Наперекосяк

***

      Римма считала себя человеком современным и продвинутым, но почему-то черная кошка, внаглую перебежавшая ей дорогу, заставила её об этом забыть. Чертыхаясь и мысленно обзывая себя суеверной мракобеской, девушка приняла волевое решение обмануть судьбу и обойти дом с другой стороны. Но судьба — не дура и только этого и ждала — иначе как объяснить неожиданно попавший под каблук камушек, который заставил девушку потерять равновесие и, нелепо взмахнув руками, рухнуть на асфальт?       Вставать решительно не хотелось, но, подумав, что если продолжить лежать — люди не поймут, Римма преодолела себя и кое-как поднялась. Отряхнулась, оценивая ущерб: порванные колготки и нещадно саднящая коленка, могло быть и хуже.       — Ой, деточки! Несетесь-несетесь, а потом падаете! Куда ж ты так спешила?       — Здравствуйте, Анна Поликарповна, — сквозь зубы ответила Римма вездесущей соседке, которую произошедшее событие заставило покинуть пост у песочницы, где активно работал лопаткой любимый внук Данечка.       — Риммочка, деточка, это ты? Я тебя и не узнала… Тебе помочь? Давай врачиху вызовем? Сегодня Танечка на выезде, она посмотрит, а то вдруг ты чего сломала?       — Нет, спасибо. Справлюсь, — «Риммочка-деточка» выдавила из себя улыбку и предприняла попытку тактического отступления в сторону подъезда. Соседка кинулась следом, преграждая путь костлявым и решительным телом.       — Вот вечно все на этом месте падают! — заголосила она, привлекая внимание. Внимание не привлекалось, пришлось увеличить громкость. — Место как проклятое!       Римме захотелось рассказать, кто тут проклятый, но она сдержалась и продолжила движение.       — Ты спешишь, наверное, — проявила вдруг небывалую чуткость Поликарповна и неожиданно притихла.       — Есть немного, — Римма обезоруживающе улыбнулась. — Считай, опоздала, — она кивнула на свое кровоточащее колено, одновременно прикидывая, есть ли в загашнике целые колготки или придется надевать брюки в такую жару.       — Ну и фиг с ним, с универом твоим, — внезапно радостно заявила бабка, переходя в наступление (чем чёрт не шутит, вдруг удастся усадить пострадавшую на лавочку и оказать первую помощь, прослыв героиней дня!) — ничего вы, молодежь (прозвучало как «молодешшш»), не понимаете! Не это в жизни главное!       — Там Данилка, кажется, песок ест, — девушка пустила в ход тяжелую артиллерию.       — Где? — Поликарповна на секунду утратила бдительность, чем Римма и воспользовалась, отодвинув бабку с пути и прошмыгнув в подъезд. Дверь она предусмотрительно захлопнула, побоявшись, что бабка не постесняется покричать ей вслед, что же в жизни главное.

***

      Разумеется, она безнадежно опоздала на пару, поэтому к аудитории почти подбежала, припадая на ушибленную ногу. Дверь была открыта, из помещения доносился гомон, свидетельствующий о пребывании в ней как минимум тридцати радостных тушек, не обремененных какими-то занятиями или контролем. Среди общего шума выделялся звонкий колокольчик, чьи трели громко разливались по коридору.       — Что-то наша жиробасина сегодня опаздывает, хоть бы вообще не пришла, — Скворцов сидел на парте спиной к двери и соловьем разливался перед двумя симпатичными студенточками. Студенточки лениво обмахивались конспектами и очаровываться не спешили. Римма недовольно поморщилась, но все же обозначила свое присутствие в аудитории вежливым покашливанием. Скворцов подскочил, пугливо обернулся и рысью кинулся к своему стулу, а девчонки, перед которыми он так старательно красовался, весело заулыбались:       — Ой, Римма Марковна, здравствуйте!       — Здравствуйте, — радостно поздоровалась Римма, глядя только на Скворцова. «Слышала?» — прочитала она испуганную мысль в глазах студента, — или пронесло? Или сделает вид, что не заметила?». «Все мы за глаза смелые», — подумала преподавательница и, дабы не томить бедного юношу неведеньем, прервала затянувшееся молчание тяжким, немного театральным вздохом и весело спросила, не обращаясь вроде бы ни к кому конкретному, но и взгляд не отводя:       — Вам не кажется, что говорить гадости за спиной — дурной тон? Да, я не Дюймовочка — она провела руками вдоль тела, обозначив явно не эльфийские пропорции, — но можно было придумать хоть что-то оригинальное? Фамилию обыграть как-то или литературную отсылку сделать, а то чем тут девушек покорить пытались — непонятно.       В аудитории раздались несмелые смешки. Римма продолжила, уж адресно:       — Вот я же, когда к вам обращаюсь, не говорю «Дрыщ» или, например, «Прыщ». Я говорю «Валерий, пожалуйста, пройдите к доске». А мысли о вашем внешнем виде оставляю при себе.       Валерий неосознанно потянулся рукой к щеке, носящей следы выдавленных угрей, и Римма обрадовалась, что попала в цель:       — Почему вы сидите? — она наигранно подняла брови, демонстрируя удивление.       — Что?       — Я же попросила вас выйти к доске, — тоном усталой матери многодетного семейства произнесла преподавательница.       — Римма Марковна! У нас ведь лекция, — не смогла сдержаться Малышева, для которой «староста» была не формальной должностью, а призванием, — семинар в пятницу.       — У нас неожиданный опрос!       — Но вы же нас не предупреждали... — растерялась Малышева.       — На то он и неожиданный, — улыбнулась Римма. — И, кстати, Скворцов, на будущее: преподаватели не опаздывают, они задерживаются.

***

      — Римма Марковна, я закрываю!       — Уже? — преподавательница, которую отвлекли от довольно увлекательной курсовой («процент плагиата всего двадцать-тридцать, нужно будет потом в программке проверить» — сделала она себе мысленную пометку), удивилась.       — Так все ушли, — отозвалась уборщица. — И вы бы шли…       — С удовольствием, Валентина Петровна, но работа, — она кивнула в сторону захламленного стола. — Вы ключ оставьте, я сама закрою.       — И распишетесь?       — И распишусь.       — Свет не забудьте, а то в прошлый раз всю ночь горел, — укоризненно напомнила Валентина и, гремя ведром, с достоинством удалилась.       «Ну, зачем я так вспылила? — подумала Римма, отложив курсовую и любуясь на стопку листочков. — Сделала бы вид, что глухая. Только работы себе прибавила».       Устно она опросила только Скворцова, который, мешая в одну кучу Платона, Аристотеля и почему-то Мора, получил вполне заслуженную пару. Остальных великодушно пощадила и дала отвечать письменно, закрыв глаза на подозрительную суету под партами. Оценки обещали быть неплохими, но работы только предстояло проверить, а тут еще третьекурсники со своими курсовыми… Хорошо хоть дипломников ей пока не доверяли. Цыганков бы и не против, но кафедра её отстояла.       Римма взяла первый лист, с двух сторон исписанный аккуратным детским почерком — «Малышева», не глядя на подпись, распознала преподавательница — но вчитаться не успела: в дверь кафедры постучали.       — Да, — раздраженно крикнула Римма, жалея, что не додумалась запереться изнутри и сделать вид, что все ушли по домам. Теперь придется помогать какому-нибудь недоучу со списком литературы или объяснять, почему она не может сейчас «по-тихому» зарегистрировать сданную после срока работу. Даже за шоколадку. Даже за две.       Ручка двери нерешительно поползла вниз. В кабинет просочился Скворцов.       — Мне Петровна сказала, что вы еще тут, — неуверенно начал он, как-то нелепо краснея пятнами.       Римма молчала. Она знала, что последует дальше — неловкие лживые извинения, лицемерное заглядывание в глаза, может коробка конфет — хотя, в сложившейся ситуации вряд ли, скорее банка кофе или чая — и невысказанная вслух надежда, что до сессии она о неприятном инциденте забудет. Но Скворцов ее удивил. Он быстро преодолел расстояние от двери до стола и рухнул перед ней на колени.       «Мамочки! — с ужасом подумала Римма, — знала бы, что он психопат — не связывалась». Она лихорадочно стала вспоминать, где ее телефон и, сообразив, что тот лежит на столе завкафедры, заряжаясь от единственной доступной розетки, совсем приуныла.       — Римма Марковна, — лепетал тем временем Скворцов, пытаясь схватить ее руку и облобызать, — не губите!       «Спокойно! В любом случае я его сильнее: в конце концов, если дойдет до мордобоя просто задавлю массой», — успокоила себя Римма.       — Валерий! Примите более достойную позу и изложите суть проблемы, — рявкнула она на студента. Тот руку отпустил, но с колен вскакивать не спешил.       — Римма Марковна, если я еще и философию завалю — меня ей-Богу выгонят!       — С чего вы взяли, что завалите?       — Ну я же вас… Назвал… При всех…       — Как вы меня назвали? — преподавательница не смогла отказать себе в дозе садистского удовольствия. С мазохистическим уклоном.       — Никак, — глухо ответил студиоз, поднимаясь на ноги. — Я так больше не скажу. Ни о вас, ни о ком-то другом. Никогда.       — Я что, успела похудеть? — наигранно-бодро поинтересовалась Римма. Присутствие духа к ней вернулось, она даже начала находить что-то забавное в происходящем.       Скворцов побурел:       — Вы не понимаете, я не думаю, что вы толстая. Просто, форсил. Лерка вечно на диетах, калории эти считает, я и ляпнул…       — То есть вы решили, что если отзоветесь плохо о другой женщине в присутствии… э-э-э-э… Татищевой, она станет относиться к вам более благосклонно?       — Римма Марковна…       — Идите, Скворцов. Оценки я ставлю за знание предмета, а не за хорошее ко мне отношение.       — Но, вы…       — Просто уходите.       Скворцов стремительно бросился к двери. Римма попыталась вернуться к проверке самостоятельной, но быстро поняла, что разозлилась и продуктивной работы сегодня не получится.       — Хоть бы извинился, гаденыш, — громко сказала она вслух, обращаясь то ли к плафону, то ли к детектору дыма, и пошла снимать телефон с зарядки, собираясь домой.       Погасить свет она, разумеется, забыла.