Похороны в канун Самайна
31 октября 2025 г., 15:19
Канун Самайна 2018 года Саммерсайд, Остров Принца Эдуарда, Канада
Адель поднимается с кресла. Нарочито медленно одёргивает подол, расправляет едва заметные на тёмном муаре складки. Неспешно, с достоинством вздёрнув подбородок, направляется к единственному окну в спальне. В старом доме давно пора сделать ремонт — половицы под ногами скрипят на все лады, как будто ступаешь по клавишам расстроенного пианино. Что ни шаг — сплошная фальшь. — Вот только не надо на меня так смотреть, Клеменс, — Адель останавливается, всё так же медленно раздвигает плотные шторы, от чего в комнате не становится светлее, хотя давно рассвело. — Как не смотреть, дорогая? — С немым укором, дорогой. Осень в этом году решила не задерживаться в пути, явилась раньше времени — в середине августа, — а теперь и она сдаёт позиции. На Саммерсайд медленно, но верно наступает зима. Всю неделю температура едва успевает подняться до пяти градусов к обеду, ночью снова опускается ниже нуля. То и дело идёт дождь, превращаясь на закате в мокрый снег, а утром — в грязные лужи. Солнце лишь изредка проглядывает сквозь серые тяжёлые облака, нависшие над заливом, и не успевает согреть ни людей, ни землю. Сегодня небо над горизонтом совсем чёрное, неумолимо ползущие тучи выделяются даже на фоне потемневшего океана. Неужели грянет снежная буря? Ведь ещё даже не начало зимы. Рано и так некстати. В этом году всё некстати. Заморозки, непогода, странные письма с угрозами, смерть мужа. — Хочешь сказать, у меня нет причин для недовольства? — напоминает он о себе. — У тебя их предостаточно, Клеменс. Но сейчас ты не прав. Впрочем, ты и живым слишком часто ошибался. — А ты разве нет? — Не тебе взывать к моей совести, — Адель пожимает плечами, продолжая разглядывать океан, сливающийся на горизонте с хмурым небом. — Я всегда заботилась о нашей семье. Делала всё, чтобы её защитить. Даже от тебя. — Бесспорно. — Не язви, Клеменс. Тебе не к лицу. — Полагаю, это уже не столь важно в моём положении, — ехидно скрипит он. — Всё насмехаешься? — А что мне остаётся? У меня впереди вечность. — Можно подумать, раньше ты со мной считался. А я, между прочим, родила тебе трёх сыновей и дочь. Поставила всех на ноги, вырастила, помогла расправить крылья. Благодаря мне у нас пятеро замечательных внуков. А что сделал ты? Увивался за каждой юбкой, вечно где-то пропадал, почти не бывал дома, прикрываясь карьерой. Даже в старости не даёшь пожить спокойно. Из коридора слышатся шаги, следом кто-то вежливо, но настойчиво стучится в спальню. Адель оборачивается на шум открывающейся двери — в проёме появляется лохматая голова старшего из внуков. Наконец-то приехал. — Вот ты где, — улыбается он и, не дожидаясь приглашения, заходит. Виновато оглядывается. — Не помешал? Я слышал голоса. — Нет-нет, милый. Я здесь совсем одна. Иди же скорее сюда, — Адель делает к нему шаг, распахивая объятия. — Мои соболезнования. — Мейсон, ещё, казалось бы, вчера голубоглазый улыбчивый несмышлёныш, а теперь, посмотрите-ка, уже взрослый мужчина, на целую голову выше неё, крепко прижимает Адель к груди. — Мне очень жаль. Нам будет не хватать дедушки. Вот так-то, дорогой муженёк. Видишь? Ты научил свою семью только одному: врать и притворяться. Фамильная черта Дарглингеров, даже тех, кто не имеет с ними кровного родства. — Ты так на него похож, милый. Вылитый Клеменс в молодости, — приговаривает Адель, отстраняясь. Обхватывает ладонями красивое лицо Мейсона, с гордостью произносит: — Настоящий Дарлингер, плоть от плоти. Наследник. — Один из… — он широко улыбается, становясь совсем не похожим на убитого горем и скорбящего внука. Неудивительно. Клеменс был не только плохим мужем и отцом, но и никудышным дедом. — Зато самый любимый. — Я тоже тебя люблю, — он нежно целует Адель в лоб. С беспокойством заглядывает ей в глаза. — Ты как, ба? Держишься? — Я в порядке, милый.***
К обеду ветер усилился, похолодало и ощутимо. Пока добрались до кладбища, пошёл снег. Настоящий, как зимой. Адель стоит прямо у гроба. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, скользит по хмурым лицам пришедших проститься с её мужем. Всё-таки устроить похороны в канун Самайна — не самая лучшая идея. Народу собралось много, но каждый наверняка сейчас молится вовсе не о душе усопшего, а только об одном — как бы поскорей оказаться дома. Напрасно. Старый пастор старательно игнорирует снегопад, тянет нараспев молитву. А белые хлопья и не думают прекращать последний танец: кружатся в вихре, жалят оголённую кожу, оседают на лакированной крышке гроба, падают на землю вокруг могилы. Адель не сразу понимает, что происходит и почему так резко заваливается горизонт с острым шпилем костёла. Оказывается, она лежит на боку прямо на снегу и наблюдает, как на меховом воротнике склонившего над ней младшего сына умирают снежинки. — Я не чувствую её пульс, — доносится издалека его голос прежде, чем Адель закрывает глаза.***
На острове нет лесов, и гор тоже. Сплошная равнина, картофельные поля да редкие рощи — топорщатся порослью, как первая щетина у подростка. Зато ветрам здесь раздолье, особенно на кладбище — продувают со всех сторон в любое время года. Никуда от них не деться: полгода — бури с метелями, полгода — ураганы с ливнями. Вот и сейчас очередной порыв подхватывает снежные хлопья, лихо закручивает их и безжалостно швыряет в лицо. Но совсем не холодно, и это первое странное ощущение. Второе — необыкновенная лёгкость, будто тело ничего не весит, даже изжога больше не мучает. Адель с удивлением оглядывается и натыкается взглядом на себя же, неуклюже лежащую на земле. Вокруг бестолково толпятся родственники, переговариваются, спорят; за их спинами полно зевак из тех, кто пришёл попрощаться с Клеменсом. Он тоже тут, стоит рядом с ней и довольно улыбается. Будто бы живой, настоящий, но какой-то прозрачный, да ещё босиком и в том же махровом халате, в котором его увезли в больницу. Дома тот выглядел даже уместно, но здесь, среди серых прямоугольных надгробий, смотрится нелепо. Снежинки проносятся сквозь Клеменса. Адель поднимает правую руку — надо же, она им тоже не помеха, — только её тело плотнее и не светится серебристым сиянием, как у покойного мужа. — Я умерла? — Не так быстро, дорогая, — кряхтит Клеменс, переступая с ноги на ногу. — Ты не заслужила лёгкую смерть. Уж кто бы говорил, но ей не хочется спорить, только понять, что происходит. И немного — что будет дальше. Кажется, в словах Клеменса скрыта угроза, и надо бояться, однако страха нет, лишь слепое равнодушие ко всему, будто эмоции отключились. Но не разум. — Тогда почему?.. — Адель осекается, не зная, как правильно сформулировать. — А ты ждала свет в конце туннеля и толпу родственников с цветами? Или думала, один из твоих верный дружков явится с того света и объяснит, что к чему? Она ничего и никого не ждала. Она вообще никогда не думала, что случится сразу после того, как остановится её сердце. Жизнь после смерти существует, другой вопрос — какой она будет у неё. Раньше это не волновало. Сейчас почему-то тоже не особо заботит. Адель всё ещё силится понять, что происходит и как к этому относиться. — Тебя я точно не ждала, дорогой. — Справедливости ради, я к тебе в спутники не набивался. Думаешь, мне в удовольствие ходить по пятам за собственной убийцей? Но она решила иначе. — Она?.. — Хозяйка дома. — Какого дома, Клеменс? — недоумевает Адель. В его словах слышится злорадство и благоговейный трепет одновременно, и это странно. Покойный муж никого не уважал при жизни, тем более — не боялся. Иначе бы не умер так глупо. — Который ты считала своим. Слышишь набат? Она прислушивается, понимая всё меньше. Может быть, паракват повредил не только лёгкие мужа, но и мозги? Если они вообще у него остались. — Какой ещё набат? — Значит, твоё время не пришло, — многозначительно сообщает Клеменс, подмигивая. — Когда пожар, всегда бьют в колокол. Адель не успевает осмыслить его слова — толпа расступается, пропуская вперёд младшего сына с её телом на руках. Старший идёт рядом с ним и аккуратно поддерживает ей голову, как будто она вот-вот отвалится. Остальные члены семьи торопливо снуют позади, тихо и с беспокойством переговариваясь. Проходят сквозь них с Клеменсом как ни в чём не бывало. Адель не чувствует прикосновения или неудобства, но машинально отшатывается, налетая спиной на среднего сына и словно обволакивает того собой. Он, не замечая, продолжает путь к гробу. — Сначала непривычно, — смеётся Клеменс. Его тяжёлая ледяная пятерня ощутимо ложится Адель на плечо. — Ничего, научишься. Когда окончательно сдохнешь. Она пытается сбросить его руку, не выходит — будто макает кисть в горный ручей, чувствует холод и сопротивление, но удержать водный поток не получается. — Опускай, — суетится у могилы старший сын, смахивает рукавом пальто налипший на крышку снег. — Ты уверен? — Предлагаешь оставить маму лежать на холодной земле? Младший сын послушно кладёт тело на гроб сверху, Мейсон сдёргивает со своей шеи мягкий вязаный шарф, торопливо скручивает его и подсовывает под затылок Адель. Нежно поправляет упавшие на её лицо волосы, стряхивая с седых прядей налипшие снежинки. Адель невольно улыбается. Забота внука не удивляет, но видеть беспокойство на лицах детей ей непривычно. Самодостаточные, грубоватые они давно выросли и разучились быть ласковыми телятами. У старших сыновей много лет своя фирма по перевозкам, любящие жёны, красивые дети. Дочь удачно пристроила агентство по недвижимости в умелые руки и теперь занята любимым делом, мотается по выставкам, заводит полезные знакомства. Младший сын — превосходный дантист, единственный врач в их семье. Все они привыкли жить своей жизнью, не лезть в её и не нуждаться в опеке. — Скорая будет через минуту, — расталкивая зевак, к могиле протискивается самая младшая из внучек. Зажав в кулаке сотовый, начинает стаскивать с себя куртку: — Надо укрыть баб… — Ты замёрзнешь, — Мейсон останавливает, натягивает куртку обратно ей на плечи. — Я сам. Вот. — Он снимает пальто и набрасывает его на тело Адель. — Ишь, как заботятся. — Клеменс недовольно сопит. — На меня-то им плевать. Мало-мало я их воспитывал. Выросли сорняками, все в тебя. Ну ничего, у меня полно времени учить их уму-разуму. Не посмотрю, что здоровые лбы! — Не смей их трогать! — И кто же меня теперь остановит? — Не смей, — тише повторяет Адель. — Иначе что? — одаривает Клеменс нахальной улыбкой. — Снова меня убьёшь? — Не сомневайся. — Ради детей Адель всегда была готова на многое. Готова до сих пор. На том свете или на этом она сделает всё, чтобы защитить свою семью. — Как сука с щенятами. Жаль, совсем скоро тебе будет не до них. Адель молчит, пытаясь разобраться, что должно пугать её больше: угрозы или сам факт, что она стоит рядом с призраком покойного мужа и говорит с ним, а её бесчувственное тело положили прямо на гроб, в котором хоронят Клеменса. А может, что её ничего уже не пугает? — Я поеду с бабушкой. Вы заканчивайте здесь и возвращайтесь домой, — объявляет Мейсон. Адель сосредотачивается на семье вместо скрипучей болтовни мёртвого мужа. — Не говори ерунды, — старший сын недовольно размахивает руками. — Мы приедем в больницу после похорон. — Зачем? Нечего там всем толпиться, — возражает Мейсон. — Будете только мешать. Он прав, окружная больница небольшая, она не рассчитана на столпотворение. Кроме неё на всём острове есть только одна — в столице, но вряд ли повезут туда в непогоду, слишком далеко и долго. — Будут новости, скину в чат, — обещает он. Его отец, как обычно, с ним не согласен и пытается спорить, но приближающийся вой сирены заглушает аргументы. Адель с тем же равнодушием наблюдает, как у ворот кладбища паркуется квадратный кузов скорой, как двое санитаров бегут, огибая заснеженные могилы в их сторону, как расходится в стороны толпа, чтобы пропустить ещё одного — с носилками-каталкой. Гроб обступают родственники, галдят, переговариваются, ничего толком не разобрать. Её тело почти сразу увозят к машине, цепляют на лицо кислородную маску. Мейсон что-то на ходу бросает матери, забирает у неё ключи и спешит за удаляющимися санитарами. Перепуганный пастор жестом призывает к тишине и, когда все послушно замолкают, вновь заводит заунывную молитву, но торопится и путается в словах. Адель кажется, что она слышит голоса гораздо тише и не так внятно. Люди превращаются в размытые силуэты, словно в очках для чтения смотришь вдаль. Клеменс тоже наконец-то исчезает. Что-то происходит, какая-то суета, чей-то вскрик, повисшая над кладбищем тишина, потом снова встревоженные голоса. По обрывкам фраз Адель понимает: один из тросов лопнул, гроб перевернулся, рухнул вниз и тело вывалилось на дно ямы. А потом словно через тело пропускают электрический разряд. И наступает кромешная тьма. Теперь уже навсегда.
