Я это ты

* * * — Я тебя ненавижу! — Знаю. — Я… тебя… ненавижу… — Знаю. — Я… тебя… Ах-х-х!.. И так — всякий раз. Почему-то им никогда не удается всерьез поговорить о ненависти. — Поттер, вы проиграли. Он проиграл. Раскинувшись, точно морская звезда, на огромной растерзанной постели, он каждой жилкой своего все еще дрожащего от уходящего блаженства тела понимает, что проиграл. Что ж! Он научился относиться к этому факту почти философски. Отныне вся его дурацкая жизнь состояла из одних только проигрышей. Победы? Он стал забывать их вкус. Последняя… да, пожалуй, последнюю победу хотелось вспоминать меньше всего. И вкус у нее, по правде сказать, был омерзительно-горький. Как зелья, сваренные неким зельеваром. Стоило ли убивать приснопамятного Темного Лорда, чтобы в итоге оказаться здесь? * * * …— Этот пойдет со мной. Тусклый, безжизненный голос. Скрипучий, как несмазанная цепь. Или дверные петли тюремной камеры. С некоторых пор он отлично знает все оттенки их скрипа. «Этот». Привыкай, Поттер. У заключенных нижнего яруса тюрьмы Азкабан нет имен. — Вы уверены, сэр? Этот – самый опасный. — Я в курсе. — Не требуется ли вам охрана, сэр? У него черная повязка на глазах, а руки скованы за спиной магическими наручниками. Охрану? Может, еще и взвод доблестных авроров для пущей безопасности? — Насколько я понимаю, на него сейчас наденут ошейник. Этого вполне достаточно, милейший. Ошейник? Какой ошейник? А еще сегодня утром ему казалось, что вечное безразличие навсегда укрыло его своим серым саваном! Вокруг шеи оборачивается что-то, по ощущениям напоминающее металлическую змею, сдавливает горло, затем слегка расслабляется и укладывается на костлявые выступы ключиц. (Надо думать, от подобной веселой жизни ключиц у него ныне много!) И замирает. Впечатление не из приятных. — Теперь мы можем подписать бумаги? Будь он начальником Азкабана, ни минутой дольше не захотел бы находиться рядом с тем, у кого такой голос. — Разумеется, сэр. Бумаги в порядке. Для меня большая честь… Сам министр… Дальнейшие обрывки фраз звучат уже в спину. Чья-то твердая, безжалостная рука хватает его за локоть — не хуже тех самых наручников — и выволакивает из комнаты. Потом – ступени. Тысячи ступеней, и все – вверх. Ноги отказываются идти. Категорически. Они просто забыли, как это делать. — Сосредоточьтесь, Поттер! – скрипит над ухом. – Чем быстрее мы сможем аппарировать, тем лучше. Оу! «Поттер»! Это, определенно, что-то должно значить! У него снова есть имя? Да еще произнесенное с такими знакомыми интонациями? Только вот почему эти интонации кажутся знакомыми?.. Он так задумывается, что не замечает, каким образом они все-таки выбираются из нижних ярусов. Похоже, большую часть пути его волокут, как куль с песком: решительно и безжалостно. В лицо ударяет пахнущий солью ледяной ветер. — Держитесь крепче, Поттер. У меня имеется портключ. Портключ? Куда? Впрочем, не в его положении кочевряжиться и задавать наводящие вопросы. Куда-то, где нет дементоров? Вперед! Он послушно прижимается к сопровождающему, чувствует всеми своими синяками и ушибами чужое жесткое тело и не менее жесткую хватку на руке – и проваливается в тошнотворную воронку мгновенного перемещения. — Поттер, вы заблевали мой персидский ковер, — спокойная констатация факта. – Чрезвычайно дорогой персидский ковер. Ладно, положим, не очень спокойная. — Простите, сэр, — вырывается практически непроизвольно. И тут он понимает. Почти все. За одним-единственным исключением: это совершенно невозможно. С лица снимают повязку – и сначала он болезненно жмурится от слишком яркого света одинокой свечи, горящей на столе. (После нижних ярусов Азкабана любой свет – слишком яркий. Потому что там, внизу, и вовсе нет никакого света.) А потом все-таки решается посмотреть. Как там принято говорить: взглянуть правде в глаза? – Так вот она, твоя нынешняя правда, Поттер: стоит напротив, привычным жестом скрестив руки на груди. И глаза у нее (у правды, естественно) — пронзительно-черные. Как и тогда, в Визжащей хижине. — Простите, сэр, — повторяет Гарри еще раз, будто тупой попугай, которого угораздило выучить всего одну нелепую фразу. — Ничего, — усмехается уголком рта бывший профессор зельеварения Северус Снейп. – Поправимо. Потти! Гарри вздрагивает. Такого он, определенно, не ожидал. Снейп, внезапно воскресший из мертвых, это еще куда ни шло. Но Снейп, что зовет пусть и не слишком любимого ученика дурацким прозвищем «Потти»!.. Упс! Снейп зовет вовсе не его, а собственного домового эльфа. Снейп назвал своего домового эльфа… Гарри чувствует, что сию секунду его снова стошнит. На персидский ковер профессора Снейпа. Мертвого профессора Снейпа. Мир совершает вокруг абсолютно немыслимые кульбиты. — Сядьте, Поттер! Его пихают в кресло. Кресло жесткое. Скованные за спиной руки не добавляют ситуации уюта. Гарри издает сдавленный вопль. Снейп издает сдавленное шипение. Эльф Потти издает сдавленный писк. Красота! — Сними с него наручники! – командует Снейп, и в то же мгновение Гарри понимает, что руки его свободны: Потти свое дело знает. – И убери эту гадость с моего ковра. На какой-то миг Гарри кажется, что сейчас уберут его. Потому что наверняка после полугода в нижних ярусах Азкабана слово «гадость» описывает Поттера как нельзя более точно. И этой гадости явно не место ни на персидском ковре профессора Снейпа, ни в его личном кресле. Кресло личное. Других в комнате не наблюдается. Снейп стоит рядом с массивным дубовым столом и с интересом взирает на своего недобровольного гостя, как на какую-то особо пакостную пакость из тех, что хранятся у него в кабинете заспиртованными в огромных прозрачных банках. Зачем вам эта пакость, профессор? Убрать – и дело с концом! Но домовой эльф Потти отлично понимает хозяина. Через пару секунд темно-вишневый, несомненно ценный ковер на полу сияет первозданной чистотой. А эльф исчезает с почти неслышным хлопком. — Вам нужны объяснения, Поттер? Гарри качает головой. Слишком много всего. Ему кажется, что он уснул и забыл проснуться. Или дементоры все-таки достигли поставленной цели, и весь этот кромешный бред – его персональное посмертие. А раз это его посмертие… — Я бы предпочел ванну, — просто сообщает он профессору Снейпу. (Мертвому профессору Снейпу.) – И поспать. Если вы не против. — Не против, Поттер? – откровенно щерится Снейп. Зубы у него, как и прежде, так себе. Смерть их не улучшила. А вот улыбку профессора, пусть и такую странную, раньше видеть не доводилось. Занятно! – Что вы! Чувствуйте себя, как дома! Ванная – там. Спальня – рядом. Потти! Проводи нашего дорогого гостя. Гарри делает себе мысленную пометку: перестать вздрагивать, когда профессор обращается к своему домовому эльфу. Не дело. И идет за Потти в ванную. Дальнейшее он помнит плохо. Только то, что вода – горячая, пена – пушистая, полотенце – теплое, а постель — большая. Очень. Прямо-таки огромная. * * * Солнце… Откуда в Азкабане солнце? Гарри открывает глаза. Это не Азкабан! Солнце заливает спальню, наглое зимнее солнце. А спальня… Спальня совершенно незнакомая. Как он тут очутился? Не в его привычках просыпаться в чужих спальнях, однако… Однако это вопрос второстепенный. А первостепенный звучит так: где здесь туалет? Кажется, мочевой пузырь сейчас лопнет. Выбраться из кровати получается с трудом. И не потому, что почти ничего не видно. (Очки заключенным Азкабана без надобности. Вот и его окуляры чей-то решительный аврорский сапог раздавил еще во время ареста.) В конце концов, мимо двери в коридор не промахнешься, можно и на ощупь. А вот если на тебе сверху вольготно расположилась чья-то тяжелая нога… Мужская голая нога. Блин! Мужская. Голая. Нога. Какого?! Гарри брезгливо скидывает ногу и выскакивает за дверь, едва не снеся по дороге косяк. Туалет обнаруживается аккурат напротив спальни и приходится весьма к месту. Уже решив все свои первоочередные насущные задачи и даже умывшись и почистив зубы пальцем, в отсутствие зубной щетки, он садится на край старомодной чугунной ванны и задумывается о ситуации, в которую попал. Еще вчера он обитал в самом нижнем ярусе камер Азкабана, и дементоры заглядывали к нему с завидным постоянством, чтобы слегка подкрепиться. Как он протянул так долго? По всему выходило, что теперь зима, а суд состоялся в мае. Полгода? Больше? Со временем – проблемы. В Азкабане не было часов. И волшебной палочки, чтобы сотворить Темпус. И сил на то, чтобы делать зарубки… хоть где-нибудь. И смены дня и ночи, чтобы отслеживать прошедшие сутки. И регулярного питания тоже. В Азкабане не было ничего, кроме тоски и холодного камня. И дементоров. Нет! О дементорах он сейчас думать не будет. Сейчас, когда его вытащил из Азкабана и зачем-то приволок куда-то (к себе домой?) внезапно воскресший Северус Снейп. То, что Северус Снейп – не призрак и не галлюцинация, очень убедительно доказывало сегодняшнее пробуждение. Нога была вовсе даже не призрачная, а вполне себе взаправдашняя. Тяжелая. И – ёпт! – голая. Откровенно говоря, Гарри ни разу в жизни не просыпался с кем-то в одной постели – и теперь просто не знал, как на подобное реагировать. Он не забыл, что в прошлом ему нравилась Джинни (пока и это счастливое воспоминание не стало кормом для дементоров), но и с ней дело не пошло дальше нескольких поцелуев. Общая постель – это было почему-то в его представлении куда интимнее секса. (Про который он, разумеется, когда-то много фантазировал, весь заливаясь жарким румянцем.) Потом… Потом была последняя битва. Смерть. Воскрешение. Убийство Волдеморта – и такая близкая, такая желанная победа. — Поттер! Вы там уснули? Можно изменить голос. Но нельзя изменить себя. Снейп даже с этим хриплым, каркающим подобием некогда богатых обертонов оставался прежним Снейпом: бесцеремонным, язвительным и высокомерным. До Азкабана Поттер его боялся прямо-таки до дрожи. Презирал. Ненавидел. Потом они встретились в Визжащей хижине. Когда умирающий человек отдает тебе свои последние воспоминания, а они оказываются такими – это не может не произвести впечатления. Гарри отчетливо помнит, как ему нестерпимо хотелось бросить в отсутствующий нос Волдеморта правду о человеке, которого тот считал самым верным своим слугой. Как ему хотелось обелить имя Снейпа перед всеми, кто его тоже все это время яростно ненавидел. Не успел. Хвала Мерлину! Не успел. — Поттер! Сейчас мой эльф вынесет эту проклятую дверь. Почему он постоянно что-то приказывает эльфу? В прошлом Снейп саданул бы по двери небольшой «бомбардой» — и сам вынес бы ее вместе с упрямым Поттером, даже не вспотев. — Поттер!!! Это, определенно, зверский рык. Гарри не желает, чтобы пострадало имущество профессора. Это было бы верхом неблагодарности. А с ногой… С ногой они разберутся. Гарри щелкает замком и выходит наружу, прямо под яростные взгляды разъяренного Снейпа. Впрочем, выходит – это сильно сказано. Выползает, вываливается. И падает в предусмотрительно подставленные руки. — Поттер! Вы идиот. Какого черта вас опять потянуло на подвиги? — Не на подвиги. Просто зов природы. — Потти неделю прекрасно справлялся с вашим «зовом природы». Надо было лишь позвать. — Неделю?! – это не укладывается в голове. – Ведь еще вчера… Не понимаю… — последнее получается и вовсе жалобно. Снейп усмехается, совершенно как прежний Снейп, а точнее – злоехидная гнусная гадюка. — Чтобы понимать, Поттер, потребны мозги. Отвлекает, гад. Это Гарри как раз понимает очень отчетливо, когда за разговорами как-то внезапно осознает себя лежащим все в той же королевских размеров кровати под зеленым (вот кто бы сомневался!) балдахином. — Потти! Завтрак. — Вы назвали эльфа моим именем, — обличительно произносит Гарри, уминая завтрак. (Свежевыпеченные булочки со сливочным маслом и джемом. Золотистый чай, пахнущий жасмином, в белой чашке тонкого фарфора. Полупрозрачные ломтики желтого сыра и мед – в голубой хрустальной вазочке. Может, все-таки сон? Однако все доступные на данный момент органы чувств уверяют в обратном.) — Это доставило мне пару-тройку приятных минут, — как ни в чем не бывало соглашается Снейп. – И слегка разнообразило скучные будни. Снейп сидит рядом все на той же постели и отрешенно смотрит на жующего Поттера. В прежние времена под таким взглядом у Гарри совершенно точно кусок встал бы поперек горла, а сейчас… Подумаешь, Снейп! Не дементор – и ладно. Подумаешь! Развлекается он так… незамысловато. Пусть. Посетивший туалет и наевшийся до отвала Поттер добр и благодушен. Вот только… — Профессор… А нельзя ли мне хоть какие-нибудь очки? Когда ешь на ощупь… Насчет «на ощупь» — это, конечно, сильное преувеличение. Вон и цвет вазочки с медом разглядел. Но если уж выбрался из проклятых подземелий, то хочется побольше подробностей. — Очки… — задумчиво цедит Снейп. – Отчего же. Потти! Профессор черкает что-то на клочке пергамента и вручает домовому эльфу. Гарри чувствует, что его снова начинает клонить в сон. Но остается еще один нерешенный вопрос. — Профессор, а почему, собственно, я здесь? Это ведь ваш дом? — Именно, Поттер. Мой дом. А вы здесь потому, что я вас купил. — Что?! Сон мгновенно исчезает в неизвестном направлении. — Купил, Поттер. Что тут непонятно? Вы — мой раб. — Раб? Есть вещи, которые не укладываются в сознании, даже если их туда вбивать при помощи Бомбарды. — Раб. Слово из трех букв, — ухмыляется Снейп. (Что-то покойный профессор после своего воскрешения стал слишком много ухмыляться! Честно признаться, это нервирует ничуть не меньше, чем все прочее.) Однако… — Идите вы на… профессор. — Что вы сказали, Поттер? Ага! А вот это — знакомое змеиное шипение. Теперь уже Гарри позволяет себе ухмыльнуться. — На… Слово из трех букв. Что тут непонятного, профессор? Или желаете уточнить направление? — Поттер! — Что? Двадцать баллов с Гриффиндора? Он никогда не разрешал себе так разговаривать со Снейпом. Никогда. Потребовалось умереть, воскреснуть, пережить убийство, суд, Азкабан, чтобы начать все заново. Если Гарри Поттер умер в Последней битве, то в Азкабане умер его страх. А дразнить Снейпа оказалось довольно… занятно. Еще занятнее была реакция Снейпа на не в меру разошедшегося Поттера: вместо ожидаемой «Авады» или, скажем, «Круцио» последовало вполне себе безобидное: — Отправлю туда, откуда забрал, Поттер. Это даже не угроза. Это… Легкая дружеская пикировка. Дружеская? Со Снейпом? Верни свои мозги на место, Поттер! И потом… Что бы он ни говорил, а ты действительно именно его молитвами сейчас лишен восхитительного во всех отношениях общества дементоров. Вежливость бы не помешала. — Простите, профессор. У нас там, внизу, ничего не было видно, зато было отлично слышно. А слышно… всякое. Мой словарный запас значительно расширился. Как вы могли заметить. — Спите, Поттер, — вздыхает Снейп. – У нас еще будет время, чтобы обсудить ваш изменившийся словарный запас. Гарри хочет обсудить многое – и немедленно. И слово из трех букв (то, которое «раб»). И неожиданную покладистость Снейпа. И воскрешение из мертвых. И… Но веки тяжелеют, наливаясь свинцом, свет становится глуше, звуки отступают – и он стекает в сон, как в самое надежное из убежищ. * * * «— Зачем тебе раб, Северус? Британия – свободная страна. Здесь нет рабства. — Называй, как хочешь, Люциус. Мне нужен мальчишка. — Ничем не могу помочь. Приговор уже вынесен. — Ты – министр. Ты можешь все. Мне необходима отсрочка приговора. — Только отсрочка? Не окончательное помилование? — Год, Люциус. Вполне достаточно. — Это реально протащить через Визенгамот… Но стоить будет… — Не важно, сколько будет стоить. Вместе с орденом Мерлина я получил нехилую компенсацию и во всех отношениях приличную пенсию. Подозреваю, что на Поттера их хватит. — Это странно даже для тебя, Северус. Ты и добровольных помощников рядом с собой никогда не терпел. Да что там, у тебя и домового эльфа-то до недавнего времени не было! А тут… раб. Да еще и именно этот раб. Зачем тебе мальчишка, Северус? — Месть, друг мой Люциус, как известно, блюдо, которое следует подавать холодным. Поттер в абсолютной моей власти – это хорошая месть, не так ли? На лице Министра магии проступает довольно гадкая понимающая ухмылка. — Ясно. Гарри Поттер в роли покорного секс-раба. Скриплю зубами. — Я ничего не говорил про секс. — Полно, Северус! Все мы люди. Потом поделишься впечатлениями? — Я не обсуждаю свою личную жизнь. — Поттер в качестве личной жизни Северуса Снейпа… Мисс Скитер в экстазе сжует свое Прытко пишущее перо! — Люц, если хоть одно слово просочится в газеты… Ты знаешь, у меня имеется пара-тройка жареных подробностей из твоей личной жизни. Нарцисса будет в восторге. Это чертовски напоминает шантаж, а друг Люциус – не тот зверь, которого надо загонять в угол. Впрочем, он по-прежнему ценит силу. — Остынь. Я добуду тебе твоего мальчика. Но только сугубо конфиденциально. Для всех он как и раньше будет сидеть в Азкабане. С отложенным на год смертным приговором. Милосердие властей – и все такое. Наклоняю голову. — Благодарю. Люциус самодовольно ухмыляется. — Не стоит благодарностей. Позовешь в гости, когда мальчишка будет уже у тебя. Мечтаю полюбоваться на Гарри Поттера в роли раба Северуса Снейпа. Есть время разбрасывать камни и время собирать камни. Время воевать и время отступать. Я отступаю. — Само собой, Люциус. Ты всегда желанный гость в моем доме. Когда будет принято решение по Поттеру? — На той неделе. — Не тяни слишком долго, Люциус. Азкабан – это не Ривьера. Мальчишка может просто не дожить. — Месть? – ухмыляется Люциус. – Или страсть? Мне хочется стереть эту мерзкую ухмылку с его лица. Желательно «Сектумсемпрой». — Разумеется, месть. Он изгадил мне всю жизнь. Он и проклятый старик. Старик, к несчастью, мертв. А мальчишка… Не тяни слишком долго, Люциус».