Я это ты

* * * Сметвик говорит: «Всего три дня». Может быть, при этих словах он даже смахивает набежавшую скупую слезу. Сообщая вердикт целителя, Снейп избегает романтических деталей. Три дня. Гарри надеялся на иной срок. Но он не плачет. У них нет времени на слезы. У них нет времени на разные ненужные мелочи. Днем Снейп пытается впихнуть в Гарри как можно больше важных, с его точки зрения, данных. «Имена, явки, пароли». Например, заставляет вызубрить наизусть номера банковских ячеек в Гринготтсе. — Денег там осталось немного. Но вполне достаточно всяких полезных бумаг из архивов покойного Лорда. Информация — это самое ценное, Поттер. Запомни. — Я запомню. Он запоминает: каждый взгляд, каждый взмах ресниц. Не для того, чтобы потом… использовать, а для того, чтобы навсегда сохранить — словно в наисекретнейшем из возможных сейфов. Жест, каким убирает за ухо мешающую прядь волос. Движение кадыка, когда пьет. Походку. Гордый разворот плеч. Малейший оттенок голоса. — Не зарывайся. Действуй осторожно — без обычных гриффиндорских штучек. Если поймешь, что все это — радикально не твое, сразу уезжай куда-нибудь в Южную Америку. Там не достанут — не до того им сейчас. На первое время сбережений хватит. А после найдешь, чем заняться. Да и наших в тех краях еще при Лорде оказалось довольно много. Климат, правда, отвратный… И змеи водятся… Поттер, обещай, что будешь держаться подальше от змей! — Я их тоже не слишком-то, знаешь ли, обожаю! — Вот видишь, как мы с тобой похожи! Да уж, прямо близнецы. Сиамские. Особенно когда склеиваются телами — так, что не разорвать. Склеиваются они нынче часто. Хотя и не так часто, как Гарри хотелось бы. И дело совсем не в сексе. Ведь невозможно же не трогать, не касаться, не целовать, вдыхая родной запах… (Как быстро он стал родным! Ты привязчивая скотина, Поттер! Только о себе и думаешь — о своем драгоценном душевном комфорте!) — Северус! Я соскучился! — Да ладно! Я еще тебе надоем! Это он так шутит. — Гарри! Вот тут тайник. Зелья на всякий… особый… случай. Открывается заклинанием… Гарри запоминает заклинание. Почему бы и нет? С памятью у него все в порядке. Хотя… коли что-то пойдет не так… Он вполне может очнуться пускающим слюни идиотом… Нужно не забыть дать соответствующие указания Потти. — Северус… Ты меня дождись там, если получится. — Я не верю в жизнь после смерти. — Ну… Вдруг. Мало ли. Северус берет лицо Гарри в жесткие ладони. Смотрит серьезно и даже как-то зло. — Поттер! Пообещай, что будешь жить долго! И не сотворишь какую-нибудь… подростковую глупость. — Один мой знакомый однажды очень верно заметил про существование на свете невыполнимых просьб. Но я сделаю все возможное. Он сделает. Раз так хочет Северус. Раз так Северусу будет… легче. — Я тоже сделаю все возможное. Там. Странные клятвы. Странный отсчет времени — задом наперед. Шестьдесят пять часов. Пятьдесят. Тридцать шесть. Кажется, его называют обратным. — Северус, ты уверен, что никакой частицы тебя не останется со мной… ну… после? — Как крестраж Лорда? Бр-р-р, Поттер! Экая гадость! Что ты себе напридумывал? Надеюсь, обойдемся без раздвоения сознания. — А вот так оно… не гадость? — спрашивает, пряча глаза, Гарри. Он теперь постоянно прячет глаза — Северус не любит слез. А эти сволочи текут и текут. На ровном месте. Вот как сейчас. — Тебе… противно? — осторожно касается его плеча Снейп. — Наверное, со стороны это выглядит… Это выглядит ужасно. Как самая черная на свете некромантия. Хотя Северус и уверяет, смеясь, что их случай — совершенно другой подраздел магии. Настолько тайный, что о нем лет семьсот уже ни один колдун не вспоминает. И — даст Мерлин! — еще столько же не вспомнит. Гарри не очень представляет, как он сможет жить потом. Но Снейпу это зачем-то надо (потратил ведь целый драгоценный вечер на объяснения), а значит... «Все будет так, как ты захочешь». Гарри мотает головой. — Я постараюсь не просрать этот шанс, Северус. Действительно, кто-то же должен. «Имена, явки, пароли». Кто-то же должен. Снейп даже не морщится на сорвавшееся с языка грубое словечко. (А в школе бы Поттер за подобное месяц котлы драил. Или шинковал флоббер-червей…) — Остается надеяться, что никто не полезет тебе в мозги. Прости, но окклюмент из тебя совсем никакой! — Бездарность, — соглашается Гарри. И думает: «Гребаная жизнь!» Жизнь. Там, в Азкабане, он безумно жаждал жить. Любой ценой. А теперь… Цена кажется ему слишком высокой. Но кто его спрашивает?! — Мы будем проводить ритуал в полночь? — Зачем? — изумляется Снейп. — Темная магия и все такое? Кончай мыслить штампами, Поттер! Вот у Драко твоего любимого магия и впрямь нынче чернее черного, а у нас… Так, фокусы и зарядка для ума. Хотя… довольно изящно. Гарри смотрит на него с укором. Во-первых, с какого… хрена Малфой вдруг стал «его любимым»? Во-вторых, «зарядка для ума»! «Изящно»! Как же! Северус Снейп — большой ценитель риторики. И, кстати, он не ответил на вопрос. — Если не в полночь, то во сколько? Снейп закрывает глаза. Что-то считает про себя. Прикидывает. Потом убежденно заявляет: — В полдень. Как раз все успеем. Не хотелось бы, подобно малютке Сандрильоне, сбежав с бала, узреть тыкву вместо кареты. — Какой кареты, Северус? — Золотой. С Малфоями. Впрочем, в карете не уверен. А Малфои непременно будут — я сам их пригласил. — Зачем?! — Гарри почти кричит. Ему уже не хватает Гермиониного «сюрреалистично». Кажется, в их ситуации требуется что-нибудь покрепче. — Констатировать смерть, — пожимает плечами Снейп. — Кто-то же должен. А тут сам господин Министр. Думаю, он предпримет все возможное, чтобы замять дело. В конце концов, по официальной версии Гарри Поттер до сих пор спокойнейшим образом сидит в Азкабане. Да… Не забудь попросить у них тело. Как ближайшее… заинтересованное лицо. Люциус согласится. Он любит… красивые жесты. Особенно, когда они ему ничего не стоят. Гарри прячет лицо в ладонях. — Поттер, ты сделаешь это. — Хорошо, — булькает он. — Я сделаю это. Остаток дня Снейп посвящает знакомству Гарри с бухгалтерией. («Гарри, это бухгалтерия!» — «Бухгалтерия, это Гарри!») Закупки ингредиентов. Деньги на содержание дома. Прочие расходы. Когда закрыта последняя толстая книга, на старинном циферблате — шесть сорок. Снейп трет глаза. — Пойдем полежим? — с надеждой предлагает Гарри. (А часы внутри тикают: тик-так, тик-так. Мордредов обратный отсчет! Семнадцать часов двадцать минут. Нет, уже восемнадцать минут. Будь он проклят, если потратит еще хоть одно лишнее мгновение на какие-то бумажки! Или на зелья. Или на сон.) — Подожди, — вспоминает о чем-то, по-видимому, мегаважном Северус. — Ты… иди. Я скоро. Мне нужно… Ему нужно в душ — внезапно проснувшаяся тяга к чистоте. Гарри не отказался бы вместе, но его никто не зовет. Впрочем, кто предупрежден — тот вооружен. То есть всегда готов. Что-то такое было у магглов… По правде сказать, кое-кто готов уже с утра. Гарри расправляет постель, старательно взбивает подушки, чтобы не думать о том, как ведет свой обратный отсчет время. О завтрашнем дне. О целой вечности впереди. В сексе он ценит удобство. Отличный матрас, нескользкое белье. Подушки, какие можно подложить… куда следует. Одеяло, которое не будет тупо путаться в ногах. Поэтому аккуратно свернутое одеяло убирается на пол. А одежда — на стул. А смазка… Смазку он кладет на подушку — чего уж там! Когда ни один из партнеров не в состоянии воспользоваться магией, лучше перестраховаться. Упадет еще, скажем, под кровать — а ты и «Акцио!» вымолвить не в силах. Вот облом! Придется звать Потти. Позорище!.. Снейп появляется как раз в тот момент, когда Гарри — задницей кверху — поправляет сбившуюся (как ему кажется) простыню. На Северусе — мантия, в которую он как-то неуверенно кутается, и лихорадочный румянец на бледных щеках. Хотя по-хорошему краснеть в этой ситуации следует как раз Поттеру. Ведь именно у него сейчас кровь отлила от задницы и прилила к голове. — Эм-м… Что тут еще скажешь? Оказывается, можно сказать и еще. Было бы желание! — Я хочу сделать тебе подарок, — спокойно произносит Снейп, вынимая из кармана мантии плоский футляр из тех, в которые упаковывают ювелирные украшения в дорогих маггловских магазинах. — На память. Гарри теряется в догадках: футляр слишком велик для кольца или какой-нибудь еще ненавязчивой мужской безделушки в качестве подарка на память своему… рабу? Кстати, когда футляр с щелчком открывается, это ничуть не добавляет ясности. На черном бархате лежит… рабский ошейник. Точнее, ошейник, лишающий магии. Практически идеальная копия того, что вот уже много месяцев украшает собой поттеровскую шею. Гадость! — Спасибо, — ровным голосом благодарит Гарри. — Но у меня, если ты вдруг не заметил, уже такой есть. — Зато у меня нет, — откликается Снейп и склоняет перед Гарри шею, словно гиппогриф, вежливо отвечающий на приветственный поклон. — Поскольку я не могу снять с тебя твой… И тут до Гарри наконец доходит. Его пальцы неприлично вибрируют, когда он, застегнув довольно простой замок, касается выступающего шейного позвонка. — Обыкновенное серебро, никакой магии, — слышит он и не может сказать в ответ ни слова. Серебро, золото, любая другая ерунда… Разве это главное?! «Я это ты». Да, Северус? «Я это ты», — выцеловывает Гарри на коже, пахнущей хвойным мылом. «Я это ты», — шепчет он в приоткрывшиеся навстречу неуступчивые губы. Почти ожесточенно, точно кожуру с какого-то экзотического фрукта, сдирает с Северуса черную мантию, под которой — кто бы мог подумать? — совсем ничего. Голый Снейп. Совершенно беззащитный перед бесповоротно сошедшим с ума Поттером. Гарри теряет голову, растворяется, исчезает — ему сегодня можно! Еще один вечер, еще одна ночь… То, что он не забудет ровно столько, сколько ему будет отпущено на этом свете. Кажется, это заразно. Потому что Снейп также срывается следом за ним: целует, кусает, стонет, обвивает собой, впечатывает в смятые простыни, а когда Гарри уже готов к полной и окончательной капитуляции, выдыхает: — Нет! И переворачивается так, что теперь именно Гарри лежит сверху — аккурат между разведенных в стороны коленей. — Ты… — сдавливает горло. — Хочу запомнить, — просто объясняет Снейп. Северус. Гарри думает, что не дотянет до окаянного ритуала — сдохнет непосредственно здесь и сейчас. Судя по всему, оно и к лучшему. Запомнить?.. Он постарается. Он тоже хочет запомнить. И он старается — так, что поразительно, как еще не задымилась постель. И не полетели во все вокруг искры. Или они полетели? Или это только у него в голове? Тело плавится, время обтекает, словно на картинах этого сумасшедшего маггловского художника. Северус в его руках — мягкий воск вместо неуступчивого гранита. Гарри кажется, что отпечатки его собственных пальцев навеки застынут загадочным узором на чужой коже — в том числе и прямо поверх проклятой метки. Что ж, если план Северуса все-таки сработает, у него очень скоро появится блестящая возможность самолично это проверить. Чтоб вам! Чтоб вам! Чтоб вам!!! — Все было не так уж и плохо, Поттер, не плачь! — ласково произносит Северус, когда Гарри, сжав зубы, скулит и тихонько всхлипывает у него на плече, точно глупый первокурсник, внезапно затосковавший по дому. Они оба прекрасно понимают, что «не так уж и плохо» — явная неточность, а слезы быстро закончатся, ибо на все про все осталась всего одна ночь, и она слишком коротка. Но сейчас Снейп может позволить себе шутить, а Поттер — плакать. И тот, кто утверждает, что слезы недостойны мужчин, пусть идет… пусть просто идет. Хотя бы в Запретный лес. И, кстати, еще до того, как окончательно темнеет, Поттер решительно забывает про слезы, потому что Снейп берется щекотать его пятки — коварно подкарауливает в минуту душевной слабости и нападает без предупреждения о начале войны. Гарри возмущается, накидывается на Снейпа, щекочет все, до чего только в состоянии дотянуться (особенно достается ребрам и нежным сгибам локтей), целует, уворачивается, прижимается, отталкивает, снова целует. Не дразните мирного Поттера! В результате вскоре они уже с Северусом вдвоем задыхаются от возбуждения, словно и не их меньше получаса назад выкручивало и бросало друг к другу до полной потери способности ориентироваться во времени и пространстве. — Завтра вам будет чрезвычайно трудно сидеть, Поттер, — ехидно ухмыляясь, предрекает Снейп. — Ради благого дела не жалко и потерпеть! — в тон ему откликается Гарри. И сражение разворачивается с новой страстью. Когда Снейп кончает, Гарри, успевший чуть раньше, мимолетно отмечает, какое у того в этот момент сосредоточенное, почти злое лицо: плотно зажмуренные глаза, стиснутые зубы и глубокая складочка между сведенных бровей. И приходится лишь удивляться, каким расслабленным и тихим это же лицо становится потом, стоит волне наконец схлынуть, оставив Северуса в блаженной истоме на скомканных простынях. Просто нет же никаких сил бороться с собственными сентиментальными желаниями! И Гарри завороженно водит кончиками пальцев по трепещущим опущенным векам, по крыльям носа, по линии щеки, по искусанным в поцелуях и оттого кажущимся более яркими, чем обычно, губам. — Я тебя… — шепчет Гарри, с трудом извлекая звуки откуда-то из самой глубины своей грудной клетки. — Я… тебя… Но Северус уже спит и ничего не слышит, в том числе и того тайного, отчего-то запретного между ними слова. Странно, как искренне мы заклинаем себя: «Не засну! Не засну!» — и сами в это верим, а после все-таки наваливается сон, — и конец клятвам. Даже когда мы точно знаем, что ночь, выпавшая нам, безумно коротка, да и жизнь — ненамного длиннее. — Я тебя люблю, — решительно произносит Гарри, укладывая голову на подушку рядом с Северусом. Подушка маловата для двоих, зато волосы на виске шевелит родное дыхание — и почему-то этот факт перевешивает любые неудобства. Говорят, если заснуть вот так, совсем близко, есть шанс увидеть сны того, с кем вместе спишь. Интересно, что снится Северусу Снейпу? Гарри улыбается, затем снова делается серьезным. — Я тебя люблю, будь оно все проклято! Хорошо, что Северус его не слышит. И хорошо, что слова все же сказаны. Сразу становится легче, будто выпустил на волю бившую крыльями в груди птицу. Теперь можно просто лежать и смотреть одним глазом, как поднимается в такт мерному дыханию чужая грудь, как в ритме пульса чуть трепещет жилка на бледной шее, как… «Я не усну! Я… не… усну… Я… не…» * * * Пробуждение обрушивается волной липкого ужаса: проспали! Гарри подскакивает на кровати, тщетно пытаясь загнать обратно под ребра взбесившееся сердце и снова научиться нормально дышать. Первое, что он видит: за окном медленно наливается розовым рассвет. Уф-ф! Второе — Северус, который сидит на краю постели, зажав между коленями кисти рук, и смотрит в окно. Запоминает? (А ты хотел бы, чтобы он смотрел на тебя?) — Еще рано, — невыносимо спокойно говорит Снейп. — Чего тебя вдруг подорвало? Спи. Гарри молча мотает головой. Сколько там у них еще осталось? Все равно этого мало, безумно мало. И так изрядную часть отпущенного им срока бездарно… проспали. Посетив туалет и даже побрившись и почистив зубы, он возвращается в спальню, чтобы застать Снейпа на том же месте, в той же позе. Розового за окном уже гораздо больше, чем серого. И на потрескавшуюся грязно-белую штукатурку заброшенного дома напротив ложится уже совсем золотой солнечный луч. Это замечательно. Значит, день будет светлым. Тучи и дождь в их ситуации — явный перебор. «Небо оплакивает…» — и прочие литературные красоты. Гарри ухмыляется. Самое время порассуждать о литературных красотах! Он наклоняется к Снейпу, касается губами его щеки. Бережно и осторожно. Щека гладкая и пахнет чем-то таким… очень снейповским. — Еще в лоб поцелуй! — огрызается Северус. В лоб целуют покойников. И это нехороший намек. Вернее, учитывая обстоятельства, вообще не намек. Но Гарри не поддается на провокацию. Сегодня у них своя собственная Последняя битва. И будь он проклят, если они не выйдут на нее решительными и собранными! Никаких сожалений. Никаких слез. Слезы и сожаления будут потом. Потом, когда… — Конечно поцелую, — отвечает он и тут же выполняет обещание. Лоб Северуса. Пересчитать губами ранние морщины, а затем постараться все-таки их разгладить. Почему он раньше этого не делал? Дурак! Нос. («Фр-р-р! Поттер!!!») Внешний уголок правого глаза. (Что-то соленое. Неужели плакал? Снейп?) Внутренний уголок правого глаза. Ресницы щекочут губы. Теперь то же самое — с левым. Северус покорно подставляет лицо. То-то же! Пройтись по выступающим скулам, оставив на них чуть влажный след. Губы — на сладкое. Хотя нынче с утра сладости в них нет никакой — только ментоловая свежесть от самой что ни на есть маггловской зубной пасты. Гарри и сам пользуется такой. Два мятных дыхания. Потом настает черед Снейпа обцеловывать Гарри. Чтобы было удобнее, он роняет Поттера на кровать и прокладывает дорожку обжигающих поцелуев: со лба — через лицо — шею — грудь — к животу — ниже… ниже… ниже… Дьявол! Гарри вскрикивает. Это как-то уже совсем… дальше некуда. Но так потрясающе! В голове почему-то болтаются два слова: «слияние» и «отдаваться». Оказывается, отдавать себя совершенно не страшно, особенно тому, кого любишь. Ты ничего не утрачиваешь, зато многое обретаешь. И это — последняя мысль. Когда Северус собирается взять что-то, ему принадлежащее, он действует решительно и бескомпромиссно. И со знанием дела. Так сильно. Так глубоко (во всех смыслах). Так правильно. Так… На этот раз Гарри кончает первым. Срывается, захлебываясь криком и непроизнесенными признаниями. На несколько глухих ударов сердца забывает обо всем на свете: о времени, о предопределенности, о боли. О расставании. И это, кстати, сразу же всплывает в памяти, стоит лишь туману, мягкой ватой укутывающему мозги, слегка рассеяться. — Северус, я не хочу… Черноволосая голова лежит у Гарри на животе, а влажный язык творит очередное непотребство, слизывая с кожи остатки подсыхающего семени. — Чего ты не хочешь? — Ничего… ах-х!.. не хочу. Давай не будем… — Трахаться? — Проводить проклятый ритуал, а? Последнее звучит однозначно жалко. Но Северус благородно делает вид, что все в полном порядке. (Язык кружит во впадине пупка: жарко, мокро, щекотно и горячо.) — Поттер, отставить панику. Мы же все обговорили. Отступать все равно некуда. — Я бы предпочел умереть с тобой вместе. Как там в сказках? «Они жили долго и умерли в один день»… — Романтично и бессмысленно. Пожалуйста, Гарри… Это тихое «пожалуйста» почти вырывает из груди сердце. Во всяком случае, что-то внутри зависает и стонет болезненно-горестно, а слова — не сказанные вслух слова — так и остаются в своей первозданной тишине. Или все-таки не тишине? — Северус, это твой желудок так печально урчит? — Вот еще! — фыркает Снейп. — Разумеется, твой. Мое ухо — на твоем животе, Поттер. Стало быть, мне виднее… слышнее? Гарри улыбается. По крайней мере, предпринимает отважную попытку улыбнуться. Отступать некуда. Если Снейп может шутить, то Поттер может улыбаться. — Вчера мы несколько увлеклись, — соглашается он. — Потти зря готовил ужин. — Надеюсь, он был оптимистом, и завтрак нас ждет. «Быть оптимистом» — это самое настоящее призвание. Вот Потти — определенно оптимист, ибо завтрак действительно накрыт в гостиной и ждет. А Гарри… Гарри — не оптимист, потому что скоро слез, то и дело наворачивающихся на глаза, не смогут скрыть даже очки. Прости, Северус… Чай, пусть и щедро разбавленный молоком, горчит. — Расскажи мне про Драко, — просит Гарри, чтобы отвлечься. — Что с ним не так? — Все с ним не так, — пожимает плечами Снейп. — Хочешь сказку? — Страшную? — уточняет Гарри. Снейп и сказки. — Достаточно. — С удовольствием послушаю, — жареный бекон просто отлично смотрится на белой тарелке рядом с «глазуньей». Нет ни малейшего желания протыкать эту солнечную красоту ножом. А придется! Все как в жизни. — Давным-давно, — начинает Снейп и замирает на миг, полуприкрыв глаза, — во Франции жил да был маг и алхимик по имени Жиль де Рэ. — Не слышал о таком, — замечает мимоходом Гарри, потихонечку приводя яичницу в состояние полного раздрая. Желток, растекаясь, заливает и белоснежную чистоту тарелки, и истекающие жиром кусочки бекона. Странно, но это тоже выглядит по-своему красиво. — Магглы еще долго будут сочинять про него сказки. Синяя Борода. Хоть это-то имя, надеюсь, тебе знакомо? Знакомо. Гарри помнит, как однажды стащил у Дадли роскошно изданную книгу сказок, и как после не мог заснуть, представляя комнату, битком набитую трупами убитых женщин. Конечно, по сравнению с тем же Волдемортом, этот мужик с синей бородой действовал довольно наивно, можно сказать, по-дилетантски, но… — Так вот, — продолжает как ни в чем не бывало Снейп, — Жиль де Ре вполне вписывался в традиции той эпохи: охотился, пьянствовал, воевал. В период Столетней войны очень недурственно себя проявил, кстати. А затем познакомился с Орлеанской девой. — Жанной д’Арк, — спокойно кивает Гарри. Не настолько он дремуч, как о нем думают… некоторые. — Точно. Садитесь, Поттер. Десять баллов Гриффиндору! — Ехидна! — Так вот, он был ее другом и наставником, водил в бой ее войска. Есть даже версия, что был в нее влюблен. Кто теперь ответит? Получил от опального короля Карла титул маршала Франции. — А потом Жанну казнили, — вставляет Гарри. История грустная, ему всегда было жалко эту бедную французскую девочку, которую сожгли на костре за то, что она защищала свою страну. — Да. Жиль де Ре пытался прийти ей на выручку, но не успел совсем чуть-чуть. Для него это стало ужасным ударом. Во славу памяти своей Девы он заказал «Орлеанскую мистерию» и десять лет оплачивал ее постановку в театре. — Силен мужик! — этот Жиль де Ре все больше и больше нравится Гарри. — А почему сказка вышла такая жуткая? Тут впору балладу о вечной любви писать. — Вечная любовь — опасная штука, Поттер. Не приведи Мерлин тебе вляпаться в эту дрянь! — губы Снейпа сжимаются в узкую полоску, и, кажется, можно расслышать скрип зубов. — Жизнь — самое ценное, что есть на свете. А вечная любовь — это одержимость. Оставим ее поэтам. — Ну а Жиль? — Гарри сильно не по себе. Как-то внезапно их разговор ушел далеко в сторону от Малфоя. — А Жиль решил воскресить Жанну и всерьез занялся некромантией. Некромантия… Нельзя продавать свою душу по частям, какое бы имя ни носил покупатель. В окрестностях замка маршала де Ре стали пропадать невинные младенцы. И юные девственницы. Характер героя портился просто на глазах. По соседним деревням ходили темные слухи о пытках и оргиях. Король получил жалобу и двинул против Жиля свои войска. Замок был взят. В подвалах обнаружили трупы… в очень некрасивом состоянии. Женщины, дети. Без счета. Затем — суд, пытки и казнь. — Разве он не мог сбежать? — спрашивает Гарри, уже заранее зная ответ. — На Истории магии нам рассказывали, что большинство ведьм и колдунов сбегали прямо с костра. — Думаю, таких спасшихся было не так уж и много, — Снейп отставляет в сторону чашку с остатками уже давно остывшего чая, машинально смахивает со скатерти крошки в ладонь и долго с недоумением разглядывает плоды рук своих. — А Жиль… Мне всегда казалось, он рассчитывал умереть на костре. Как Жанна. А его сначала задушили и только потом то ли сожгли, то ли и вовсе отдали тело родным для захоронения. Глупая, бессмысленная смерть. И борода, кстати, у него была просто черная. Черная, а не синяя. Гарри не представляет, кого ему больше жаль: маршала Франции Жиля де Ре, которого наверняка не узнала бы его Орлеанская дева, случись им встретиться в посмертии, или тех несчастных, что тот замучил во имя святой цели. «Цель оправдывает средства»? Или все-таки нет? — А какое отношение это все имеет к Малфою? На него тоже внезапно обрушилась великая любовь? Прости, но что-то мне не верится. — Иногда чувство вины ничуть не лучше. — Вины? Перед кем? — Помнишь Винсента Крэбба? Гарри помнит. Так же, как и жадный рев Адского пламени — за спиной. И отчаянно сжимающие бока руки перепуганного Драко Малфоя. — Малфой решил воскресить… Крэбба? — Чувство вины, Поттер. Чувство вины. — Вина?! У Малфоя?! Северус, ты уверен, что мы говорим об одном и том же человеке? В Хоге он не казался способным на… что-нибудь подобное. — Даже у подонков случаются… приступы раскаяния, Поттер. А Драко, как бы ты о нем ни думал, никогда не был подонком. Просто избалованным папенькиным сынком. И, похоже, он считал этого болвана Крэбба своим другом. Заносчивый наследник Малфоев никогда не мог похвастаться переизбытком друзей. По сути, Крэбб да Гойл. Так что… Можешь мне не верить, но… Гарри кивает. Снейп определенно знает, о чем говорит. Он с этим поганым чувством вины прожил большую часть своей жизни. — Воскресил? — по коже бегут мурашки. Страх. Гарри полагал, что уже ничто отныне не может его испугать — особенно этим утром, но… — Хвала Мерлину, нет! Винсент Крэбб, вернувшийся с того света… Даже не хочу такое представлять. («А я хочу. Если бы существовал хоть малейший шанс… Я бы дал Малфою разрезать себя на куски. Или сам разрезал бы его на куски — во славу любого из омерзительных владык подземного мира». Хорошо, что это только слова.) — Стало быть, у Малфоя поехала крыша на почве невозможного? — Думаю, крыша Малфоя, как ты изящно выразился, пребывала в не слишком устойчивом состоянии еще со времен принятия им Темной метки. Необходимость убить Альбуса тоже не добавила стабильности. Битва, Адское пламя… Прибавь к этому абсолютное ощущение вседозволенности. Папа, являющийся Министром магии, это тебе не папа – член Попечительского совета. А Люциус любит своего сына. И простит ему все, что бы тот ни сделал. Вот Драко и пошел вразнос… Гарри кажется или в голосе Снейпа и впрямь звучат нотки странного сожаления? Фу! Сожалеть о Малфое? — Он был забавным мальчиком, Драко… — как бы отвечая на его невысказанный вопрос, замечает Снейп. — А сейчас… В маггловском Лондоне находят трупы. Трупы магглов. Он их словно специально выкладывает на всеобщее обозрение: «Смотрите! Я вас не боюсь!» Я видел… парочку. Кингсли просил. Мне… не понравилось, — Северус передергивает плечами. Гарри совсем не хочется представлять, что именно могло так сильно впечатлить повидавшего на своем веку всякого Снейпа. — Ты уверен, что это Малфой… Драко? Его… ну… рук дело? — Уверен. Он мне сам рассказал. Хвастался, надеялся вызвать восхищение. Или обрести союзника? До сих пор не знаю. И теперь уже не узнаю никогда. — Отказался? — Поттер! — Гарри едва справляется с острым желанием втянуть голову в плечи от этого рыка. Дурацкая шутка, ладно. У него нынче не очень с чувством юмора. — Он стал другим… Драко. Жестоким. Беспощадным. — Жутким… — добавляет от себя Гарри. — Жутким, — соглашается Снейп. — Ему понравилось причинять боль. Мучить. Вошел во вкус. Узкие губы кривятся в горькой улыбке. Похоже, Снейпу требуется утешение. И Гарри утешает — как умеет. Снейп дергается навстречу, смахивает посуду со стола, вжимает в твердую деревянную поверхность, прокусывает Гарри губу. Поцелуи приобретают привкус крови. Видимо, закончился мед. Появившийся на шум Потти тоненько ойкает и исчезает. Гарри тоже исчезает, растворяется под сумасшедшим напором горячего сильного тела. Не исключено, что вместо смазки у них нынче идет в ход сливочное масло. Такой… кулинарный… подход! А в душ после они отправляются вдвоем: в первый и — надо думать — в последний раз. В первый раз сталкиваются в тесной ванной локтями, коленями, подбородками и даже носами. В первый раз становятся под еще не до конца прогревшиеся струи теплой воды. В первый раз Северус намыливает своего… Поттера старой, размохнатившейся от долгого употребления мочалкой. В первый раз Гарри опускается среди всей этой воды и мыльной пены на колени, чтобы если уж не сказать, так хотя бы показать, как он любит этого человека, который является его хозяином вовсе не потому, что защелкнул на шее своего раба проклятый серебристый ошейник. (Северус, кстати, и сам теперь щеголяет в таком, не снимая его и в душе.) В первый раз Снейп, низко рыкнув, отталкивает Поттера вместе с его жадным ртом, опирается ладонями и лбом о стену, прогибается в пояснице. — Давай! У нас не так уж много времени! Про время — это он зря. В Гарри клубится ужасающая в своей обреченности смесь отчаяния, похоти, любви, страха… Нежности. Есть еще один плюс в том, чтобы заниматься этим в душе — вода очень быстро уносит в водосток не только сперму, но и слезы. Вода смывает все. Но не память, да? Они вытираются молча. Вернее, сначала Северус вытирает Гарри: заворачивает его в полотенце, медленно водит руками поверх толстой ткани — вверх-вниз. — Позволь мне! Как будто Гарри может ему чего-то не позволить! Особенно сегодня! Нет, конечно, вот ритуал бы он с удовольствием запретил. Да кто ж ему даст такие права! А вот права в свою очередь вытирать Северуса полотенцем у него никто не отнимет. Снейп жмурится и переступает по мохнатому коврику босыми ступнями. Гарри жаждет поцеловать эти ступни и длинные некрасивые пальцы на ногах и не решается — боится сорваться в неконтролируемую истерику. А затем все-таки сдается и целует, стиснув зубы. («Я бы поцеловал твое сердце, но…») Он не знает, станет ли завтра стесняться собственных дурацких слез или сентиментальных порывов. Но точно знает, что, не сделав — будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Он снова опускается на колени. Так, наверное, выглядят паломники где-нибудь в древнем храме, припадающие к стопам своего идола. Со стороны это должно смотреться нелепо и высокопарно, но сегодня на них никто не смотрит со стороны. — Гарри, ну зачем ты… Снейп не умеет плакать. Показалось. Только руки, мягко зарывшиеся во влажные после душа волосы и нежно массирующие кожу где-то за ушами, немного подрагивают. Выползать из ванной смертельно не хочется, но часы внутри тикают, намекая, что время совсем не бесконечно. Снейп набрасывает на плечи мантию. Гарри выходит в одном полотенце. В спальне они спокойно и методично одеваются, не глядя друг на друга. Снейп старательно застегивает пуговицы на парадном сюртуке, поправляет белые манжеты. Прежде чем повязать галстук, с мечтательной улыбкой притрагивается к своему ошейнику. Гарри надевает очередные (правда, свежие, отглаженные) черные джинсы. Простую черную же футболку. Теперь они с Северусом в единой цветовой гамме. В последний момент Северус вспоминает про буквы на спине. Если гости, которые посетят их нынче вечером, заметят несоответствие… Зачем нужны излишние вопросы? «С.С.» Лапки колдующего Потти двигаются легко и уверенно, словно он держит в них дирижерскую палочку. — Потом уберешь. Когда все заканчивается, часы показывают одиннадцать пятнадцать. Гарри со Снейпом усаживаются на кровать (тащиться в гостиную нет ни сил, ни особого желания) и долго-долго молчат. Гарри и сам не осознает, как переплетаются пальцы их рук, лежащих поверх покрывала. Можно сказать еще много, а можно все оставить как есть. Впрочем, имеется еще один момент, который нуждается в окончательном прояснении. Не факт, что Снейп не солжет. Но лучше жалеть о сделанном… — Северус, иного выхода действительно нет? Тот прямо смотрит Поттеру в глаза и кивает. — Нет. Неужели ты думаешь, что я бы не воспользовался им? — И не проделай мы сегодня эту пакость, ты бы все равно умер? — Через несколько недель, плюс-минус. — Поклянись! — требует Гарри. — Чем? — знакомо выгибает бровь Снейп. — У меня же нет ничего святого. — Мной. Рука Снейпа ложится Гарри на грудь: туда, где по прикидкам слабого в анатомии Поттера располагается сердце. — Клянусь. Так не лгут! Гарри будет в это верить — тем самым сердцем, на котором на веки вечные пропечатаны буквы «С.С.». — И вот еще, Поттер… — Снейп достает из комода старинный галлеон, висящий на цепочке. (Какая-то, право, нездоровая тяга к украшениям! Подарил бы сразу уж кольцо!) — Это портключ. — В Южную Америку? — выжимает из себя кривую улыбку Гарри. — Нет. В Румынию. В драконий заповедник. Там, если что, помогут. Гарри… прошу тебя, не геройствуй. Почувствуешь опасность — уходи. — Хорошо. Снейп опускает портключ в карман своей мантии. — Возьмешь… после. И… носи не снимая, ладно? Гарри кивает. Вроде бы все сказано… Или еще не все? — Северус… — Пойдем… Гарри. Начнем потихоньку готовиться. И Гарри идет. Хотя ему хочется заорать, взорваться, вцепиться изо всех сил, повалить на пол, связать по рукам и ногам — и не пускать. Никого никуда не пускать. Ага. А потом смотреть, как Северус медленно умирает на твоих глазах, и знать: не простит. Сколько бы ему ни осталось — не простит. Нужно быть сильным. * * * Путь в подвал никогда еще не был таким длинным. Хотя там по-прежнему — семнадцать ступеней. (И еще двадцать — на лестнице, ведущей на второй этаж.) Гарри их все мысленно с великим тщанием пересчитывает, будучи не в силах оторвать взгляд от прямой и даже несколько надменной спины в складках черной мантии. Дверь в подвал противно скрипит. (Поттер ни разу раньше не замечал, чтобы она скрипела.) Факелы горят… мрачно, придавая всему какой-то абсолютно неправильный оттенок. Или это не факелы? Снейп долго роется на полках, попросив Гарри смирно посидеть в углу и не лезть под руку. Гарри сидит и не лезет. Разве только сумасшедшее буханье поттеровского сердца способно помешать господину зельевару в его серьезных приготовлениях. Потом Снейп аккуратно расстилает на полу забавный совсем небольшой потертый пестрый ковер, почти коврик, который вполне мог некогда лежать на полу в детской Северуса. Гарри почему-то нравится думать, что так оно и было. Коврик, пусть и неказистый с виду, кажется достаточно теплым, чтобы не почувствовать сквозь него ледяной холод каменного пола подвала. Ну… хоть какая-то радость. Вокруг ковра ставятся свечи: простые толстые восковые белые свечи, какие реально купить в любой магической лавке или даже, пожалуй, в старомодных маггловских магазинах. Между ними Снейп раскладывает кучками сухие травы. Своим не слишком опытным глазом Поттер исхитряется различить веточки базилика, приносящего удачу, ядовитой белладонны, тиса, розмарина… Кристаллы разной формы и цвета. Сушеные части тел неведомых животных, про которых Поттер может сказать лишь то, что те, кому они принадлежали, уже давно и безнадежно мертвы — и ничего кроме. И что среди них — хвала Мерлину! — нет ни одной человеческой. Медная, слегка помятая чаша — туда, где, по представлениям Гарри, должна размещаться голова. Статуэтка какой-то египетской богини из полупрозрачного алебастра — в ноги. На стол Снейп выкладывает свиток пергамента — такой древний, что кажется: дунь на него — и он рассыплется в прах. Рядом ложится острый ритуальный нож, точно извлеченный ради этого торжественного случая из какого-то доисторического кургана. (А может быть, оттуда и извлеченный, но затем тщательнейшим образом наточенный.) Небольшой кусочек самого обыкновенного школьного мела. Надо полагать, приготовления подошли к концу. Северус в последний раз внимательно рассматривает плоды рук своих и наконец отходит. — А разве не нужно нарисовать какую-нибудь фигуру? — спрашивает Гарри, стараясь еще совсем чуть-чуть потянуть ставшее вдруг омерзительно неподатливым время. — Ну там… — блещет он потрясающими познаниями, — …пентакль? — Позже нарисую круг, — небрежно машет рукой Снейп. — Пентакль здесь будет выглядеть совершенно неуместно. Гарри вылезает из угла, подходит практически вплотную, молча прижимается щекой к родному угловатому плечу. Слова закончились. Все. И время тоже, кажется, вышло. — Поттер… — глухо произносит Северус, и Гарри ощущает, как вибрирует его грудная клетка. — Гарри… Пообещай мне… Пообещай, что не возненавидишь меня… потом. Это так несвойственно Снейпу — какие-то абстрактно-сентиментальные клятвы. Но Гарри покорно кивает. — Я не могу тебя возненавидеть. Я… Что он такого сказал?! Его отталкивают резко, почти испуганно, словно он внезапно — как это говорится? — «на глазах у изумленной публики» превратился в недоброй памяти Волдеморта. Впрочем, тут же притягивают обратно и затыкают рот поцелуем. Слишком поспешно, слишком жадно. Неправильно. Гарри вырывается, выкручивается из объятий только затем, чтобы взять сведенное непонятной гримасой лицо Снейпа в ладони и поцеловать так, как хотелось: нежно-нежно, стремясь то ли выпить чужую душу, то ли вдохнуть собственную, глубоко. Чтобы запомнить. Этот гордый упрямый рот, так часто прежде кривившийся в язвительной ухмылке, сдается, уступает, отдает свое тепло, щедро делится лаской. Губы, язык, зубы — это все, как ни странно, Северус. (Особенно зубы! Кусачий!) Поцелуй — сначала дар, обещание, потом — завоевание. А в самом конце… Да, в самом конце — однозначно прощание. — Гарри, нам пора. Время. Проклятое время! Гарри отстраняется и молча кивает. Его губы слегка саднит от поцелуев Северуса, и они мокрые. (Хорошие, правильные поцелуи — всегда мокрые. Зато он теперь знает — какие они, правильные поцелуи.) Губы он не вытирает — высохнут сами! Память. Такая исчезающе-короткая память. — Ложись, — указывает на коврик Северус. — Твоя половина — левая. Гарри ложится — аккуратно, стараясь не задеть всю эту разномастную дребедень, столь тщательно разложенную вокруг. Травы пахнут осенью, свечи — Хогвартсом. Кристаллы не пахнут ничем, как и — хвала Мерлину! — сушеные части некогда живых организмов. Впрочем, нет. Эти все-таки немного пахнут. Смертью. А коврик совсем не спасает от холода. Или холод идет не снаружи, а изнутри? — Этот ковер — из твоей детской? — Да, — настороженно отзывается Снейп. — А что? — Ничего, — Гарри укладывается поудобнее, словно сейчас удобство хоть что-то значит. — Мне нравится. Не хочешь прилечь со мной? У Снейпа дергается уголок рта, как будто намекая на зарождающуюся улыбку, которая так и не доходит до темных внимательных глаз. — Поттер, ты — самый озабоченный маньяк в мире! Мысли только об одном. Это точно. Исключительно об одном. Так страшно и больно Гарри не было даже в тот момент, когда он сознательно сделал выбор подставиться под Аваду Волдеморта. Но он понимает, что Северусу еще страшнее. А следовательно, они оба имеют право лишь на спокойный вид и дурацкие шуточки, хотя те и не могут никого обмануть. Танцоры на краю пропасти. Где-то ему попадалась книга с похожим названием… — Северус, поцелуй меня. Это вырывается само собой, совершенно помимо воли. Точка. Ему всего-навсего нужно поставить точку. Снейп наклоняется над ним, как и сотни раз до этого, разве что Гарри тогда все-таки лежал не на холодном полу лаборатории. И губы у него… Прямо в глазах защипало! Медовые. Ах да, на завтрак же сегодня был мед. Они оба знают, что именно значит этот поцелуй. И что случится дальше. И дыхания их смешиваются в последний раз, словно перетекая одно в другое. Я это ты, ты это я. И где-то там нас ждет вечность, в которой мы обязательно будем вместе. Потому что иначе вообще не может быть. — Гарри… — шепчет Снейп. — Гарри! И сцеловывает слезы, что неумолимо прорываются из-под волевого запрета плотно сомкнутых век. И Гарри тоже что-то шепчет, задыхаясь от нежности, в ставшую вмиг соленой сладость медовых губ. А потом Северус отстраняется, машинально поправляет на Гарри смятую футболку, проводит ладонью по линии щеки, замирая на острых ключицах. (Они теперь уже выпирают совсем не так, как после Азкабана, но все же…) Гарри жмурится. — Будет больно? Снейп качает головой. — Не будет, не бойся. — Я не про себя. Тебе будет больно? — И мне… не будет. Это же всего-навсего переход. Гарри почему-то вспоминает лицо падающего в Арку Сириуса. «Всего-навсего переход», ага. Всего-навсего Арка. Руки намертво вцепляются в ткань черной профессорской мантии — не оторвать. Такая глупая попытка удержать — хотя бы этого. Не отпустить. Глупая, глупая попытка! Совершенно безнадежная. Северус один за другим осторожно разжимает поттеровские пальцы, высвобождаясь из плена, и решительно выпрямляется. — Вот сейчас уже действительно — время. — Шкурой чувствуешь, как вампир? — шутка получается так себе, но тем не менее это шутка. — Не поверишь, — кивает Снейп, — чувствую. Магия уходит. Проклятая магия! Проклятый выбор: умереть совершенно бессмысленно, отчетливо понимая, что уйдешь не один, — или вот так, обменяв жизнь на жизнь, заслонив любимого от смерти? Гарри знает, что бы он выбрал, будь у него возможность выбирать. Но сегодня решает не он. Он может только быть стойким. — Тогда — вперед! Гарри улыбается. Пусть Северус запомнит его таким — храбрым, взрослым. Настоящим. Снейп тоже улыбается. Он понял. И на сей раз улыбка отражается ярким светом в его глазах. Ловкие, умелые пальцы поправляют несколько пострадавшие во время прощального поцелуя травы, кристаллы. Даже чашу. Лишь египетская богиня так и стоит, раскинув тонкие руки, и, как и все они, улыбается загадочной и светлой алебастровой улыбкой. Снейп мелом, как и обещал, рисует вокруг Гарри круг. Гарри не сомневается, что круг вышел идеально правильным, ровным — руки у Северуса не дрожат. И весь он собран и напряжен, точно клинок из знаменитой дамасской (или толедской?) стали. Когда круг наконец замкнут, Снейпу остается только взять пергамент и нож и осторожно, чтобы уже теперь самому ничего не повредить и не рассыпать, улечься рядом с Гарри. (Коврик маленький, так что получается почти вплотную.) Между прочим, в мантии проделывать подобные манипуляции вовсе не так легко, как в футболке и джинсах — что-нибудь да уронишь. — Это абсолютно не важно, — усмехается Снейп на испуганный взгляд Гарри, когда один из кристаллов все-таки заваливается набок, задетый краем черной ткани. — Просто немножечко подстраховки. На всякий случай. Гарри кивает, хотя кивать лежа совсем неудобно. Снейп берет его ладонь, бережно сжимает ледяные пальцы. У него самого, кстати, руки сейчас не слишком-то горячи. — Ну, ты готов? — Готов, — отвечает Гарри и протягивает Снейпу левое запястье. Действительно, нужно быть кромешным идиотом, чтобы не догадаться, зачем тут присутствует ритуальный нож. А весь свой идиотизм Гарри Поттер исчерпал еще в школьные годы. — Не бойся! — улыбается Снейп, освобождая свое собственное — тоже левое — запястье и аккуратно заворачивая манжет белой рубашки. — Я не боюсь. Он почти не чувствует, как хищная сталь вспарывает кожу, разрезает вену, выпуская на волю кровь. Он почти не видит, как то же самое Снейп проделывает со своей левой рукой. Он даже и не думает ни о чем, только вслушивается в загадочные слова на каком-то сильно древнем языке, совсем не похожем на латынь. Не в слова — в голос. Родной, жесткий и одновременно такой любимый голос. Самый лучший в мире. («Может быть, я еще успею его возненавидеть».) А потом запястье Северуса прижимается к его руке, заклинание начинает вибрировать между ними, как крохотное море внутри раковины; отчетливо ощущаются глухие удары чужого сердца. — Взгляни на меня! Гарри смотрит на склонившегося над ним — близко-близко — человека. Так близко, как никогда никто не был. Как никогда никто уже не подойдет. — Я… тебя… — Знаю. И я тебя тоже. И я тебя, слышишь?.. Эти слова остаются висеть в воздухе даже тогда, когда весь остальной мир исчезает. * * * Едва лишь господин Министр с сыном горделиво переступают через кованую решетку камина, Северус Снейп встречает их в гостиной, демонстративно скрестив руки на груди. — Прошу прощения, Люциус, Драко, но боюсь, сегодня наш ужин придется отменить. — Северус, ты меня пугаешь, — холодно улыбается Малфой-старший. — Для столь внезапного изменения планов есть причина? — Смерть раба — это достаточная причина? — интересуется Северус, отступая от дивана, который до этого момента был по большей части скрыт складками его широкой мантии. Кажется, про подобное говорят: «Стоял как громом пораженный». Кто бы мог представить, что труп щуплого мальчишки со старым шрамом в виде молнии на лбу способен произвести такое сильное впечатление? Первым, как ни странно, приходит в себя Драко. — Это какой-то обман! Этого не может быть! Снейп пожимает плечами. Люциус несколько минут задумчиво водит палочкой над телом, затем, брезгливо поморщившись, отходит. — К сожалению, Гарри Поттер воистину мертв. Похоже, что ему хочется со всей возможной тщательностью вымыть руки после общения со смертью. Еще бы! Смерть — не слишком чистое дело! — Как это произошло, Северус? — Кажется, я немного переусердствовал. Голос звучит спокойно и глухо, впрочем, не более чем всегда. (Главное сейчас — не думать. Не вспоминать, как выл, очнувшись там, в подземелье; как тщетно пытался уловить хоть малейшее трепыхание сердца в чужой холодной груди. Как потом, пошатываясь, нес это тело наверх — по узкой лестнице, наплевав на отчаянное верещание Потти, строжайше запретив тому помогать и подстраховывать. Сам, только сам. Как потом осторожно укладывал на диван то, что когда-то звалось Гарри Поттером — аккуратно, помня о запланированном визите Малфоев (не в спальню же их вести на опознание!) — и старательно глотал проклятые слезы. Кого он там оплакивал, дурак? Гарри? Или себя?) — Северус?.. — Прости, — дернуть уголком рта, изображая намек на улыбку. Ну как? Получилось или нет? — Задумался. Мне что-нибудь грозит? В смысле — в связи с порчей государственного имущества? — Ты страшный человек, Северус! Тем временем Драко переворачивает тело Поттера лицом вниз (слава Мерлину, что Снейп еще там, в подвале, снял с мальчишки очки), задирает черную футболку, ласково, почти сладострастно обводит кончиками пальцев выжженные на гладкой коже спины буквы «С. С.». — Это и вправду он? — А вы, что, думали, я подобрал на улице бродягу и напоил его Оборотным? — Вы бы смогли, профессор. Улыбка Драко не сулит ничего хорошего: он помнит. Наплевать. Потом, все потом. Мудрые люди говорят, что неприятности следует переживать в порядке их поступления. — Драко, вы же были в Хогвартсе почти отличником! — укоризненно качает головой Снейп. — Действие Оборотного зелья прекращается после наступления смерти того, кто его выпил. — Жаль… — тянет Драко, переворачивая Поттера на спину. — Впрочем… я мог бы заплатить вам вот за эту никому теперь ненужную падаль. Назовите сумму, которая вас устроит. Северус судорожно сжимает в кармане мантии палочку. Не ту, свою, старую, а новую, сделанную из древесины истинного белого ясеня, потомка легендарного Мирового древа Иггдрасиля, из тех, что с великим тщанием взращивают на самом севере Ирландии тамошние колдуны. Бешеный, тоже белый — даже, пожалуй, белее древесины волшебной палочки — гнев застилает глаза. Наконец-то! Сейчас у него вполне достаточно сил на Аваду. И, кажется, не на одну. А потом… Потом… Плевать! К счастью, в это время побледневший Люциус, не дожидаясь ответа Снейпа, зло и решительно рявкает: — Нет! Я запрещаю. Что, господин Министр, похоже, вас и самого пугает ваш нежный сын и единственный наследник? Ладно. Авада пока подождет. — Я бы хотел похоронить его сам, — как можно спокойнее роняет Снейп. — Сентиментальные воспоминания. Ты же понимаешь, Люциус? Старший Малфой благосклонно кивает, ледяным взглядом обрывая Драко, уже приоткрывшего рот для спора. — Конечно, тем более что согласно официальным документам и тому, что сообщит завтра «Пророк», Гарри Поттер скончался сегодня в Азкабане. Судьба. — Судьба, — соглашается Снейп. И, только после ухода гостей, позволяет себе опуститься возле дивана на ковер и опустошенно закрыть лицо руками. Со стороны может даже показаться, что он плачет. Однако голос его почти не дрожит, когда он спрашивает кого-то вслух: — Я все сделал правильно, Северус? * * * Гарри смотрится в зеркало: бледное лицо, крючковатый хищный нос, темные недобрые глаза. Небрежно откинутые назад черные волосы. Дорогая, но выглядящая скромно черная мантия. Черный человек. И орден Мерлина первой степени – на груди, чтобы не забывали, с кем имеют дело, суки! Профессор Снейп в зеркале насмешливо вздергивает бровь. Получается не совсем так, как хотелось бы, и Гарри обещает себе вечером дополнительно потренироваться в воспроизведении различных аспектов профессорской мимики. Если останутся силы. О Северусе он старается не думать. Хотя не думать о том, кто взирает на тебя из всех отражающих поверхностей – очень трудно. Так же, как и о мертвом теле Гарри Поттера, которое было предано земле на маленьком тихом кладбище в Годриковой Лощине рядом с могилами Лили и Джеймса Поттеров. На сером надгробном камне нет ни имени, ни дат. (Еще бы! Только паломничества к месту упокоения зверски замученного режимом народного героя с возложением цветов и надрывными клятвами Министерству не хватало! Умер себе бывший герой — и умер. Известно, как хоронят в Азкабане: обыкновенное маггловское пушечное ядро — к ногам, и — в море!) На гранитной плите Гарри Поттера единственная надпись, которая ничего не скажет постороннему человеку: «Тебе». Северус обозвал бы это надрывом и пафосом. Гарри плевать. Он положил на могилу розу. Черную. Редкий сорт магических роз из Девоншира. Гарри нынче один за всех, и он будет поступать так, как посчитает нужным. А сейчас ему пора в Министерство. Когда вроде бы давно и безнадежно покойный Гарри Поттер (отныне уже до конца жизни – Северус Снейп) вежливо намекнул своему бывшему другу и сподвижнику Люциусу Малфою, что намерен делать политическую карьеру, у того совершенно неаристократично отвисла челюсть. Но он не нашел поводов возразить. Еще бы! Герой войны. Один из сильнейших магов современности. (Все тесты, проведенные колдомедиками, демонстрировали просто зашкаливающий уровень магии.) Ближайший соратник самого Темного Лорда. И с головой, очевидно, не все в порядке, если вспомнить некоего мертвого героя. Нет, Люциус не смог возразить. Хотя и пребывал в страшном недоумении. Гарри хмыкает. «То ли еще будет!» Затем снова бросает взгляд в зеркало. Осторожно трогает притаившуюся на шее под воротником широкую и плотную серебряную маггловскую цепочку, странно похожую на антимагический ошейник. И монетку на тонкой цепочке: «Носи не снимая». «Ну что, Северус, покажем им всем мерлинову мать?» И ему кажется, что в ответ откуда-то очень издалека доносится знакомое: «Позер ты все-таки, Поттер…» КОНЕЦ 20.01.2015 — 1.06.2017