Я это ты

* * * — Какой же ты идиот, Поттер! Потти залечивает рану на ноге: вынимает стекла, накладывает мазь, что-то бормочет по-эльфийски. Снейп проверяет тугую повязку. Благосклонно кивает, отпуская эльфа. Мог бы, между прочим, и сам полечить. Магии там… Или нет? Но Снейпу не до лечения. Он лежит рядом с совершенно неприлично расслабленным Поттером и задумчиво смотрит на своего раба, исхитрившегося изгваздать кровью из порезанной ноги не только шелковое покрывало на кровати, но и одеяло под ним. И, надо полагать, ковер в гостиной. И лестницу. Потти, конечно, уберет, но… Раньше Гарри всегда обижался на «идиота», но сейчас он счастливо лыбится и, тяжело вздыхая (силы-то кончились!), подползает к Северусу под мышку. — Очки придется новые заказывать? — Придется, — соглашается Снейп. — Не раб, а сплошное разорение. Гарри пробует изобразить смущение и раскаяние, но получается не ахти. Он лишь хмыкает. — Но не разочарование? — Не разочарование, — Снейп прижимается губами к его виску и несколько мгновений вдыхает легкий запах пота, которым, похоже, Гарри пропитался от макушки до пят. Кто бы мог подумать, что секс — настолько энергозатратная штука! — Очарование. Если позволишь. Гарри улыбается. К этому можно привыкнуть: и к поцелуям, и к вот такому Снейпу. Мягкому. Разнеженному. Ироничному. Это он, что, вот сейчас комплимент Поттеру отвесил? — Мы потом повторим? Снейп ухмыляется. Во всяком случае, создается подобное впечатление. Паршиво без очков — страшным образом теряются нюансы. — Исключительно после того, как ты придешь в норму. Гарри пытается сесть. — Я уже… Ой! — Вот именно: ой. Не торопись. У нас еще есть немножечко времени. А это уже куда более серьезное «ой». Похоже, время для них со Снейпом — тема действительно неприличная. Практически непристойная. «В доме повешенного не вспоминают о веревке»? Все так плохо? — Северус… А сколько у нас еще осталось? Ну… времени? Снейп пожимает плечами. Голый Снейп, пожимающий плечами — зрелище почти… сюрреалистичное! Вот! — Гарри, я не специалист. Все зависит от… магии. — Только не рассказывай мне, что магия для волшебников — это нечто вроде маггловского бога, высшая сила. Приходит и решает. Живая Магия! Снейп смеется. По-настоящему смеется — от души. Не хмыкает, не фыркает, не кхекает саркастически. Смеется. Мало того: он опрокидывает Гарри на кровать и начинает дуть на его чувствительные к щекотке местечки. (Даже у недокормленного фестрала Поттера таких «местечек» — дурацкое слово! — пруд пруди!) Живот, подмышки, сгибы локтей, под коленками… Хорошо хоть к пяткам не суется, а то бы ка-а-ак получил в свой выдающийся нос! — Поттер, ты несешь чушь! Живая Магия! Надо же! — Тогда объясни по-человечески! — Гарри выворачивается и хохочет. Но сбить его с толку не так-то просто. — Ладно, попробую, — Снейп несколько раз медленно вдыхает-выдыхает, чтобы успокоиться, затем укладывает голову на все еще вздрагивающую остаточными волнами смеха грудь Гарри. — Однако учти… — Ты не специалист, — соглашается Поттер, борясь с желанием понюхать, чем пахнут волосы Снейпа. Но в результате все же не выдерживает — сдается и нюхает. Чем-чем! ПОтом. Не у него одного нынче случился бурный секс. А еще волосы Снейпа пахнут Мерлин знает какими непонятными ингредиентами для зелий. Совсем не противно, кстати. — Магия — это не бог. Магия — это энергия. Если хочешь, сила. Она разлита по миру, а маги… маги ею дышат… Впитывают через поры кожи… Мордред! В изложении колдомедиков из Святого Мунго это звучало не так по-дурацки. Короче, по неким своим каналам мы ее получаем. У кого-то эти каналы похожи на… — Водопроводные трубы, — очень серьезно подсказывает Гарри. Его глаза смеются. Снейп кивает. — Про такого говорят: «Он сильный маг». А у кого-то… — он замирает в поисках точного сравнения, и Гарри снова встревает: — Трубочки для коктейлей! — Снейп смотрит недоуменно. Маггловские реалии, да, Северус? — Такие тоненькие, пластмассовые, разноцветные. Снейп опять кивает. — А у кого-то… на подкапывающий кран. — Как у тебя? — уточняет Гарри. Кажется, он немного заблудился в метафорах. — А у меня этот кран перекрыли. Напрочь. Остались всего-навсего жалкие лужицы по краям пустой раковины. — А зелья? — вопрос срывается сам собой. — Они добавляют воды… в раковину? — Нет. Только концентрируют ее остатки в одной точке. Там, где раковина была слегка влажная, сейчас она — совершенно сухая. — Дурацкий образ! — Гарри отворачивает лицо и смаргивает с ресниц злую соль. — А по-моему, нормальный, — выдыхает Снейп, проводя горячим языком по его соску, и тот сжимается в твердую жаждущую горошину. (Если бы раньше кто-нибудь сказал Гарри про «жаждущую горошину» — именно такими словами — он бы покрутил пальцем у виска. Но эта горошина, определенно, жаждала. О да-а, пожалуйста-а!) — Но еще… не совсем сухая? — Нет, еще нет, — теперь и второй сосок во власти его неторопливых губ. — Кое-какие капли остались. — И ты постараешься забыть, что вообще умеешь колдовать! — строго требует Гарри, и его вибрирующее под ласками тело абсолютно противоречит серьезности тона. — На веки вечные! — торжественно обещает Снейп, осторожно продвигаясь вниз по животу Гарри. — И мы будем жить всегда и никогда не умрем — назло всем Малфоям! — Ум-гм-м! — соглашается Снейп, а Гарри больше ничего не говорит, только стонет и, вконец обалдев от происходящего, толкается в щедрый рот. Но когда его пальцы скользят по влажным от пота костлявым плечам, в голове почему-то мелькает горькая мысль, что, может быть, это вовсе не вода покидает худое, жилистое тело… * * * У них со Снейпом медовый месяц. Прежде Гарри никак не мог понять смысл данного выражения. При чем тут, спрашивается, мед? Ну, поженились люди, живут вместе… Мед же ни при чем вроде, а? Сейчас зато понял! Потому что совершенно невозможно оторваться друг от друга — словно медом намазали и склеили, как… коржи какого-нибудь торта. Миссис Уизли когда-то пекла такой — «Медовик» называется. Вообще-то, Гарри никогда не любил мед. Особенно в больших количествах. Нет, утром, на хлеб с маслом, оно ничего, вкусно. Но чтобы ложками… Чтобы целый месяц… Чтобы со Снейпом… С Северусом. Гарри редко позволяет себе именовать Снейпа Северусом. Только когда совсем развозит от нежности. Снейп тогда смешно морщит свой выдающийся нос и старательно делает вид, что ему наплевать. Но ведь доволен же, мерзавец! — Гарри отлично видит. И сам он порой называет любовника «Гарри». А иногда — в самый неподходящий момент, скажем, когда Гарри растекается сладкой медовой лужей там, где его настиг очередной оргазм — «Поттер». «Поттер, вы проиграли», — вот что говорит эта сволочь. Словно то, что происходит между ними, действительно всего лишь игра. Словно здесь важно, кто выиграл, а кто проиграл. Гарри предпочитает считать, что это Снейп так шутит. Ну… Специфическое у человека чувство юмора. Бывает. А еще Снейпу неловко. Во-первых, Гарри — его бывший ученик. А у Снейпа, похоже, пунктик на профессиональной преподавательской этике. Преподавание ушло в прошлое, а пунктик остался. Во-вторых, Гарри — его раб. Законная, что называется, собственность. И эта собственность, стало быть, не имеет права в случае чего сказать «нет». Она, правда, и не собирается, но… Отключить мозги Снейпа, чтобы не помнили и не анализировали, весьма трудно. Но Гарри старается — изо всех своих слабых сил. Опыта у него, конечно, маловато, зато энтузиазма — хоть отбавляй. Снейп смеется: «Ни днем ни ночью от вас покоя нет, Поттер!» (Это тоже их местное развлечение: то они по-домашнему — на «ты», то церемонно — на «вы». Качели. Когда Гарри подобный стиль сильно достает, он начинает именовать Снейпа «профессор». Тот бесится, но ничего не может поделать — дальше «Поттера» не уйдешь.) Однако это все ерунда, мелочи. На самом деле Гарри впервые, пожалуй, за свою короткую жизнь непритворно счастлив. Что бы там ни говорил тот, с кем он нынче делит постель. И не только постель. Мир секса оказался широк и разнообразен. Не то что мир за окном. За окном — лишь кусочек маггловской улицы. Раздолбанный асфальт, пара чахлых деревец, изредка проезжающие по дороге велосипедисты или неизвестно откуда и куда неторопливо перемещающиеся машины. Тупик Прядильщика — он и есть тупик. Зато там буйствует весна. Деревья покрылись сначала тонкой зеленой дымкой, а после вполне материальными на вид глянцевыми листочками. И пахнет свежестью и солнцем. Снейп разрешает Гарри открывать окна. На них, само собой, давным-давно поставлены чары от проникновения (как снаружи, так и изнутри), но запахам это не помеха. Иногда Гарри мечтает, что они с Северусом сбегут. Куда-нибудь к морю. Или в горы, где никто-никто не станет их искать. В Америку. Или… хотя бы в Россию. Живут же в России маги? Или нет? Жмурясь от блаженства, Гарри втягивает носом воздух. Весна! А потом наступит лето с запахом пыли и приближающейся грозы. А потом осень — и палые листья. А потом, если очень повезет, зима. И пахнуть будет уже свежевыпавшим снегом. Но тут окна, конечно, придется закрыть, потому что холодно. До запаха Рождества он и в мыслях не позволяет себе доходить. Как бы ни крепился Снейп, как бы ни изображал горячего и беспечного любовника, Гарри всегда помнит про утекающую в никуда магию. Влага испаряется из проклятой раковины — пусть даже ты не делаешь ни-че-го. Руки Снейпа ложатся Гарри на плечи и заставляют забыть обо всем на свете. И о магии, и о Рождестве. И поцелуи его — чистый мед. Хотя временами они и горчат. Месяц-то медовый! Порой Снейп пропадает: на час, два, полдня. Уходит камином, который открывает и запечатывает Потти. Палочка Северуса спокойно покрывается пылью — чему Гарри искренне рад. Никакого колдовства! Мы — два мирных сквиба в большом и жестоком мире. У нас — просто медовый месяц. Гарри пытается читать умные книги — и ждет. Книги воспринимаются через раз. А чего вы хотели! Когда кругом мед — совсем не до политики. Удивительно, как в их дом целыми роями не слетаются пчелы! (Гарри думает: «Наш дом», — и смущенно краснеет.) А вот Снейп прикидывается, что ничего особенного не происходит. Уходит, приходит, варит свои бесконечные зелья. Что-то пишет в толстой книге. О чем-то размышляет по ночам. Гарри знает, потому что теперь они спят в одной постели. Ну как… спят. Чаще всего им как раз не до сна: занимаются любовью, разговаривают, целуются, опять занимаются любовью. (У Гарри в такие минуты не поворачивается язык назвать то, что между ними происходит, сексом.) Затем Гарри засыпает. Он проиграл. Снова — на этот раз сну. Но потом будто кто-то дергает его за пятку — сон исчезает, и Гарри видит, как Снейп стоит у окна, вглядывается в лиловеющие предрассветные сумерки, обхватив себя руками за голые плечи. Укладываясь с Гарри, он не надевает на себя ночную рубашку — любые преграды между ними совершенно лишние. Гарри тоже спит без пижамы. Или не спит. Наблюдает, как машинально поглаживают кожу на слегка ссутуленных плечах тонкие пальцы. Как подрагивают — почти незаметно — крылья лопаток. Как от холода покрываются мурашками небольшие и уже не слишком-то упругие ягодицы. Безумно хочется подойти, согреть, завернуть в свое теплое со сна тела, поцеловать в затылок, потереться, прижаться сзади… Ничего такого он, само собой, не делает. Только следит пристально сквозь опущенные для маскировки ресницы. Если бы Северус захотел, сам сказал бы, что его мучает. Ведь сказал бы? Снейп не говорит ни слова. Просто ложится обратно в постель, и спустя некоторое время Гарри уже слышит его равномерное дыхание. Умеет же человек! И утром не говорит. Вернее, говорит о чем угодно: о новых законах, которые Министерство протащило через Визенгамот (Люциус Малфой таки реализовал обсуждавшийся когда-то у них дома проект о налоге на грязнокровность, молодец!), о новых рецептах зелий, об очередных книгах для Гарри. О чем угодно — однако совсем не о том, что не дает ему спокойно спать по ночам. В эти минуты, как ни странно, Гарри начинает по-настоящему ощущать себя рабом. Той самой сексуальной игрушкой, с которой можно трахаться, но не делиться наболевшим. Хорошо, хоть клеймо на спине не спешат выжигать. Да и зачем! Все, что надо, давно уже выжжено у него в сердце. Две буквы: СС. «Пусть будет все, как ты хочешь», — думает Гарри и слизывает с узких, неуступчивых губ утренний мед. Стол, кстати, годится не только для того, чтобы на нем завтракать. За медовой весной плавно наплывает ничуть не менее медовое лето, пропитанное ночными дождями и полуденными грозами. Днем Гарри почти не отходит от раскрытого окна: читает возле него, предается раздумьям, подперев щеку кулаком, просто тупо смотрит, как шевелятся на ветру зеленые глянцевые листья двух деревьев, чье существование хоть немного да оживляет серый облик унылого Тупика Прядильщика. На смену лету наползает осень с все тем же привкусом меда. Ничего не меняется. Гарри даже начинает размышлять о том, что у этого коллективного сумасшествия может иметься и другое, куда более серьезное название. Окна приходится закрыть. Снейп рассказывает, что по утрам на лужах хрустит корочка тонкого льда. Скоро пойдет снег. Гарри очень осторожно принимается мечтать о первом Рождестве вдвоем. Сумеет ли он уговорить Снейпа на такую сентиментальную чепуху, как елка? А Потти попросить испечь «Медовик». По рецепту миссис Уизли. Вряд ли его рецепт — страшная тайна за семью замками. Однажды Северус исчезает на целый день. Гарри ждет, чувствуя, как в сердце запускают когти взбесившиеся дикие книззлы. Мемуары Уинстона Черчилля о Второй мировой в мире магглов идут ко всем чертям. Пусть только Снейп попробует что-нибудь сказать по поводу молодых бездельников! Пусть только попробует!.. Впрочем, пускай говорит, что захочет — лишь бы возвратился. Он никогда еще не отсутствовал так долго — вон, за окнами уже темнеет. А учитывая состояние снейповской магии, произойти может все, что угодно. Гарри кажется, он уже протоптал довольно заметную дорожку в роскошном ковре гостиной, когда Северус все-таки является — почему-то через дверь, а не через камин. Вместо мантии на нем — длинный черный маггловский плащ. Трансфигурировал? Но как? — Плоды чужой… — подчеркивает Снейп, — весьма удачной трансфигурации, — и, сбросив непривычный предмет гардероба на руки подскочившему Потти, спускается мимо Гарри в свой драгоценный подвал. — Насколько удачной? Мантия-то хоть вернется? — Гарри двигается за ним — след в след. Нужна какая-нибудь особенно зловредная магия, чтобы он вдруг внезапно отступил и оставил Снейпа в покое. — А кто ее знает! — беспечный взмах руки. — Ничего, у меня еще много таких. Действительно много — целый шкаф. — Северус! — Поттер, не сейчас. Дай мне передохнуть. — Передохнуть в лаборатории? — Ну не в спальне же. Ага, тонкий намек на толстые обстоятельства, — как говорили у них в начальной школе. Дескать, слиняй, Поттер, подальше, не крутись под ногами. — Я, между прочим, волновался. — Прости, — Гарри бы для пущего эффекта добавил в голос хоть каплю раскаяния. Но для Северуса Снейпа это, конечно же, слишком просто. — Прощаю. А что делать? Северус опускается за свой лабораторный стол, устало массирует виски. — Принести тебе чаю? — Будь так добр. Полноправный партнер, наверное, устроил бы истерику. Вспомнил бы, что вообще-то приличные люди предупреждают, если уходят надолго. И чай пьют в гостиной или в крайнем случае на кухне. И не игнорируют тех, кто ждет их дома, отделываясь безликим: «Прости». Но с рабом все это совершенно не обязательно. Гарри идет наверх, собирает на поднос чай, тарелку с испеченными Потти печенюшками, мед. Всё на одного. Он же не станет навязываться тому, кто не хочет его видеть? У героев собственная гордость. Даже когда официально они уже практически мертвые герои. Или вовсе не герои. — Гарри… — ледяные пальцы обхватывают запястье, словно браслет. Гарри машинально пытается отнять руку, затем замирает. Вот глупости! — Спасибо. — Не за что. — Есть за что. Я скажу тебе… потом. Честно. Потом. Просто теперь мне нужно… немного подумать. И… вот. Я тут принес тебе. Не сердись. Что еще он ему принес? Сентиментальный сувенир? Игрушечного котенка, который говорит: «Мяу», если нажать на его мягкое пузико? Гарри с изумлением смотрит на каким-то чудом очутившийся в его руке маггловский почтовый конверт. Ничего себе! А он и забыл, что письма приносят не только совы. Впрочем, конверт даже не подписан. И почтовых отметок (Как они называются? Печати? Штемпели?) на нем нет. Интересно, кто бы мог ему писать… оттуда? Тетя Петуния? Упаси Мерлин, кузен Дадли? Хотя с кузеном они, кажется, расстались когда-то не слишком паршиво. Дядя Вернон? Не-е-е! Гарри волочет свою добычу наверх, оставив Северуса предаваться раздумьям. «Скажу тебе. Честно». Ну-ну! Честность и Снейп. Письмо оказывается от Гермионы. Обыкновенной шариковой ручкой на обыкновенном тетрадочном листке в линейку. Состоит оно из двух фраз. Целых двух, надо же! «У нас все хорошо. Рон передает тебе привет». Прежняя Гермиона обязательно сочинила бы страницы три-четыре (а то и пять-шесть) разнообразных новостей. И беспокойств. И признаний в любви. И Рон, при всем его врожденном отвращении к письменной речи, тоже наверняка выдавил бы из себя несколько абзацев. А тут… И все-таки… Гарри прислушивается к себе. Внутри него солнечным зайчиком скачет счастье: живы. Живы и, судя по всему, вместе. И знают теперь, что и у Гарри все более-менее в порядке. Интересно, что рассказал им Снейп? Ничего, пусть только многоуважаемый профессор выберется из своих подземелий! Профессор выбирается из подземелий сильно за полночь. Во всяком случае, Гарри уже исхитряется заснуть один на нерасправленной постели. Снейп не склонен к сантиментам: решительно отправляет его в душ, затем идет мыться сам, укладывается, плотно заворачивается в свою часть одеяла (благо оно достаточно большое, чтобы хватило и на другого обитателя лежбища). В эту ночь никто не занимается любовью или сексом, даже не трахается. Все спят. Или делают вид, что спят. Гарри предполагает последний вариант — слишком уж ровно дышит Снейп. Не всхрапывает, как обычно, не возится, умащиваясь поудобнее, тычась острым носом Поттеру между лопаток, не бормочет что-то странное (неужели на латыни?). Гарри и сам дышит ровно. А под утро все же засыпает, потому что день и впрямь вышел ужасно длинный. Ужасно длинный день. Ужасно. И никакого меда. Жаль. * * * За что Гарри безмерно уважает Северуса Снейпа, так это за верность своему слову. Пообещал рассказать — значит, расскажет. Хотя лучше бы промолчал. Или соврал. Нет, не лучше. Или? Гарри сидит в ванной, закрывшись изнутри на хлипкий маггловский крючок, и ревет, уткнувшись носом в не первой свежести махровое полотенце. Надо указать на сей факт совершенно оборзевшему Потти. Обязательно. Когда слезы кончатся …— Как ты оказался у Гермионы? — Как обычный маггл — на общественном транспорте. — В смысле? — Ну… Не будь таким тупым, Поттер! Сначала до «Дырявого котла» — через камин. Потом на автобусе. Адрес мне Кингсли выдал. Он присматривает за… всеми нашими по старой памяти. — Ты общаешься с Кингсли? — Почему бы и нет? Я вроде ничем особенно гадким себя после битвы за Хогвартс не запятнал. Да и не Шеклболту в меня камнями кидаться. Гарри кивает. Точно. Каждый выживает как может. Геройские жесты, типа: «Свобода или смерть!» — хороши только в книгах или в кино. — И как они? Ну… Рон с Гермионой? — Мистер и миссис Уизли вполне благополучны. — Они поженились!!! — Поженились. И ждут прибавления в семействе. Кажется, Молли скоро станет бабушкой. Гарри уже знает: Молли и Артур теперь тоже в маггловском мире. Спасибо хоть не в Азкабане — им зачли смерть Фреда за смягчающее вину обстоятельство. (Прекрасно звучит, просто прекрасно!) Дескать, Беллатрису миссис Уизли приложила Непростительным в состоянии аффекта. Мать, защищающая своих детей — и все такое. Магии лишили — и иди на все четыре стороны. А мистеру Уизли предложили остаться — с понижением по службе. Разумеется! Кто-то же должен все-таки работать в этом их поганом послепобедном Министерстве! Артур отказался. Сломал палочку и ушел за женой. Снейп тогда заметил: «Зря». А Гарри подумал: «Вот еще! Все правильно. В горе и в радости. Что вы понимаете, профессор!» Снейп сказал, их зовет к себе Чарли в драконий заповедник. Драконов новые власти трогать не стали — себе дороже. Но Рон с Гермионой заупрямились, хотят жить самостоятельно, а мистер и миссис Уизли решили пока побыть с ними. А там видно будет. Гермиона помогает им освоиться в мире магглов. Надо полагать, в действительности ничего особо оптимистичного в этих новостях не было: люди, вырванные из привычной среды, обреченные на непонятные им условия существования… — На что они живут? — Рон грузчиком устроился. Гермиона — в какую-то мудреную книжную лавку продавщицей. Торгует э-зо-те-ри-кой, — морщась от отвращения, выговаривает Снейп. — Молли осваивает маггловские премудрости ведения хозяйства. Артур… Ему сложнее всего. Никак не может найти себя. Чужой мир. Гарри зябко передергивает плечами. «Никак не может найти себя». Милый, добрый мистер Уизли! Каким захватывающе интересным всегда казался ему мир магглов! И как это жестоко… — Они вместе, — напоминает Снейп. — Они выживут. «А мы — едва ли, — добавляет про себя Гарри. — Но мы тоже вместе. Наверное». — А почему так кратко? Раньше Гермиона любила писать письма. — Прости. Проклятая конспирация. Не хотел привлечь к ним внимание… кого не следует. Мало ли… Поэтому — быстро: зашел в магазин, полистал книги и вышел. Вроде бы без последствий. — Думаешь, за тобой следят? — Люциус — вряд ли. Но ведь есть и другие. У меня слишком много друзей, оставшихся от прошлой жизни. — Плащ откуда взял? Уходил ты в мантии, я помню. — Кингсли от широты души помагичил. Ты же не велел колдовать. А соваться в мантии в маггловский Лондон… Чего доброго, упрятали бы в психушку. Прорывайся оттуда потом… с боем. — А ты смог бы… с боем? — подозрительно интересуется Гарри. — Пока — смог бы, — роняет Снейп. — Но это был бы мой последний бой. Не хотелось бы тратить остатки магии столь бездарно. — Вот уж точно! И?.. Это же не все новости, как я понимаю? — Не все. Они сидят за столом в кухне. На столе стынет утренний чай. За окном шуршат шины редких машин. Ветер шевелит занавески. В приоткрытую форточку тянет запахом прелых листьев. И холодом. Октябрь. Скоро, совсем скоро наступит зима… Может быть, если повезет. — Я был в Мунго. Сердце буквально проваливается в пятки. Нет, даже ниже: падает и с громким звоном разбивается о пол. Почему никто не предупредил Гарри, что оно стеклянное? — И? Снейп мнется, опустив глаза на разломанный в мелкие крошки ломтик того, что некогда было поджаристым тостом. Снейп смущен — и это по-настоящему страшно. — Месяц. При самом лучшем раскладе. Гарри взвивается со стула (тот падает), хватается двумя руками за ошейник, словно эта гадость пытается перекрыть ему воздух, сипит, не узнавая собственного голоса: — Ты же не колдуешь! — А вода испаряется, — отвечает Снейп. Затем встает (ничего не падает), подходит почти вплотную и осторожно, один за другим, разжимает сведенные, точно судорогой, пальцы Гарри. — Что ты делаешь, а? — Схожу с ума, — шепчет Гарри, утыкаясь лбом ему в грудь. Все-таки Снейп высокий! Такой, каким помнился еще с детства. Или это Поттер никак не вырастет? — Глупый ребенок. Гарри не говорит ему: «Как ты смеешь!» Не вопит обиженно: «Никакой я не ребенок!» Просто стоит и позволяет гладить себя по волосам. Тишина. Только за окном шелестит бурыми листьями ветер, срывая их и бросая на землю щедрыми пригоршнями. Северус никогда не увидит, как на деревья ляжет такой редкий в его родном городе снег. Никогда больше не встретит Рождества. — Это не может быть правдой. — Это правда. У меня нет повода сомневаться в компетентности целителя Сметвика. Он, определенно, лучший. — Северус! — Не трясись, Поттер! И не вздумай рыдать. У нас нет на это времени. — А на что есть? Странно, но Гарри мечтает о поцелуях. И о том, что этот месяц следует провести, не вылезая из кровати. Или еще откуда-нибудь. А потом умереть вместе — от одновременного оргазма. Сумеет же Снейп сварить подходящий к случаю яд? — Я намерен обмануть смерть. И друга Люциуса — заодно. * * * Гарри устраивает Снейпу бойкот. То, что придумал это долбаный местный гений — полнейшее безумие. Да и просто отвратительно. Мерзко — в самом худшем смысле этого слова. Снейп бойкот игнорирует. Разговаривает с Гарри как ни в чем не бывало. Садится рядом, зачем-то укладывает голову на поттеровские колени. (Никогда до сих пор так не делал! Никогда.) Гарри чувствует себя глупо, но чужую тяжелую голову со своих колен не убирает — поступить так кажется ему отчего-то совсем неправильным. Молчание висит над ними, будто пресловутый дамоклов меч — давя на психику сразу всеми произнесенными и непроизнесенными признаниями. Ну как Гарри сумеет провернуть то, что предлагает Северус, если он даже бойкот не может организовать достойно? — Северус, я не хочу, чтобы ты умирал! — И я не хочу умирать, Гарри! Снейп сегодня подозрительно нежен и почти сентиментален. — Давай лучше умру я?.. — Ты и так умрешь. Твой смертный приговор был подписан еще до того, как я выпросил тебя себе в рабы. «Поцелуй дементора» — и все дела. Твое рабство — это всего-навсего отсрочка. Но теперь я полагаю, что у Малфоев на тебя слишком длинный и острый зуб. Особенно у Драко. Боюсь, дементоры в этой ситуации стали бы гораздо более предпочтительным выходом. — Просто убей меня сам. Можно прямо сейчас, — и Гарри тянется к его губам за поцелуем. (Вот и весь бойкот! Продержался целых три часа. Воистину, есть чем гордиться: могучая сила воли!) Поцелуй Поттер получает, а милосердный яд — нет. — Гарри, ты не страус. Хватит прятать голову в песок! — Я страус! — не соглашается Гарри. — Глупый маленький страус с плохим зрением. — У тебя будет отличное зрение, — чрезвычайно серьезно говорит Снейп. — Поверь мне! И долгая-долгая жизнь. — Северус! Это немыслимо! Замкнутый круг. Гарри почти не замечает, что снова плачет. Тьфу, девчонка! Слезы катятся, словно сами собой, и Снейп спокойно, даже отстраненно стирает их с лица своей шершавой ладонью. — Это единственно возможный вариант. — Но ты же сам сказал: у тебя практически не осталось магии! — Там не нужно много магии. Есть концентрирующие артефакты, точно произнесенные заклинания и зелья. На один раз меня хватит. Если не тянуть слишком долго. — Слишком долго — это сколько? — Гарри не верит, что задает этот вопрос. Слова просто срываются с губ, каплями черной отравы скатываются с языка. Снейп вскидывает на него глаза. Думает, что стал свидетелем капитуляции? Правильно думает. Гарри и сам понимает, что уже почти… почти… — Я попрошу целителя Сметвика рассчитать расход магии для ритуала. — А он не сдаст тебя… нас Министерству? Или аврорам? Кого там нынче принято ставить в известность при таком раскладе? — Не сдаст, — уверенно заявляет Снейп, ероша поттеровские волосы и улыбаясь, как не улыбался уже давно. — Сметвик — наш человек. В случае чего — он тебе пригодится. — Он тебе пригодится. — Я это ты, Гарри. Привыкай. Гарри хочет сказать, где именно он видал подобные привычки, объяснить, как сильно ненавидит всяких… манипуляторов, но не успевает. Какие-то жалкие несколько секунд — и он уже обездвижен, распластан, зацелован до полного помутнения сознания и способен только выдыхать и выстанывать в ставший вдруг вязким и сухим воздух. (Вот как так может быть? Внизу… хм… влажно и хлюпает, а воздух буквально обжигает горло. Или это не воздух, а не произнесенные вслух слова?) — Я тебя ненавижу! — Знаю. — Я… тебя… ненавижу… — Знаю. — Я… тебя… Ах-х-х!.. «Я это ты». Северус! Северус!..