Неделимое

-1-

— Ну же, Лея, постарайся, — уговаривает Скайуокер, и вид у него до того измученный, что ей даже становится стыдно тратить бесценное время джедая на такие мелочи. Безуспешные, к тому же: она уже добрый час пытается сдвинуть хоть один из массивных камней вокруг или ощутить частицу того, что так ярко описывает Люк. Жизнь, смерть, состояние перехода, полный вакуум и насыщенный воздух, холодный свет космоса и жар трансформирующейся в сверхновую звезды — она чувствует только его внимательный взгляд, направленный на нерадивую ученицу. По лицу его пробегает тень усталости и недовольства — Люк явно не может понять, что не так. Он пытается объяснить ей, как может, пытается показать, припоминает все те моменты, когда видел в ней движение Силы, но он явно не мастер Йода и даже не Оби Ван — найти изъян в собственной учебной программе он не способен, но настойчив в своем решении учить ее по-другому. Заставь он ее бегать по пещерам и поднимать звездолеты со дна, с чем она, конечно, справится, потому что принцесса не пасует перед трудностями, только потратит время — он искренне так считает. — Как могу, — огрызается Органа, ощущая, как ноют от непривычки затекшая спина и ноги — кажется, медитация не будет ее любимой джедайской практикой. Ей немного обидно, что у нее, схватывающей все налету, одаренной, умненькой, не выходит, но еще больше ей обидно от этого взгляда: она что, утомила его? Когда они впервые встретились, необъятные и неисчислимые четыре года назад (всего лишь четыре года, с ума сойти — как будто вечность прошла), Скайуокер с трудом мысли в кучу собирал в присутствии принцессы Альдераана, а теперь и лишнюю минуту ей не выделит?! Впрочем, Лея знает, что у него нет этой минуты: одному джедаю не справиться со всеми угрозами Галактики, а Люк старается день и ночь. У Силы на него большие планы, у тех, кто навсегда слился с этим вечным потоком, тоже, — Лею, по правде, немного раздражает, что мертвые не остаются мертвыми, и меньше всего ей хочется однажды вновь встретиться с Энакином Скайуокером, — и Люк не позволяет себе даже кратковременной передышки и развлечений со старыми друзьями. Хан, ничего не смыслящий во всей этой новой и дивной «джедайской фигне», не понимает и временами даже обижается, с яростью заталкивая в грузовой отсек «Сокола тысячелетия» добытые для очередной разоренной планеты блага; у Леи такого права нет — она имеет все шансы понять. И поэтому, когда Скайуокер предлагает ей научиться управлять собственной Силой, этим странным наследством от общего родителя, она с охотой соглашается. Органа испытывает любопытство, но еще ей кажется, что она, пусть пока и не знает как, сможет помочь ему в этой долгой и утомительной миссии — быть последним, даже последним из первых, задача не из самых приятных. — А ты не можешь мне помочь? — с надеждой и легким желанием смухлевать, подцепленным, наверняка, от неуемного контрабандиста, спрашивает Лея. В конце концов, все ее предыдущие моменты триумфа, когда она ощущала Силу, были тесно связаны с присутствием Люка, с его мыслями. — Может, я ничего не могу, потому что не привыкла делать это одна, и не знаю, на что опираться, — ее размышления вслух, кажется, вгоняют джедая в еще большую тоску. Он заметно мрачнеет, если возможно помрачнеть еще больше (Лея и не помнит уже, когда он в последний раз был беззаботен), словно оказался в безвыходном положении, и нехотя идет ей навстречу. — Не гарантирую, что сработает, — предупреждает Скайуокер, заходя ей за спину. — В жизни никого не учил, — в очередной раз напоминает он, и принцесса, не видя его лица, выбирает верить, что это неуверенность того девятнадцатилетнего мальчишки с Татуина — он бы как раз мог сказать что-то подобное. А затем улыбнуться одному ему доступным мыслям и сделать то, чего никогда раньше не делал. Люк на зависть хорош в «любой неведомой фигне», как однажды замечает Хан; Лея, награждая героев Альянса, скромно зовет его первопроходцем. Руки Люка ложатся ей на плечи, и Лея, выпрямив спину и сделав глубокий вдох, закрывает глаза. — Я попробую тебя направить, а ты ищи собственную точку опоры, — его спокойный голос растворяется в чем-то несоизмеримом, охватывающем все ее существо. — Да ты и так здесь, — напоследок успевает вставить Лея, прежде чем становится всем.

***

— Да ты и так здесь, — отвечает Лея, и Люк испытывает острое желание убрать руки и закончить на сегодня. Но он опаздывает с этой мыслью, чувствуя, что у Органы наконец-то получается нащупать Силу. Воздух вокруг мелко подрагивает, распадаясь на молекулы, и вся жизнь делится на составляющие: маленькая голубая птичка взлетает с соседнего дерева, и джедай ощущает, как вибрирует воздух под ее крыльями, в соседней деревне дети разводят большой костер, и пламя согревает ему руки, где-то за много миллионов миль скрежещет, вращаясь на своей оси, газовый гигант — Лея в восторге размыкает губы. Люк понимает, что сейчас они едины, что их прибило к друг другу потоком Силы, и старается хотя бы секунду не думать о ней так, чтобы ненароком не дать ей увидеть эту часть его мыслей. Эта нежность, которую он ощущает с тех самых пор, как впервые увидел ее голограмму, услужливо подсунутую доброжелательным R2D2, на Татуине — Люк не совсем понимает, как ему теперь заставить себя относиться к ней по-другому; например, как к кому-то, с кем он мог бы расти, играть и учиться, кого бы он знал всю жизнь и до последней родинки, кто бы был ему родным. Родным не как Лея, понявшая его с первого взгляда, ощущающая его боль как свою собственную, отзывающаяся на малейший зов, дающая поддержку, уверенность и нежность, с которыми он так редко сталкивался. Нет, определенно не как Лея, но так, чтобы он чувствовал эту кровную связь близнецов не на уровне потока Силы, в котором, он успел отследить, они существуют неделимо и цельно, а на уровне инстинктов. Чтобы раз посмотрел — и понял, что она тебе сестра. Люк, к своему отчаянию, не понимает этого и сейчас. А в тот раз, когда она целует его впопыхах «на удачу», — этого мгновения ему достаточно, чтобы ощутить, как поднимаются, наэлектризованные, волоски на затылке, как разрядом проходит по телу от мысков до макушки, будто устремленная в землю молния, импульс Силы, как от легкого, невесомого и быстрого поцелуя кислорода делается недостаточно на всей имперской станции, — в тот раз и тем более. Он тогда понимает все, что угодно: что она — бесконечные, вытянутые звезды в чернильной густоте гипер-прыжка, что она — сухой и знойный, но алый и слепящий рассвет на Татуине, что она — приоткрытая дверь в вихрастый, неспокойный и мощный поток Силы, — но мысли, что Лея ему сестра, не возникает даже в бессознательном. Он просто радуется как ребенок, когда ему, в пылу ссоры принцессы с контрабандистом, достается и второй поцелуй, крепкий, как удар Бена Кеноби, возмутительный, как восстание Альянса. Третьего поцелуя Люк не помнит; он помнит ее аккуратные, нежные ладони, перехватившие его под плечи с рук Лэндо, бережный шепот, успокаивающие поглаживания по голове; смазанное прикосновение ее губ ему заменяют проклятия в адрес бывшего учителя, утаившего правду, собственное отчаяние от признания ситха, затуманивающая сознание боль в правой руке, — все то, что ни за что и никогда не сможет заменить ему поцелуй Леи. Поцелуй на Тьму — неравноценный обмен, в котором Тьма обязательно проиграет. Скайуокер решает, что его вынужденная амнезия к лучшему: первые два можно списать на случайность, за третьим он был бы вынужден признать закономерность. До сих пор, как девятнадцатилетний мальчишка в тот день, при мысли об этом он испытывает приятное смущение. А затем пытается взглянуть с позиции мудрого джедая, которым он теперь, к своим двадцати трем, конечно, успел стать — как же иначе? Он заглядывает в себя, честно пытаясь отыскать там сожаления и порицания, но находит лишь ввергающие в уныние угрызения совести — где-то в трезвом сознании повзрослевшего джедая сидит закрепленная на бумаге мысль, что так нельзя. Где-то глубоко внутри Люку наплевать. Наверное, какой-то его части до сих пор девятнадцать, раз он не осознает таких простых вещей. Тот татуинский мальчишка внутри, оторванный от мира и посвятивший всю юность ферме и гонкам на «Скайхоппере», вдруг резко узнавший, как широка может быть вселенная и как способно будоражить сознание присутствие другого человека, не совсем понимает, почему он это чувствовать не должен; джедай, которым он стал через четыре года, точно так же не понимает, какой силой это чувствовать обречен. Этот джедай теперь уже хорошо ориентируется в лабиринтах верного и неправильного, светлого и темного — в лабиринтах Силы. Но, подобно наконец-то вырвавшемуся с пустынной планеты мальчишке, он все так же совершенно беспомощен, когда дело доходит до всего остального: людского, мирского, социального. Он, последний, владеет тем знанием, что родило вселенную и создало жизнь, а в том, что знают тысячи — дурак, профан, недоучка, дефективный. Во всяком случае, в этом Люк пытается себя убедить, обнаруживая эту маленькую патологию. И тогда мальчик без роду, без племени и герой Альянса, живое воплощение Надежды, единодушно и предательски объединяются: из глубин возмущенной души поднимается презрительное высокомерие. Кто они, эти все, придумавшие свои идиотские правила, загнавшие свободного мальчишку, очарованного свалившемся на его голову существом, в рамки придуманной до него морали; кто они, чтобы говорить ему, способному ощутить зарождение и конец жизни, что верно, а что — не подходит? Разве ему, сохранившему человечность и стремящемуся помочь другим даже на пустынной планете в засуху, не лучше знать про «плохо» и «хорошо»? Разве ему, лишь мыслью заглядывающему в самые дальние уголки вселенной, не виднее? И от этого превосходства над мнениями миллиардов, от секундной убежденности, что он волен поступать так, как ему того хочется, от уверенности, что знание Силы само по себе дает ему преимущество, делает его значимее и лучше прочих, на мгновение Люк, единодушный в своем прошлом и настоящем, становится кем-то третьим — пальцы его уверенно и крепко сжимаются на плечах Леи с отчетливым желанием обладания, бесконтрольным, сумасшедшим, темным… С этой тьмой он уже знаком — Скайуокер понимает это в ту же секунду, как этот уверенный поток накрывает его с головой. Где-то на периферии мелькает сон, не похожий ни на прошлое, ни на настоящее. Он отчетливо видит, как световой меч, призванный охранять мир, в его руках становится разящим и безжалостным, как джедайскую форму сменяет черная накидка ситха, как милосердие и жизнь умирают в его сердце, уступая место бесконечным амбициям, разрушению и силе, но более всего — жажде. Он отдергивает руки (пальцы его совсем белые от крепкой хватки), в ужасе делает несколько сбивчивых шагов назад, и Лея, лишенная поддержки, разрывает связь — едва оторвавшиеся от земли булыжники с грохотом возвращаются на свои прежние места, а принцесса, чуть напуганная (ему остается надеется только, что шумом, а не его больно впившимися в хрупкие плечи руками), поворачивает к нему лицо. — Только что я почувствовала… — замешкавшись, говорит она. И не смеет продолжить, потому что, не освоившаяся еще, совершенно не уверена, что именно это было. Чье это было. И было ли вообще. — Это только выглядит просто, но на деле одной тренировкой не обойдешься, — отвечает Люк, стараясь казаться мудрым и совершенно не понимающим, чтобы потом Органу проще было убедить в полной несостоятельности ее видений. Ему кажется, что этот хитрый маневр придумал тоже тот, третий. Тьма, сидящая в нем, как и в любом другом, но не достигающая и размеров зернышка фарр*, с высоты своего безмерного опыта, если бы джедай мог к ней прислушаться, сказала бы другое. Видавшая виды и все мотивации, на которые способны существа Галактики, она заявила бы под расписку: если что и может привести подобного ему человека на Темную Сторону, то это вовсе не амбиции, жажда власти, страх и общественное мнение, и уж тем более — не любовь, которую он так некрасиво принижает и принимает за незначительное помутнение, патологию, но бесконечные угрызения совести, стыд, подпитываемый принесенным с Дагобы знанием и заботливо культивируемый. Физическая потеря близкого может ввергнуть джедая во тьму, — потому у джедаев старого порядка и не водилось связей вне Ордена, — тому сотни примеров в прошлом и тысячи в будущем, но куда более опасно потерять того, с кем все еще можешь быть в этом мире, из-за собственной глупости и внешних обстоятельств. Тьма хорошо знает, на что способны сожаления. — Пойду поймаю что-нибудь на ужин, а то мы помрем тут с голоду, — добавляет Люк, вспоминая про существование материального мира — они не ели, кажется, с утра, с тех самых пор, как Лее пришла в голову занимательная идея потренироваться со световым мечом; она смогла активировать его и даже укоротила какой-то куст, но ничего более впечатляющего с первого раза не вышло, и все оставшееся время Скайуокеру пришлось доказывать упрямой принцессе, что оружие не сломанное. Несмотря на то, что она только что сделала, Лея не выглядит довольной или хоть сколько-нибудь удовлетворенной. — Лея, — со вздохом окликает джедай, даже не предпринимая попытку себя остановить, — без толку, — и ловит ее осмысливающий взгляд. — Это всего лишь один день. Силу нельзя заставить работать на себя, можно только научиться к ней взывать. Ты вскоре поймешь. И тогда даже эти валуны не будут тебе препятствием. — Губы, отвыкшие от этого упражнения, сами собой складываются в улыбку, когда Органа послушно кивает, впитывая все то, что он ей говорит, а после — улыбается, стирая с лица малейший признак расстройства. Люк, вдруг преисполнившийся уверенности, задорно подмигивает и делает несколько шагов от нее, не поворачиваясь к ней спиной, пока не доходит до ближайших деревьев и, как какой-нибудь фокусник, развлекающий владельцев планет с шахтами, исчезает за ними.

***

Люк, проникнувшийся вдруг детским задором, скрывается за деревьями, Лея, довольная этой переменой, провожает его взглядом и внимательно прислушивается к своим ощущениям: по непонятной причине у нее саднит над ключицами. Сдвигая широкий воротник скромного джедайского одеяния, она с удивлением обнаруживает четыре овальных синяка на правом плече и столько же — на левом, и наверняка, пятые красуются на спине, в районе лопаток; что это — следы от пальцев, догадаться несложно. Как и то, кто их нанес: свежие на светлой, тонкой коже, они только наливаются фиолетовым, грозят к завтрашнему дню стать ультрамариновыми. Ее как-то даже не удивляет, что они там, но зато она совершенно не способна понять, как могла не ощутить хотя бы давления, если не боль. Впрочем, будучи там, в потоке Силы вместе с Люком, она ощущала так много всего, от цветения растений вокруг и смешивающихся между собой слоев почвы до зернистости атмосферы над головами и движения звезд вокруг планеты — может, у нее просто не осталось на себя ощущений? В какой-то момент, который Органа, увлекшись, беспечно проморгала, даже всего этого не стало: остался только Люк, отдельный и вместе с тем единый с ней и со всей жизнью. На мгновение, подобное вспышке света, она стала им, а он — ею. И тогда Лея уже не могла отличить свое от чужого, разобрать внешнее от внутреннего, ведь не осталось ничего из того, чтобы не принадлежало ей. Все слилось в один долгий, вечный поток, и она вдруг ощутила непреодолимое желание остаться в нем навсегда. А затем она снова его ощутила, Люка, но теперь по-другому: он был отделен от нее, но Лея все равно не могла с уверенностью сказать, кому принадлежало то, что было после. Как не смогла бы объяснить и то, чем оно было. Утомительная, яростная, неутолимая жажда, заставляющая хрипеть и задыхаться в попытке глотнуть из живительного источника. Наверное, в этот самый момент она должна была бы ощутить боль и страх — может, Люк почувствовал именно их и поэтому оставил на ее плечах отметины. Но боли не было, и единственное, чего испугалась Лея — того, что все так неожиданно закончилось. Скайуокер оборвал связь, и все их труды обрушились валунами на землю, потому что без него она не была способна проделать что-то подобное. Это могло бы быть обидно, будь это ее единственный шанс, но принцесса точно знает, что первому из последних джедаев не пристало останавливаться на полпути: Люк обязательно ее обучит, чтобы она могла ощутить это еще раз. Силу, единство всего сущего и его как саму себя. ____________________________ *ягоды, считавшиеся деликатесом во всей Галактике.