Неделимое

-2-

— Сын, — непривычно человеческий голос Энакина Скайуокера разлетается по пространству скромной хижины, в которой снова, как и много лет назад, есть хозяин. Энакин чувствует возмущение Люка внезапным визитом, чувствует, что ему не до него — именно поэтому он и должен здесь быть. Ему кажется, так будет правильно. Ему кажется, это к лучшему. — Я знаю, что тебе нелегко, — он не слишком понимает, как должен разговаривать с собственным ребенком, который взрослее и порядочнее, чем в самых его смелых фантазиях, — но правильные поступки… — Тебе ли меня наставлять? — лишь слегка подрагивающим голосом, от ярости, обиды или страха заработать его неодобрение, прерывает Люк, ловя пораженный отцовский взгляд: этот невольный зритель секундной мальчишеской слабости явно никак не ожидает противостояния и дерзости. Но Люк совершенно монолитен в своей убежденности, и в следующую секунду Энакин видит уже не рьяный отпор и недовольство, а расслабленные плечи и ровное дыхание. По-джедайски безразличные светло-голубые глаза мальчик поднимает на этот призрак, видение Силы, и Энакину кажется, что сын, обретший вдруг мудрость всех, кто ушел, хочет наставить его, а не наоборот. Больше его поражает только то, с каким смирением Люк теперь принимает правду о себе — любой другой бы ушел в отрицание и закрылся. Люк же просто сидит на краешке твердой и узкой кровати и смотрит на него вопросительно и без страха, как бы говоря: «Ты действительно будешь ругать меня за любовь?» И он прав: Энакин не в том положении, чтобы читать мораль даже шестилетке — один его хороший поступок не перевесит всего того, что он натворил; а кто уж он такой, чтобы протискиваться в глубины сердца и разума взрослого человека, ясно видящего границы? Но у Люка совершенно другой аргумент на все его выродившиеся, закостенелые суждения. — Ты любил женщину с таким же лицом, — без злости и желания уязвить, — что толку спорить с Силой? — но со спокойным торжеством напоминает мальчик. Благодаря сохраненным Бейлом Органой архивам, он смог узнать, как выглядела его мать: голографические записи выступлений в Сенате, редкие изображения, сделанные представителями СМИ, юношеские голографии, снятые теми, кто заменил ей родителя, и угольный портрет, найденный в доме Бена на Татуине, — даже в своем традиционном гриме и богатом одеянии молодая Падме была похожа на Лею неразличимо. Во всяком случае, Люку не доставило проблем обнаружить это сходство. Странно, что Дарт Вейдер, столько раз видевший королеву Амидалу воочию, не заметил этого: округлую линию подбородка, плавные очертания верхней губы, чуть вздернутый нос, гладкий, высокий лоб, обрамленный тугими альдераанскими косами и совершенное особенное, упрямое, королевское, выражение в глазах. Или за девятнадцать лет он забыл, как выглядела возлюбленная, предпочел стереть ее из памяти, как сильнейшее воспоминание о свете в его жизни? Тревожило ли это лицо магистра Темной стороны, или оно навсегда осталось в воспоминаниях Энакина Скайуокера? Не от того ли он предпочел не ощущать Силу в Лее, очутившейся ближе, гораздо ближе, чем Люк при первом волнении Силы — может, это был его сознательный выбор, проигнорировать чувствительную девочку, потому что смутно и неосознанно, но что-то в ней напоминало ему прошлую жизнь? Энакин читает все эти вопросы в его глазах, и оказывается не в силах подобрать ясный и однозначный ответ. — Бен говорит, я очень похож на тебя, — все так же спокойный, но в любой момент готовый стоять на своем, продолжает Люк, и старший Скайуокер вспоминает, какой резкой, упрямой и боевой была его дочь на «Звезде смерти» — тут явно теория сына дает сбой, но вот в остальном… Почему близнецы выглядят так по-разному, являясь внешне каждый отражением одного из родителей, Энакин и сам объяснить не в силах. Он слишком многого не понимал при жизни (генетика тоже не была его сильной стороной) — возможно, он чего-то не понимает и сейчас. Но теперь он точно знает, что Сила работает неисповедимыми путями и всегда находит баланс созидания и разрушения. И, может, Люк с его неотвратимо голубыми глазами и Лея с тугими каштановыми косами — это ее способ извиниться за все то, что творилось во вселенной долгими и мрачными годами? От этого осознания даже ему, призрачному Ее проявлению, делается тепло и мирно, хочется смиренно согласиться со всеми аргументами и довериться Люку, который в свои двадцать три целостнее и мудрее, чем он сам когда-либо был. Хотя в беспощадности отцу не уступает — только упасть на колени и молить остановиться. — Очень ли вы там думали о морали и долге, джедай и принцесса? — Энакин бы сказал, что сын в открытую издевается над родительскими импульсивностью и нигилизмом (они же с Падме и правда нарушили столько правил своей связью, что Орден Джедаев и Сенат взвыли от беспомощности) и что он своими аргументами переигрывает его на пол-головы — сказал бы, если бы успел. Но Люк вдруг резко замолкает, будто подавившись собственными словами, а следом бросает на свой световой меч такой уничтожающий взгляд, что старший Скайуокер чувствует, как тот тоненько позвякивает, на секунду отвергаемый хозяином. — Джедай и принцесса, — выплевывает Люк, спокойствие с которого спадает, как маска благонадежности с Палпатина. Энакину, даже умиротворенному в Силе, хочется что-нибудь разнести: то, что секунду назад он счел извинениями, грозит оказаться растянувшейся на поколения издевкой.

-3-

Бесконечно долгий день Люк пытается объяснить Лее, как важно намерение. «Оно почти что цель!» — говорит он, а она не слушает. Объяснить ей что-то, чего она сама не видит, чего не может понять — все равно, что убедить Песчаный народ поделиться добычей с чужаком. Люк говорит: «Мысль рождает движение», — а Лея смотрит на него и делает все то же самое, что делала до этого, упертая, самостоятельная, независимая. Все то, за что Альянс избирает ее своим представителем и лицом №1 во время священной войны за справедливость и свободу. Все то, из-за чего с ней так сложно ужиться в мирное время. Все то, что может заставить даже обманчиво покладистого, но по-настоящему терпеливого Люка вспылить. — Неужели сложно понять, что притянуть объект к себе и направить себя к объекту — принципиально разные позиции?! — Люк наматывает круги, время от времени машинально поправляя ее стойку, — ноги у нее подрагивают от напряжения и усталости, — и никак не может придумать, как сделать так, чтобы это простое знание оказалось у Леи в голове: Сила направляет тебя, но не терпит неточности в запросах. Она провожает его метания долгим взглядом и стоически молчит, демонстрируя, что ни то, ни это, ни все вместе у нее в любом случае не выходит — так плевать она на все это хотела, пусть идет к Палпатину и всем ситхам! Люк не сдается. — Ну давай хотя бы логически, — в лопатки ему упирается злой взгляд. Джедай ежится, но продолжает. — Сейчас у тебя объект — камень, и ты пытаешься притянуть его к себе, потому что так проще. Но вот будет это что-то потяжелее, например, звездолет, или станция, или планета, что ты будешь делать? — он перестает метаться и присаживается неподалеку от сестры. — Я могу притянуть планету? — Лея оживляется хотя бы ради того, чтобы внести долю едкого скептицизма в эти странные религиозные будни. — Гипотетически, — отмахивается Скайуокер, вовсе не уверенный в этом заявлении. Но кому будет хуже, если он немного приукрасит ради ее заинтересованности и примет уверенный, всезнающий вид? Вот и Люк так думает, демонстрируя полнейшую осведомленность. Однако умение Леи игнорировать смысл сказанного, ловко переводя разговор в нужную ей сторону, сбивает с толку и выявляет в ней первоклассного дипломата, хотя в повседневности она и слишком резка и вспыльчива для любого рода переговоров и всеми, с кем нельзя заключить сделку или союз, предпочитает просто командовать. — А ты можешь? — подозрительно щурясь, словно нащупала болевое место, спрашивает принцесса. Люк принимает задумчивый вид, хотя прекрасно знает, что не способен на такой подвиг. — Ты же понимаешь, что это значит сдвинуть ее с оси и уничтожить всю жизнь, что на ней есть? — уклончиво, будто у ее учителей-дипломатов нахватавшись, замечает джедай. — Я как-то об этом не подумала… Я проспала большую часть лекций теток и Сабе. А что не проспала — прогуляла. В детстве у меня была отвратительная привычка сбегать ото всех, кто пытался меня чему-то научить*. — Это намек? — шутит Люк и расслабленно откидывается на широкий и крепкий ствол какого-то лиственного дерева.

***

Дерево за спиной Люка отчетливо напоминает принцессе деревья на родном Алдераане. В ответ на его остроту Лея лишь пожимает плечами, мол, может да, а, может, и нет, хотя сама прекрасно знает, что есть обучение, от которого не сбежать. Да и ей больше не двенадцать — здесь она по доброй воле. Ее, правда, беспокоит собственная мотивация: когда Люк предлагает ей обучиться управлению Силой, в глубине души она скептически хмыкает. Лея Органа любит казаться проницательной и крепко стоящей на земле и на все шокирующие признания отвечает подцепленным от Хана Соло и непоколебимо-уверенным «я знаю». То, что она говорит в тот вечер Скайуокеру на мосту, в деревне эвоков, слетает с языка само собой; легкое ощущение единства, непритязательная близость, устойчивая связь — вот, что она знает и знала всегда в отношении этого мальчишки, поэтому принцессе не составляет труда осознать, что они связаны, но осмыслению плохо поддается, что они связаны так. На ее взгляд, это не плохо и не хорошо — это совершенно отдельная вселенная, которая не делает ее меньше Органой и больше Скайуокер даже после озвученной вслух истины. Лея остается Леей. Люк остается Люком. И на этот маленький эксперимент она соглашается по той же причине: даже если он говорит, что Сила течет в его семье, Лея все еще наследница другой фамилии, и ей кажется, что этим все объясняется. Она совершенно равнодушно относится к своей невозможности быть подобной ему. И того трепета перед Силой, что отражается в глазах брата, стоит только воздуху немного завибрировать, Лея не испытывает — она не то чтобы очень ей благодарна. В сущности, что хорошего она от нее видела? Да и моменты, когда она ощущала Ее саму до того редки, что почти невозможны — они все неотвратимо связаны с Люком, и принцесса сомневается, что в прошлых движениях Силы есть хоть часть ее заслуг и таланта. Это все он, Лея уверена; Люк стоит на своем. — Никак не пойму! — злится Органа после еще двадцати минут упорной сосредоточенности. Не потому, что надеется, что что-то выйдет на этот раз, но больше по привычке. Люк точно продержит ее здесь не меньше недели — так просто от него не сбежишь, даже если ученица из тебя не лучшая. Некоторые люди просто не умеют сдаваться. — Просто ты принцесса, — отвлеченно роняет прикрывший глаза Люк без какого-либо объяснения. Ей кажется даже, что это он говорит себе, а не для того, чтобы ей стало хоть чуточку легче. — Это что должно значить? — озвучь эту мысль Хан, ему бы крепко досталось: прожигающий взгляд, упрямо вздернутый подбородок, может, отсутствующий поцелуй в наказание, — но у Соло совершенно другая мотивация, и Лея знает, что Люк просто делает выводы, а не говорит подобные возмутительные вещи, лишь чтобы позлить ее и вывести из равновесия, в котором она никогда и не бывает, но искусно делает вид. Люк дергает плечом и оборачивается к ней с таким видом, будто совершенно забыл об ее присутствии и секунду назад совершенно не участвовал в диалоге. Она ждет от него чего-то подобного, поэтому даже не пробует делать вид, что возмущена: Люк с первого дня их знакомства смотрит куда-то за горизонт, вглубь холодной черноты космоса — что ему, в самом деле, до ее присутствия? Скайуокер открывает глаза, затягивает паузу, разглядывая ее так пристально, что на секунду Органе кажется, что это взгляд совершенно незнакомого человека, — иногда он смотрит на нее исподлобья, по-мальчишески смущенно, иногда осторожно косится, и прямые, беззастенчивые взгляды Лея обыкновенно получает от него лишь в крайне серьезной ситуации, — а он явно раздумывает, следует ли ставить ее в известность. Наконец он со вздохом сдается. — Ты пробуешь командовать, контролировать, манипулировать. Не дави — Сила все равно не поддастся давлению. Она работает по другим правилам. Скорее, ты должна ей позволить управлять тобой, течь через каждый вдох и каждую клеточку. Только подчинившись, можно повелевать, — он поворачивается к ней в профиль, и ей остается лишь завороженно глядеть на совершенную магию его умений и чуть-чуть — на безоговорочную уверенность, скользящую в выверенных движениях, в расправленных плечах. Пустота между ними делается неосязаемой, и Лея чувствует, как ее притягивает, будто за невидимую нить от самого пупка, к Люку — пугающе правильное чувство, догадывается она. И если бы ноги ее не оторвались от земли, она бы решила, что это в фигуральном смысле, но нет — она совершенно точно движется, левитируемая, и ничего не может с этим поделать, чувствуя, что говорить мешает ставший в горле комком восторг. Все, что до этого она испытывала на себе от безграничной и бесконечной Нее — грубое, бесцеремонное, болезненное порождение темной фантазии Дарта Вейдера, но то, что делает Люк, не идет ни в какое сравнение с тьмой в глубинах ее воспоминаний. Ей хочется плакать и смеяться, хочется оказать в вакууме один на один с Силой и хочется чувствовать каждое живое существо в галактике — для этого потока, ставшего вдруг из сугубо ментального таким ощутимым, физическим, у Леи не находится описаний, не хватает слов. И когда ее мягко опускает на землю в шаге от Люка, вселенная кажется какой-то другой. Органа делает над собой усилие, чтобы не поддаться желанию нахлынувшей вдруг тактильности — рефлексу проверить, до сих пор ли она в вещественном мире. Она лишь нехотя размыкает пересохшие губы. — Ну вот, а говорил, что фермер, — саркастично хмыкает принцесса, постепенно приходя в себя. — Говорила, что быстро учишься, — парирует близнец, видимо, довольный похвалой.

-4-

Совершенно по-королевски развалившаяся на своей небольшой постели (у бывших жителей этой когда-то деревни явно было не в чести делить свою кровать с другими) Лея задумчиво поглаживает плоский живот, пытаясь нащупать ту самую ниточку, натянутую между ней, мирозданием и братом. Всю жизнь держащаяся независимым флагманом, она впервые всерьез размышляет над тем, что значит для нее родство с Люком и общая на двоих фамилия Скайуокер. Сначала ей кажется, она не относится ко всей этой драме никаким боком: Люк — джедай, отличный пилот, наследник отцовского таланта, последний обладатель редких знаний. А ей что во всем этом искать, темноту, метание и неспокойствие? Но затем, делая выводы из рассказов брата, принцесса понимает, что ей досталось от отца — полное игнорирование любых ограничений. Может быть, это диагноз: чем невозможнее перспектива, тем больше она ее привлекает, и все с фамилией Органа принимают это за какую-то редкую болезнь, но Лея предпочитает думать, что это как раз та Скайуокеровская черта, в которой ей вселенная не отказала. Она, будучи в Сенате, встает в оппозицию самым могущественным людям государства, она сражается за падение мощной Империи силой малочисленных Повстанцев, она упорно привязывает себя к мужчине, с которым общего у нее только горячность, а теперь, узнав о своем родстве с Люком, она ловит себя на мысли, что знание это вовсе не помешает ей целовать его по-прежнему крепко. Впрочем, это не только бунтовские настроения — не в том, что касается Люка, уж точно. Эта небольшая, но воодушевляющая недавняя демонстрация Силы что-то пробуждает в ней, ранее незнакомое — желание походить, желание понять, желание быть такой же, подобной ему. Проницательная, Лея тем не менее не отличается эмпатией и безоговорочной добротой, и лишь к Люку с первого дня знакомства проникается нежной симпатией, совершенно ясно ощущая эту связь, которой и сейчас не подберет верного определения. Она знает зато, что согласна быть Скайуокер, если это обозначит их родство, подчеркнет принадлежность, единство — если это сделает ее хоть сколько-нибудь похожей на него. Такой же неподражаемой, такой же безупречной. Ей, пожалуй, нравится, что теперь ее безосновательным прошлым порывам есть объяснение, что теперь у всего этого есть название — открывшаяся истина ее нисколько не смущает, но лишь делает все прозрачнее и гораздо яснее. С ощущением очевидного Лее жить гораздо проще, чем с бессознательным. Она вечно нацелена на высшую справедливость, на вселенскую правду и, наконец увидев свою, не собирается ее игнорировать. Пусть даже для кого-то это слегка неудобно — принцесса никогда не делала то, что ей велели, и сейчас не собирается. Если для Леи фамилия Скайуокер что-то и значит, то уж точно не запреты и смирение. Напротив: своей ясностью она открывает много закрытых дверей.

-5-

Люк, не в силах бороться с абсолютной опустошенностью, отвлеченно стягивает одежду, закрывает глаза и даже не ныряет — падает в озеро, неотступно идя к дну. Оно вовсе не глубокое, и течения, если не считать свергающегося со скал над головой водопада, практически нет, так что утонуть юный джедай не боится, хотя по-прежнему, как и три года назад, не умеет плавать**. Он рос на Татуине, и единственные волны, что были ему знакомы — непрерывно движущиеся плотным маревом барханы, немилостивые к путникам и безжалостные к мольбам. И все же их жар он предпочитает до сих пор прозрачной черноте и зеркальности открытых водоемов, отражающих все, как есть. Люк выныривает, откидывает мокрые волосы с лица, ощущая, как от прохлады ночной воды мысли приходят в спокойствие, как остывает разгоряченное после тренировки тело, и просто стоит несколько минут, ловя кожей редкий порыв ветра, вызывающий мурашки, и вглядываясь в собственное отражение в успокоившейся воде — он не видит совершенно ничего нового. Все такое же спокойное лицо с мягкими чертами, все такое же выражение голубых глаз, все такой же интерес к необъятной вселенной, и это отсутствие видимых перемен в действительности успокаивает — ничего от той тьмы, что так напугала его, стоило коснуться Леи в Силе. И Люк выдыхает с облегчением. Ощущения накатывают с новой остротой, когда позади себя он слышит коротенький и какой-то смущенный плеск и прежде, чем успевает обернуться, — предположи он, что там правда опасность, реакция его была бы куда более однозначной, — по ребрам его проскальзывают и сходятся в самом центре солнечного сплетения, обхватывая в незамысловатые объятия, нежные, но горячие и сильные (принцесса упражняется с бластером и бегает от Империи со скольких, с пятнадцати?) руки, которые он безошибочно может узнать в любом состоянии, в предсмертной агонии или поглощающей эйфории. Какое из этих двух состояний приключается с ним сейчас, Люк с уверенностью сказать не может — просто замирает, не в силах двинуться или выдавить из себя хоть слово, опасаясь спугнуть этот восхитительный мираж или поощрить подобные действия хоть намеком. «Разве ты не должен хоть что-то сделать? Ты же старше, в конце концов», — издевательски хохочет в его голове триумвират из покойных учителей, и Люк мысленно проклинает каждого, кто знает, почему он не может ни сбежать, ни обернуться. Лея, восхитительно обнаженная, прижимается так близко и дышит ему в шею так горячо, что ему кажется, он может, не видя, почувствовать и сосчитать каждую родинку на ее светлой, не тронутой солнцем коже. Планета останавливает вращение, мир замирает, и они просто стоят по бедра в воде, пока Скайуокер, решившись обрушить этот мираж, не поднимает руку (обтянутый замысловатой медицинской разработкой имплант), осторожно и невесомо, не в пример ее напору, касаясь ее сомкнутых на его животе пальцев, с хорошо читаемым желанием разжать эту цепь. Лея реагирует мгновенно. — Не оборачивайся, — предупреждает она хрипло, но все так же уверено. Ему кажется, она понимает: он против самой возможности этого шанса для них, но отказать ей никогда не сможет. — Слышишь, не смей! — довольно забавно, думает Люк, что у нее получается все сделать похожим на команды. — Не оборачивайся, — не вполне уверенная, что он послушает, повторяет Лея, и это выходит совсем уж просительно — всякая твердость ее оставляет. Люк сглатывает ком в горле и прекрасно осознает причину этих просьб. Она просит, потому что думает, что если он повернется — все потеряно. Она думает, он просто взглянет на нее своими прозрачными голубыми глазами, холодными, как зимний океан, и как обычно выберет долг: проведет, осторожно и ласково, по растрепанным волосам, поцелует в лоб и выберется на берег, оставив ее одну по бедра в воде и безысходности. Она думает, что у него хватит воли принять верное решение. Быть покинутой вот так ни одна уважающая себя принцесса позволить не может, потому Лея держит так крепко, смыкая руки плотным кольцом, как другой генерал планету при осаде — не вырваться, не пошевелиться. Но ему хватает лишь незамысловатого движения, чтобы усомниться в правильности собственных ориентиров: подушечки пальцев, ласково прошедшиеся по его груди, могут означать лишь падение военного режима; Люк ловит ее пальцы и подносит к губам — Лея секунду колеблется, и одного такого мгновения хватает, чтобы разжать плотное кольцо и, развернувшись, удерживая одно запястье, уставиться в ее чернильные, поглощающие звездный свет глаза. Так и не нашедший выход из окончательного тупика, Люк надеется, что на их дне притаилась разгадка, и интуиция его не подводит. Впервые, смотря в эти красивые глаза, он видит отчетливое, совершенно однозначное желание, и пусть Лея всегда выступает инициатором их коротких и пылких интерлюдий, Люк искренне считает, что вся страсть у нее уходит на одухотворённые повстанческие лозунги и на глубокие поцелуи для Хана Соло. Ему обыкновенно достается все прочее: искренность, признательность, забота, нежность, беспокойство. Но сейчас у Леи такой вид, словно все королевские ограничители и спартанский характер сгорают в сверхновой, и Люк даже не видит перед собой прежнюю принцессу, боготворимую, обожаемую, превозносимую — глядит на обычную девчонку с совершенно деревенской прической, влажной кожей и пламенным желанием в глазах; таких он знал на Татуине и таких на недолгое время даже, как казалось, любил. Лишь каким-то отдаленным ощущением он догадывается, что перед ним по-прежнему та самая принцесса с голограммы, лидер Альянса, его сестра-близнец. Впрочем, ощущения этого не хватает, чтобы отрезвить, и Люку даже кажется, что это безупречный гамбит с ее стороны — подстроила, не иначе. Но злиться на эту проверку на прочность не остается сил. Свободной рукой Лея делает неловкую попытку прикрыть обнаженную грудь, впрочем, совершенно не пряча взгляда, и эту напускную скромность, ей не свойственную, Скайуокер находит совершенно очаровательной. Он знает, что это в какой-то мере только для него, чтобы не давить уж совсем неотвратимо, чтобы уйди он сейчас, потом можно было сделать вид, что ничего не видел. — Я же говорила не оборачиваться, — в голосе ее слышится разочарованное ожидание, и Люк отчетливо понимает, что все, дальше тянуть нельзя хотя бы ради здравого смысла: еще секунда, и все развалится не рухнувшим шансом, а вечной отстраненностью. Он, преодолевая трусливый порыв зажмуриться, тянет ее, настойчиво, но без резкости, за руку на себя и, нагибаясь, целует совершенно всерьез, влажно и отчаянно, почти без шанса на побег — потревоженная вода коротко плещется и подпрыгивает до самых ребер, но горячее тело Леи, беззастенчиво близкое, компенсирует ночную прохладу. Люк понимает, что теперь помнит и третий поцелуй; Люк вынужден признать, что это закономерность и совсем чуть-чуть — патология.

***

Лея удивленно смаргивает. Не то чтобы она не надеялась и не ожидала, когда явилась сама во всей своей красоте и неотвратимости, но почему-то совсем не догадывалась, что Люк умудрится за мгновение и эту ее неправильную откровенность обернуть таким честным, простым и беззастенчивым. Беззастенчиво — ей знакомо. Лея бы сказала, что точно так же ее касается Хан: уверенно, напористо, до влажных бедер и завязанного узла в животе — капитану «Сокола» не знакомы приличия и стеснительность, и этой беззастенчивости Лея отдается вся, эта беззастенчивость как раз то, на что ее ловит лихой контрабандист, неизменно остающийся главным инициатором их отношений. Сказала бы, да прекрасно знает, что это не то же самое: когда Люк касается ее беззастенчиво, смущение, внутренние метания все еще проскальзывают в осторожных жестах и скользящих по телу пальцах, пусть и ни капли не сбавляют градус напряженной, сдавливающей легкие страсти — его беззастенчивость совсем не про то. Он касается ее не чтобы смутить всезнанием и восхитить умением, не чтобы самодовольно похвастаться и удовлетворенно улыбнуться, заполучив еще один одобрительный стон, но словно выворачивает перед ней душу, одним выдохом Лея способна определить его суть, одним поцелуем — увидеть насквозь. Эта беспощадная откровенность не оставляет ей ни шанса не разделить его одержимость, и в какое-то мгновение ей кажется, что во всем этом действе есть третий участник, неотступно следующий за ее Люком по пятам — Лея буквально чувствует то спокойное умиротворение, правильность всего сущего, что пронзали их единением в Силе. Скайуокер не таится и не закрывается, и она впервые способна понять его до конца; она вжимается в него с такой силой, что слышит треск собственных ребер, и желание целостности, слитности, полного, тотального постижения становится до того отчетливым, что она коротко, совершенно растроганно всхлипывает, чувствуя его подхватившие ее под ягодицы ладони. К тому моменту, как Люк оказывается в ней целиком, она совершенно теряется в их общих ощущениях, не способная отличить, наверное, как когда-то раньше, до рождения, его удовольствие от своего. Лея может лишь держаться за влажные мужские плечи, соскальзывая все глубже в неясное марево наслаждения и Силы, из которой происходит и рождается все сущее и в которую все рано или поздно возвращается, и ощущать, как мир делается предельно простым, целиком сосредотачиваясь в знакомых голубых глазах. Она снова чувствует то же, что и во время медитации, и даже жажда та же. А когда эта вновь постигнутая вселенная взрывается силой миллиардов звезд, Лея, в попытках вспомнить, как дышать, опрокидывает их обоих в озеро и утягивает под воду с головой, ловя на поспешном вдохе его выдох — в полном беззвучии и безмятежности Люк держит ее по-прежнему крепко. Они оба все еще не умеют плавать***. Но вот так тонуть на редкость приятно. _____________________________ *биография Леи Органа из расширенной вселенной совершенно однозначно дает нам понять, что покладистой студенткой она никогда не была. **данный факт про способности Люка был взят из романа Фостера "Осколок кристалла власти". ***про способности Леи к плаванию было упомянуто там же.