунды посреди поляны оказывается небольшая картонная коробка. Ни одним движением не выдавая страха или напряжения, подходит ближе и открывает странный презент, который по внутренним ощущениям не сулит ничего хорошего. Внутри — тонкий черный браслет, который на открытой мужской ладони кажется совсем миниатюрным. На нем — капли засохшей крови. В голове ураган предположений, но только одно заставляет с силой сжать в руке браслет, а после — нежно коснуться губами в надежде, что все не так однозначно. Под ребрами разгорается самое настоящее пламя, затмевая холодный рассудок худшими из вариантов. Это провокация, чтобы мужчина, пытаясь найти соулмейта, нарушил договор и тем самым развязал руки безликому? Или в самом деле с ней происходят сейчас те вещи, которые он заставляет их делать на заданиях, формально не нарушая сделку? В крайнем случае, ее уже нет в живых. Браслет точно снят с ее руки, кровь вероятнее тоже принадлежит девушке. Невозможно перестать думать об этом, когда пожертвовал всем, лишь бы с ней все было в порядке. «Нужно проверить, осторожно убедиться…» — уговаривает себя, совершая в этот момент либо самую большую ошибку в своей жизни, либо выбирая лучшее решение, что не даст умереть той, ради которой сам заключил сделку на вечное рабство. — Почему ты можешь исчезать и врываться, когда заблагорассудится? — металлическим холодом слова въедаются в стены, и она сглатывает, сама от себя не ожидая такого тона. — Что толку задавать тебе этот вопрос, если ты сбежишь от ответа, как всегда это делаешь? — перебивает, не позволяя проронить ни слова. — Родственная душа не та, кто будет принимать тебя любым, — нагло врет, зная, что это не про нее, — а та, ради которой ты готов на все. — Опирается обеими руками на столешницу. — А что бы ты ни делал, — каждое слово пропитано ядом — такой концентрации, чтобы не пришлось самой убирать мои руки, обнимающие ее с необъяснимой нежностью, — ты делал для себя.

***

Лужа крови посреди ее комнаты, полной записок безликого, окончательно дала понять, что случившееся с ней — не просто легкая провокация. Его вспыльчивая, но всегда заботливая и хрупкая Нелли серьезно ранена и нуждается в нем. Нельзя оставить все как есть, надеясь на хороший финал. Выводы сделаны, и окончательное решение принято, чего бы оно не стоило. Найти ее не составило сложности — Джек знает город, в который ее увезли родители, дом, где они живут и куда регулярно стали ходить, то и время встречаясь с полицией. В этом городе всего пара мест, куда Нелли могли вывезти, и только одни вариант, чьих рук это дело. Богом забытое место неиронично располагается близ очередной лесополосы. Незавершенная стройка — какой-то благотворительный проект, чье финансирование приостановили еще в начале двухтысячных — находка для маньяка. Джек быстрым шагом обходит каждое из помещений первого этажа и, обнаружив на перилах лестницы, ведущий в подвал, кровавые разводы, понимает, что на верном пути. Ребра разрывает от того, как сильно начинает сердце перекачивать кровь — там может быть что угодно. С одной стороны, увидеть Нелли будет облегчением, с другой — кто знает, не слишком ли поздно мужчина ее нашел. Подсвечивая себе путь по подвалу небольшим, но мощным ручным фонариком, наконец доходит до последнего помещения. Если и за этим поворотом окажется пусто, он ошибся. Хорошо это или плохо… Тихий звон цепи и в такт ему полный отчаяния, едва уловимый, женский стон нарушают тишину. Мужчина ускоряет шаг, аккуратно наводя фонарь в сторону источника звука, и в самом деле, в углу, прикованная к железной балке одной рукой, обнимая руками колени, ждет его милая Нелли. Опускает фонарик на пол, чтобы полностью осветить помещение, и рывком оказывается рядом. — Нел… — облегченно выдыхает, опускаясь на колени рядом с ней. Осторожно прикасается к холодной щеке и переводит взгляд на рану на животе — та еще немного кровоточит, хоть девушка и сняла с себя футболку, стараясь как-то остановить кровь, крепко прижимая ее к ране. Джек, не думая, снимает толстовку, помогая Нелли одеться. — Сейчас я что-нибудь придумаю. — Джек… — шепчет, будто из последний сил, поднимая перед собой руку и смотря ему куда-то за спину. Не сразу поняв, ласково перехватывает ладонь девушки и прижимает замерзшие тонкие пальцы и своей горячей щеке, перед этим оставляя на них легкий, полный нежности, поцелуй. — Он зд… — голос срывается, и Нел глухо стонет, хватаясь за рану, но этого хватает, чтобы паззл в голове Джека сложился. Мужчина встает перед ней, полностью закрывая собой, вот только перед ним появляется не один, а сразу два соперника, против одного из которых шансы не то что малы — их нет. Безликий силуэт закрывает высокий дверной проем, а Граффити пока остается в тени, в противоположном от них углу. — Сделка разорвана, — эхом отдается в головах каждого из присутствующих низким мужским голосом, будто звук идет из старого радио с множеством помех. — Убьешь ее — сам останешься жив, как это сделал Граффити. — Нет, — твердый и жесткий однозначный ответ без раздумий. И Джек, не теряя ни секунды, бросается на безликого.

***

Бесконечная слабость не дает и шанса на сопротивление, когда грубым рывком за волосы убийца моей подруги запрокидывает мою голову на себя, и тупое лезвие больно рвет тонкую кожу шеи миллиметр за миллиметром. Рукой хватаюсь за холодный нож, надеясь отсрочить момент, выиграть для Джека хотя бы немного времени, только руки от слабости совсем не слушаются. — С тобой совсем неинтересно, — касается мочки губами, произнося это только для меня, обозначая, что следующее движение совсем без усилий оборвет мою жизнь, что и без того цепляется за этот мир совсем уже тонкими паутинками. Граффити перехватывает мою свободную руку, и следующее выверенное годами движение уже не дает вздохнуть, остаются лишь попытки ловить ртом воздух и бессмысленно упираться ногами в бетонную стену, захлебываясь собственной кровью. В голове возникает недавняя сцена… — Это наша последняя ночь? — вместе со словами сжимаю кофту в руках так сильно, чтобы почувствовать боль от впивающейся ткани, будто это поможет переключиться. Сильные мужские руки обнимают крепче, а сухие губы касаются лба. — Ты единственное хорошее, что со мной случилось, и ни один демон до тебя не дотянется, — игнорируя мой вопрос, отвечает на то, что волнует лишь его самого сейчас. От внезапного откровения дыхание слегка сбивается, и слова больше не нужны. Мои губы находят его и мягко накрывают. …когда руки безвольно опускаются, а веки, не слушаясь, остаются открытыми, навечно запечатлев, как мужчина, что дал обещание, обрывает жизнь безликого существа, а после — переключает свой взгляд на мелькнувшего в дверном проеме мужчину, мгновение назад оборвавшего мою жизнь. Крик, полный невысказанных чувств и бесконечного отчаяния, тонет в бетонных коридорах.

***

Хрупкое женское тело в безразмерной кофте кажется еще меньше в мужских руках. Откинутая назад голова с перерезанным горлом, колени, покрытые свежими ссадинами, и одежда, пропитанная не успевшей остыть кровью — последствия чьей-то игры в жизнь. Джек, не проронив ни единого звука больше, уверенно идет вперед, совсем не разбирая дороги. Его долг вернуть тело родителям — она бы этого хотела. Неважно, что его руки сейчас в той же крови, а лицо распухло от полученных ссадин. Неважно, как ребра нестерпимо болят и вероятно несколько переломаны. Неважно, что будет дальше. И снова… Снова все повторяется. — Мама! Папа! — неконтролируемые слезы горячими дорожками омывают лицо мальчика, и увиденное немного плывет перед глазами. Он подбегает к кровати, машинально вытирая слезы рукавом и останавливаясь в полуметре, не смея подойти ближе. Кричит, что есть сил, истерично и протяжно. — Я найду тех, кто сделал это! — детский голос, больше похожий на животный рык, не перестает заполнять безжизненную комнату. — Я убью их, мама, я клянусь! — его тело неистово дрожит, а небольшие хрупкие ладони сжимаются в кулаки. Боль, пронзающая его мысли, перерастает в физическую, словно в маленькое сердчишко втыкаются сотни раскаленных кинжалов. — Я убью, папа, убью самым болезненным способом, который смогу придумать! — и он совершенно без сил падает на колени, ни капли не отдавая отчет тому, что говорит. Мерзкое чувство где-то в районе ребер, будто кто-то скребется острыми когтями, словно сейчас разорвет изнутри, из-за чего хочется бесконечно кричать, не сдерживая несмотря ни на что, но по итогу Джек позволяет себе лишь слезы. Слезы, стекающие по щекам горячими полосами, и тихие всхлипы в грязную наволочку подушки, в которую он со злостью вцепился зубами. Казалось, после этого парень ничего больше не чувствовал, но сейчас слабость вновь заполняет его тело, мысленно откатывая жизнь назад, в день, когда впервые довелось потерять. Потерять то самое важное, благодаря чему хватало сил жить, игнорируя упреки в сторону его, словно залитых смолой, пугающих черных глаз. В день, когда ему было лет пятнадцать, когда жизнь потеряла смысл, превратившись в жестокое выживание. Каково это, чувствовать, что твоей семьи больше нет, монстр?