To protect is to never betray

Солнце высоко поднялось над городом, обесцвечивая небо и заполняя улицы жидкой жарой, точно расплавленным золотом. - Ааааа, жарень... - мужчина буквально растекся по лавке, надвинув на глаза любимую шляпу и привычно закатав рукава по локоть. От виска покатилась соленая капелька пота и Луффи раздраженно вытер лицо. Пока большинство людей сидело в офисе с кондиционером и прочими удобствами клеток для грызунов, Монки Ди вальяжно развалился в тени дерева, позволяя горячему воздуху выпаривать ненужные мысли. Свои пятнадцать минут в главном офисе он уже провел, а больше ему для управления своей империей не требовалось: голова на плечах у каждого была своя, а сердце, которым и был мужчина, могло успешно разгонять кровь и вне бетонно-стеклянной клетки. - Эй, Луффи, - мужчина вздрогнул от звука знакомого голоса и медленно поднял шляпу. - Эйс? - черные глаза впились в до боли знакомое лицо, осыпанное веснушками и озаряемое такой знакомой родной улыбкой с привкусом горечи. - Эйс! - Луффи орал, остервенело тряся брата за плечи. Портгас не отвечал. Багряное пятно на груди расползалось, марая белоснежную майку, и кричало о том, что все попытки тщетны. - Эйс... пожалуйста... - прошептал младший, вытирая слезы. Соленое отчаяние застилало глаза, липкая безысходность закладывала уши. Тело перестало чувствовать боль от переломов и ранений. Только сердце вопило и грызло душу, тщетно силясь унять агонию. Он смутно помнил как схватил пистолет, как рванул к врагу, как спускал курок и как грохотало оружие. Он четко почувствовал только как внутри что-то хрустнуло и по всей душе пролегла линия слома, из которой сочилась жестокость, боль и четкое деление “свой-чужой”. Он краем сознания понимал, что вряд ли убьет кого-то, но до остервенения на это надеялся. Из эйфории, граничащей с безумием, парня выдернула обжигающая боль в груди. Выдернула, чтобы утопить в красноватой темноте. Солнечные лучи, переливаясь сияющими частичками пыли, освещали реанимацию. Он лежал в больнице уже месяц. Множество переломов, пулевое ранение левого легкого. Но все это было ерундой по сравнению с тем комком боли, который сейчас пульсировал в груди, вытравливая любые эмоции кроме отчаяния. Ситуацию усугубляло то, что к парню никого не пускали, опасаясь, что ему может стать хуже. В одиночестве становилось еще страшнее и больнее. “Я вас обманул. Я думал, что там мы станем сильнее и сможем защитить близких. А в итоге меня спасли ценой собственной жизни...” - думал про себя младший Ди, кусая губы до крови и судорожно утирая беспрерывно катящиеся слезы. Казалось, мысли так и застынут в этой прохладной палате, прикрытой от мира занавесками; Луффи почти перестал противиться этому полусну. Но однажды, под протестующие вопли персонала в палату ворвалась Нами: выключила кондиционер, раздвинула шторы и распахнула окно, впуская горячий летний воздух, режущий глаза солнечный свет и пульсацию внешнего мира. Парень сперва зажмурился, а потом распахнул глаза и, осторожно поднявшись с кровати, подошел к окну. Погожий летний день приветливо трепал волосы легким ветерком и целовал щеки золотым солнечным светом. - Эй, капитан! Хорош валяться! - раздалось откуда-то снизу. Монки опустил глаза и впервые за все время улыбнулся своей фирменной улыбкой “во все тридцать шесть”. Под окном, держа плакат “Переходи на нашу сторону - у нас есть МЯСО!”, стояли Санджи, Зоро и Усопп и радостно что-то орали в его сторону. Нами осторожно обняла брюнета сзади и надела на буйную голову шляпу: - Вот, ты потерял. Луффи, не переставая улыбаться, поправил шляпу и, набрав в легкие как можно больше воздуха, заорал в окно: “Я ВОЗВРАЩАЮСЬ!” Мужчина вздрогнул и открыл глаза. “Приснится же такое... Фуф, ну и жара. Все лицо мокрое”. Соленые капли действительно покрывали щеки и подбородок. Правда, катились не от линии волос, а с черных ресниц.