Наперекосяк

      — Точно тут пара? — спросил у вездесущей Малышевой Валера, зная, как в университете любят в последний момент переиграть все и изменить расписание.       — Да, я у Лены уточнила. Она сказала, что тут.       — Ой, нашла, у кого спрашивать, Леночка может и забыть, — отозвался высокий кучерявый Рома из параллельной группы. — И окажется, что зря мы в третий корпус тащились.       — Она все же лаборант, это ее работа — знать такие вещи, — заступилась староста. Рома переглянулся со своим соседом — невысоким блондином Димой. Внешне парни резко контрастировали между собой, а на деле были не разлей вода. Иногда казалось, что произносить что-то вслух им необязательно, потому что они поставили телепатию на поток и активно ее используют, мысленно общаясь друг с другом в режиме «нон-стоп».       — Елена, несомненно, замечательная женщина, — вдумчиво начал Дима, — Но вот ее профессиональные качества вызывают некоторые вопросы.       — Мозг ушел в сиськи, — нравоучительно добавил Рома.       — Помнится, недели две назад она уверенно отправила нас на пару в Новый корпус, хотя Антон Юрьевич ожидал нас в Старом. И еще тот случай с музеями… — продолжил Дима, — Когда вместо краеведческого она нас направила в истории города, где полчаса не могли понять, кто мы такие и чего хотим.       — Но экскурсию-то нам провели! — продолжила свою адвокатскую деятельность Малышева.       — Провели-то, провели, но лишь благодаря вашей, Виктория Львовна, настойчивости.       — Да, Вика, ты так экскурсовода затрахала тогда, что она нам что угодно бы провела, лишь бы ты заткнулась, — засмеялся Рома. — «Но нас сюда кафедра направила вместо третей практички, нам сказали, что вы в курсе» и так тридцать раз подряд — любой бы сдался.       Вика недовольно дернула уголком рта и более дипломатичный Дима, быстро ощутив недовольство девушки, поспешил увести разговор в другое русло:       — Резюмируя мое мнение о Елене, могу сказать, что на кафедре она исключительно за красивые глаза. В отличие от, например Эльвиры Васильевны. Или Риммы Марковны — уж она-то свое дело знает.       — Да и никто бы Римму за внешность держать не стал, — подключилась к разговору Юля Татищева. Как и всегда, стоило ей заговорить, Валера развернулся в ее сторону, стараясь уловить каждое слово, которое она произнесет. — Правильно ты, Валерик, ее назвал. Стремная тетка, хотя и не старая. Жиробасина она и есть.       Скворцов покраснел и попытался возразить:       — Та не, я преувеличил. Я извинился даже.       — В ее случае сложно преувеличить. Знаете что? Меня аж выбесило, когда она выделываться начала. Лер, тебе вот не обидно было, как она тебя при всех попустила?       — Мне показалось, это заслуженно, — вмешалась Малышева.       — Ни фига. Он же не специально. Кто виноват, что она зашла и услышала, как он правду говорит? Терпеть таких коров не могу, которые своей властью упиваются. Она как Амбридж. Нет, как дементор из Гарри Поттера, высосала из нас тогда всю радость со своей контрольной и, небось, не проверила до сих пор. Просто потому что может так сделать. Знаете что? Я вот не собираюсь этого так оставлять.       Юля грациозно поднялась с места и направилась к доске. Скворцов невольно залюбовался плавность ее движений. Это уже давно вошло у него в привычку — смотреть на Юлю и восхищаться, тем как ловко и элегантно она делает простые действия. Причем, парень не мог понять — действительно ли она так хороша во всем, за что берется или ему кажется. Чувства к одногруппнице он старался никак не классифицировать, но отлично знал (как и все окружающие): Юля ему нравится. Даже очень.       Тем временем девушка взяла в руки мел и уверенно вывела на доске «жиробасина». А затем не менее уверенно направилась к своему месту в третьем ряду. Юля отряхнула руки, критично их осмотрела и, оставшись недовольна результатом, полезла в сумку за влажной салфеткой. В Главном и Новом корпусах университета обычные доски уже давно заменили интерактивными или маркерными, но до Старого корпуса эти нововведения еще не дошли и студенты продолжали царапать мелом зеленые поверхности.       — Юль, ты вообще берега попутала? — возмутилась Малышева.       — Чего? — лениво повернулась к ней Юлька, продолжая оттирать руки.       — Ты, блин, соображаешь, что творишь?       — Ну? — продолжила издеваться новоявленная Эллочка-людоедка.       Малышева воздела руки к небу, а затем направила одну из них в сторону доски, где красивым почерком было выведено «жиробасина».       — Слушай, ну что поделать? Нужно же за собой следить хоть немного. И не проводить внезапные контрольные на лекциях, — Юля ослепительно улыбнулась оторопевшей одногруппнице. — Хочешь быть стервой — умей держать удар.       — Юль, так нельзя, — подал голос Скворцов.       — Я же за тебя заступилась, Валера! Ты чего?       — Это неправильно, — Скворцов явно проигрывал словесный поединок: уверенности в собственной правоте ему было не занимать, но сформулировать фразу под пристальным взглядом Юли у него получалось плохо. — Не надо Римму оскорблять. Она нормальная.       — Ага, и нормально будет, если я из-за ее бзиков со стипухи слечу?       — И ты решила ей дополнительный повод попсиховать дать? — Малышева не собиралась сдаваться.       — Ой, какие мы нежные!       Не вмешиваясь больше в спор девчонок, Валера поднялся со своего места. Он не заметил, что окружающий шум стих, и все внимание присутствующих обратилось к нему. Парень начал вытирать творение Татищевой. Получалось плохо — буквы все равно виднелись, несмотря на то, что парень старательно поелозил по ним сухой тряпкой.       — Сходи, намочи, — подала голос Малышева. — Или давай я тебе влажную салфетку дам. Мне тоже кажется, что нарываться на конфликт с преподавателем не стоит.       Ее слова ни на что не повлияли, только Юля закатила глаза, намекая, что нельзя быть такой правильной. Соколов продолжил тереть доску, с упорством, достойным лучшего применения и отложил тряпку только тогда, когда прозвенел звонок.       — Наверное Лерик влюбился, — успела громко сказать Татищева до того как началась пара.

***

      От «жиробасины» осталось только легкий набросок: четкая «Ж» и немного неровная «С», но вошедшая в кабинет Римма, бросив на доску всего один взгляд, сразу узнала это слово. Оно преследовало ее со школы. Там противный Ванька Мочалкин (на самом деле у него была какая-то другая фамилия, рифмующаяся с Мочалкиным, но Римма запомнила рифму-дразнилку, а не оригинал) писал его иногда на школьной доске или подкидывал ей записки. Причем, достаточно сообразительный Ваня, игнорировал правила русского языка: в его интерпретации получалась «жыробасина». Максимально мерзко.       Именно так она себя ощущала будучи школьницей. Мерзко. Мерзкие заплывшие глазенки, мерзкие ниточки растяжек на бедрах, мерзкий выпирающий животик…       На секунду Римме показалось, что она вернулась в прошлое, настолько живы были эти воспоминания. Ощущение реальности вернулось, стоило взглянуть на свои руки — маленькие, изящные со свежим маникюром. Она вздохнула, широко улыбнулась и отвела взгляд от доски, сделав вид, что ничего не заметила:       — Здравствуйте! Тема сегодняшней нашей лекции…

***

      Перед уходом Римма не собиралась заходить на кафедру — о чем радостно всех оповестила, отправляясь к студентам. Но сегодняшний день уже не сложился так, как хотелось — на второй паре почти невидимая надпись на доске подпортила Римме настроение, поэтому лекцию она прочитала вяло и без привычного воодушевления. Затем на практических занятиях студенты показали небывалый ранее уровень неподготовленности, чем расстроили преподавателя: не избавившись еще от педагогических идеалов и какой-то щенячьей наивности, она старалась сделать свой предмет доступным и интересным для всех и искренне расстраивалась, когда сталкивалась с подобным. А тут еще воспоминания о несделанной методичке застали ее врасплох, когда она уже направлялась к выходу. Разумеется, флешка с необходимой информацией, осталась торчать в компьютере и сделать документ «до завтра», как было обещано Антону Юрьевичу, без этих материалов, было невозможно. Пришлось изменить маршрут: кляня себя за забывчивость, преподаватель поднялась на пятый этаж, искренне надеясь, что на кафедре кто-то еще остался и ей не придется спускаться вниз к вахтерам за ключом, а потом опять подниматься. День и без этой пробежки казался тяжелым, да и колено немилосердно ныло.       На пятом этаже был темно, но полоска света под дверью подарила Римме надежду. Она толкнула знакомую дверь.       Сцена, открывшаяся взору молодой преподавательницы, оказалась достойна дешевых бульварных романов. Первым ее заметил заведующий кафедрой, быстро оттолкнувший от себя лаборантку и кинувшийся застегивать ширинку. Леночка явно растерялась, не зная, что ей сделать в первую очередь: надеть блузку или встать с колен.       — Вы бы дверь замыкали, — тихо сказала Римма, которая в одночасье как будто лишилась остатков жизненных сил и теперь прилагала все усилия, чтоб не сползи вниз по косяку двери, на который невольно оперлась, — Мало ли у кого какие дела на рабочем месте вечером. Я вот флешку забыла с планом методички. Пришла вот, забрать.       Народ — в лице лаборантки и заведующего кафедрой — безмолвствовал и лихорадочно поправлял одежду. Не дождавшись ответа, Римма, подчеркнуто ни на кого не глядя, прошла к своему столу, достала из системника флешку       — До свидания, Антон Юрьевич, до свидания Леночка, — вежливо попрощавшись с коллегами-прелюбодеями, она развернулась и вышла.