The Phenomenon

1

В медицине мало кто остаётся прежним. Каждый, кто приходит сюда, рано или поздно понимает это на собственном опыте: тратят для этого годы, пытаясь стать теми, кем должны были быть, учатся спасать жизни, боятся ошибок, боятся смерти, и того… что последует после неё тоже… Каждый день проходит в постоянной тревоге и ожидании: объявление из диспетчерской, новый вызов, вой сирены, крики пациентов… Планёрки, жалобы, объяснительные… Чонгук уже знает об этом. Слышал от старшего брата. Все эти рассказы о бессонных ночах, о вызовах, которые заканчиваются не спасением, а полнейшим разочарованием. О поздних звонках диспетчера, о машинах, летящих на всех парах, о протоколах первой помощи которые, должны были спасти жизни… но не спасли, о решениях, которые нужно принимать за долю секунды, и о последствиях, за которые ты в ответе всю оставшуюся жизнь… Чонгук знает об этом. Знает куда идёт. И всё равно, сердце в груди неустанно колотится с того самого момента, как он переступает порог неотложного отделения. Шум накрывает его с головой: в конце коридора у аптеки столпилось несколько человек, все с укладками, каждый из них ждёт свою очередь. В кабинет с табличкой: «диспетчерская, не входить», ругаясь под нос, влетает водитель, а вслед за ним появляется хмурая женщина. В руках у неё швабра, и Чонгуку приходится пройтись чуть дальше, чтобы ненароком не наткнуться на ведро полное грязной воды. Так он оказывается в столовке, где сидят двое парней, оба при виде него тут же замолкают. Он поднимает на них взгляд, пробует вежливо улыбнуться, но в ответ получает пустое, равнодушное «ничего». Щёки слегка жжёт, и он поспешно выходит обратно в коридор.

«Прямо у служебного входа на стенде висит моя фотография с газетной вырезки, мы тогда принимали роды. Восьмимесячные двойняшки. Прямо в машине, представляешь?».

И действительно у входа тянется длинный информационный стенд, он весь перегруженный снимками и вырезками из газет. На верхних рядах висят фотографии вертолёта: то взлёт, то посадка на площадку, то ночная смена с бледно-голубыми огнями. Чонгук скользит взглядом ниже и натыкается на групповые снимки фельдшеров. Их тоже очень много: кто-то в форме, кто-то ещё в куртке поверх неё; все смеются, жмурятся от солнца или стоят с сосредоточенными лицами после смены. Чонгук задерживает взгляд на одном из угловых снимков и медленно подаётся вперёд. Прошло пять лет, а оно до сих пор висит. На вырезке — его старший брат. Он узнаёт его сразу. Сокджин стоит чуть боком, держа на руках новорождённого ребёнка в синей пелёнке. Щёки у него покрасневшие от мороза, волосы растрёпаны, на лице играет озорная улыбка. Рядом стоит второй фельдшер, намного моложе него, с тёмными, слегка отросшими волосами; он улыбается во все зубы, и почти не смотрит в камеру, только на ребёнка в своих руках, будто боится его выронить. Под фотографией аккуратно приколот вырезанный фрагмент статьи. Чонгук читает:

«В канун рождества восьмимесячные двойняшки поспешили появиться на свет раньше положенного времени прямо в машине скорой помощи. Парамедики приняли роды в условиях сильного метеля, но смогли обеспечить безопасность малышей. Мать и дети госпитализированы, их состояние стабильное».

Чонгук дочитывает строчки, и ощущает как внутри что-то проваливается вглубь. Одна короткая газетная заметка отбрасывает его на пять лет назад, к тому времени, когда он мог слышать голос брата, к его смеху, к поздним утрам, когда Сокджин приходил домой. В груди болезненно ноет, и Чонгук, делает медленный вдох. Пальцы машинально поднимаются к шее, чтобы нащупать ускорившийся пульс. Он всегда так делает, когда нервничает. Стараясь вернуть себе контроль, Чонгук отрывает взгляд от фото и прислушивается, оглядывается по сторонам, ищет вещи красного цвета: укладки, папка в руках парамедика у двери, огнетушитель, мигающий индикатор сигнализации, на этом вещи с красным цветом заканчиваются, и он переходит к желтому: таблички с надписями, полоски на кафельном полу, перчатки на руках уборщицы… — На тебя даже смотреть жалко, — раздаётся за спиной знакомый голос. Чонгук разворачивается, и в ту же секунду всё напряжение спадает. Перед ним стоит Чимин. У него чуть взъерошенные светло-каштановые волосы, и красные от хронического недосыпа глаза. На лице играет привычная ленивая улыбка, которую прежде так сильно ненавидел их куратор. Чимин — его лучший друг, даже если сами они редко произносят это вслух. Они познакомились на втором курсе, но по-настоящему сблизились ближе к выпуску, когда попали в немилость профессора Андерсона, чуть не завалив фармакологию. У Чонгука всегда было туго с математикой, а Чимин путал дозировки, поэтому рассчитать детскую смесь из анальгина, димедрола и папаверина для четырёхлетнего ребёнка они тогда так и не смогли. «Говно это всё, нахрен оно нам надо!», — часто повторял Чимин, когда они встречались в Обжорке. Обычно они приходили туда по пятницам, ровно к четырём часам дня, когда внутри не было давки, и на полках как раз появлялись свежие синнабоны. Они всегда садились за столик у окна, всегда за третий справа, со сколотым краем, и криво прибитой табличкой «не шатать». И всегда втроём. Их небольшая стая состояла не только из Чонгука и Чимина, но и Ширака. Из них троих, он был самым тихим, постоянно носил очки в треснувшей оправе и умудрялся знать все лекции по анатомии наизусть. Ширак собирался работать в приемном покое, а после выпуска уехал в Париж, но в их памяти он навсегда остался тем парнем, который мог найти вену даже у безнадежного пациента, когда у остальных от страха и холода тряслись руки. В «Обжорке» они проводили по два, а то и по три часа: смеялись, ругались, спорили, писали шпаргалки на салфетках, а иногда просто смотрели, как за окном идёт дождь. Чонгуку это беззаботное время нравилось больше всего, даже когда однокурсники, подхватив шуточное прозвище куратора, начали звать их святой троицей. Они были очень близки, настолько, что научились понимать друг друга по одному едва заметному движению бровей или короткому вздоху. Они доедали друг за другом остывшую еду, спали на плечах друг у друга в библиотеке и знали все семейные драмы наизусть. Чонгук иногда ловил себя на той мысли, что эти двое знают о нем даже больше, чем он сам, и это совсем не пугало. Напротив, давало то самое редкое чувство дома, которого ему так не хватало последние пять лет. Сокджин говорил, что самая крепкая дружба возникает только в студенческие годы, когда ты ещё готов дракониться из-за ерунды, мириться из-за бутылки содовой и верить, что никакие дороги никогда не разойдутся. Наверное, поэтому судьба и распорядилась так, что они в итоге не пошли на официальный выпускной. Кому вообще это нужно? Скучные речи, фальшивые улыбки на торжестве… это было просто не про них. Всё началось с Ширака. Он пролил на себя кофе и пытался оттереть рубашку в туалете так долго, что времени уже почти не оставалось, затем Чимин поскользнулся на ступеньках и потерял сотовый, а после у Чонгука порвалась штанина. В итоге они так и не дошли до торжественной части. Вместо этого сидели всё в той же «Обжорке», делили на троих один торт и смеялись, будто впереди целая жизнь, и будет у них ещё время сказать друг другу «спасибо», извиниться, простить… Казалось, что впереди ещё тысяча других праздников, куда важнее и громче, чем обычный выпускной. Самое главное, что они вместе. Все здоровые, и живые… Никто из них тогда и понятия не имел, что через неделю Шираку придётся сообщить им о своём внезапном переезде во Францию. — Ты давно здесь? — спрашивает Чонгук, когда они вместе направляются к раздевалке. — Папа привёз, — бурчит Чимин. — Минут двадцать как жду. — Так чего не переоделся? — Чонгук кивает на куртку. Чимин только недовольно морщится, и по нему сразу становится ясно: ему здесь не нравится. Раздевалкой оказывается небольшая комната с низким потолком и длинным рядом серых металлических шкафчиков вдоль стены. Вчера они уже были здесь, когда им выдавали форму и проводили короткий инструктаж, так что искать свои шкафы долго не приходится, номера они помнят почти на автомате. Чонгук подходит к тому, что раньше принадлежал его старшему брату. Он скользит взглядом по шкафчику, и замечает сбоку несколько царапин, это наверное, Сокджин впопыхах задевал тут носком ботинка, когда закрывал дверцу, ну или кто-нибудь другой… Но Чонгуку хотелось бы верить, что это всё же его брат… Он не успевает даже коснуться ручки, как его снова с головой бросает в воспоминания. Кажется, у Сокджина тогда висело много фотографии с друзьями, и в самом центре было их совместное детское фото, снятое отцом на полароиде. На ней Чонгуку только исполнилось четыре, он смеётся, сидя на коленях у брата, а тот держит его за маленькие руки и улыбается. Из воспоминании его вырывает Чимин. Он громко бросает рюкзак на пол, и принимается его опустошать, чтобы переложить в свой шкафчик всю одежду, включая несколько медицинских справочников и книг. Чонгук, между тем, открывает Сокджиновский, и с облегчением обнаруживает, что там пусто. Ещё одна вещь, что связывает его с братом… В душе сразу становится тепло. Стрелки часов тем временем указывают на половину девятого, до начала смены есть ещё полчаса, но за это время им с Чимином нужно успеть проверить выделенную для них укладку, поэтому Чонгук тут же переодевается в форму. О ней он мечтал больше всего. В тёмно-синем поло с маленьким серебристым значком скорой помощи на груди, и в таких же плотных брюках, с многочисленными карманами под тонометр и ручки, глядя на себя в зеркало, он почти признаёт в отражении настоящего парамедика. Сокджин бы точно им сейчас гордился… И, подумав об этом, Чонгук едва заметно улыбается. Недолго порыскав в карманах рюкзака, он достаёт ту самую детскую фотографию и крепит её туда же, где она висела раньше. — Твой старший брат? — спрашивает Чимин, склоняясь ближе. — Ага, — только и отвечает Чонгук. Чимин скучающе вздыхает. — Как думаешь, у нас получится? — Не знаю. Но слышал, что стажеров в этом году пятеро, — отвечает Чонгук, закрывая шкафчик. —…и отбор обещает быть жёстким. Чимин тихо присвистывает и опирается плечом о дверцу. — Пятеро? Значит, кому-то точно не повезёт, — бросает он, улыбнувшись впервые за утро. — Надеюсь, что им буду не я… — протягивает Чонгук, чувствуя, как внутри всё неприятно напрягается. Конкуренция здесь и впрямь не шуточная. Каждый год отделение неотложной помощи отбирает для себя только троих лучших выпускников, и только один из них по праву может стать врачом вертолётной бригады. Это означало, что в течении трёх месяцев, Чонгук должен показать себя с самой лучшей стороны, продемонстрировать все свои навыки, показать наконец свои знания. Времени почти нет. И если Чимин ни чуть не стремился заполучить самое желанное место, отталкиваясь от любой ответственности, то Чонгук был готов душу дьяволу продать, лишь бы попасть в команду, где работал его старший брат. Проблема в том, что в этом году главный врач выбрал целых пять человек. Пять человек на одно место… четыре, если не считать Чимина, но кто знает, что у него на уме. Все эти сомнения преследуют Чонгука с самого выпуска. Они не отступают. Жгут его изнутри, сосут под ложечкой, шепчут, что ему здесь не место. Чонгук снова понуро вздыхает. Он уверен, ему больше всех известно, в какое место он пришёл, и какой уровень знании здесь требуется. Именно по этой причине все эти годы он учился так, будто от этого зависела вся его жизнь. Зубрил протоколы до глубокой ночи, просматривал учебные материалы в метро, повторял алгоритмы оказания помощи даже стоя в очереди за кофе. Иногда ловил себя на том, что механически шепчет под нос дозировки препаратов, пока у него слегка не кружилась голова от цифр. Он возвращался к этим текстам снова и снова, пока буквы перед глазами не превращались в смазанные линии. Разбирал сложные случаи, смотрел разборы ошибок, конспектировал всё подряд: от рутинных жалоб пациентов до редчайших клинических ситуаций. Он старался влезть в эту профессию всем своим существом, до последней клетки, пока ею не начинало отдавать от каждого его вдоха. Но чем ближе подходил первый день стажировки, тем сильнее становилось чувство, что всё это не имеет значения. Что как бы он ни старался, как бы ни зубрил, какие бы галочки ни ставил напротив уже изученного, всё равно найдётся кто-то лучше. Коридор гулко отзывается голосами, где-то хлопает дверь. Чимин смотрит на него внимательнее, чем раньше, и, кажется, впервые замечает, что Чонгук нервничает куда сильнее, чем показывает. — Ты правда так сильно хочешь в эту вертолётную бригаду? — спрашивает он негромко. Чонгук сглатывает. Конечно же он хочет. Очень. Больше, чем готов признаться в этом вслух. — Ты даже не представляешь, насколько… — отвечает он, наконец выходя из раздевалки. Чимин следует за ним. — Ну ты и мазохист, — фыркает он, уже улыбаясь как обычно. — Я бы на твоём месте сидел тихо и не отсвечивал. Меньше высовываемся — меньше ожиданий. Меньше ожиданий — меньше разочарований. Элементарно, Ватсон! — Ты знаешь, мне нельзя быть уволенным, — раздосадованно отвечает Чонгук. — Больше такого шанса не будет. — Твоя мать та ещё мегера. — Она просто волнуется за меня. — Тебе двадцать два. Пора бы уже не жить маменьками страхами. Чонгук скользит по нему взглядом. — А сам то? До сих пор бежишь по первому зову папочки. Чимин чуть замирает, и Чонгуку становится немного стыдно за свои слова. Они заходят в небольшой кабинет, где хранятся все медицинские укладки. Чонгук оглядывается, стены здесь полностью заставлены стеллажами, на которых аккуратно выстроены ряды больших красных медицинских укладок. Каждая полка промаркирована номером, на каждой помещается по четыре укладок, а таких полок целых три ряда. Посередине находится окно, прямо под ним стол, на который удобно ставить укладку, а сбоку находится ещё один стол, куда можно временно откладывать препараты при проверке. В углу тянется шкаф, где стоят запасные дефибрилляторы, кардиографы и аппараты ИВЛ. Чонгук медленно осматривает ряды полок, пока его взгляд не останавливается на номере «семь». Чимин достаёт укладку с номером «два». Оба ставят укладки на стол и, раскрывая их, начинают проверять содержимое, сверяясь с требованием внутри, где аккуратно перечислены все препараты. «Анальгин — 8» Чонгук принимается искать в укладке препарат, и дотронувшись рукой до ампул, начинает перечитывать количество. Восемь. «Амиадорон — 12». — Я намерен сегодня наломать дров, — прерывает его Чимин. — Короче, решил притвориться тупеньким, чтобы меня уволили. Вряд ли папа после такого позора решится пропихнуть меня в другую организацию. Учитывая всю историю, Чонгук ничуть не удивляется. Он прекрасно знает, почему Чимин называет эту работу «говном» и так отчаянно стремится к увольнению. — Что может быть хуже отца министра здравоохранения? — с неприязнью проговаривает он, небрежно откидываясь на полку с инфузионными растворами. — Папу не волнует, что я хотел на художественный. Ему неинтересно, что я вижу себя, рисующим комиксы, а не колющим вены. До сих пор поверить не могу, что он пригрозил мне, — усмехается Чимин, пока Чонгук пересчитывает ампулы Амиадорона, убеждаясь, что их двенадцать. — Сказал, что если я не пройду эту стажировку, в его «образцовом» отделении, то он перекроет все мои счета, обрубит контакты, и я закончу, работая в общепите. Чонгук откладывает амиодарон. На лице его играет улыбка, и он чуть ли не смеётся во весь голос. Как же иронично, как же изощренно Бог решает над ними поглумиться, сведя в одном кабинете двух людей с абсолютно противоположными родительскими проклятиями. Чонгук так рвётся стать настоящим парамедиком, что даже душу дьяволу готов продать, но это никак не утешает его мать, которая противится каждому его шагу в эту опасную пропасть. Чимин же никогда не хотел быть связанным с этой сферой, но в эту же пропасть его буквально толкает родной отец. Пока Чонгук, ведомый гордостью за брата и жаждой признания, тщательно проверяет каждый препарат в своей укладке №7, двигаясь от ампулы к ампуле, Чимин захлопывает свою №2 с громким, пренебрежительным стуком. — Так что да, — пожимает он плечами, беря укладку за ручку. — Сегодня мы будем спасать жизни. Но я буду делать это очень плохо. Допустим, я случайно перепутаю ампулы. Не критично, чтобы кого-то убить, но достаточно глупо, чтобы меня с позором выгнали. Чем быстрее, тем лучше. А ты… наоборот, покажи им, на что способен. — Это очень, очень и ещё раз очень глупо, Чимин, — пряча список обратно, проговаривает Чонгук. — Ты можешь накосячить в документах, но не с пациентами. Чимин только закатывает глаза, готовясь что-то ответить, когда в кабинет заходит худощавый парень. Очки с серой оправой слегка скользят по носу, волосы взъерошены, но несмотря на помятый внешний вид, выглядит он довольно уверенно. Они встречаются с ним взглядом, и тут же оба замолкают. Лицо парня кривится в странной улыбке, и парни воспринимают её, как дружелюбную. Чимин, не растерявшись, протягивает первым руку: — Я Чимин, а это Чонгук, — говорит он, пытаясь взять инициативу. — Мы друзья, выпустились из CUNY‑«помойки». Парень пожимает руку Чимину с небольшой силой, в которой чувствуется напряжение. И Чонгук смутившись, тут же пытается исправить его: — Не обращай внимания, мой друг сегодня не в духе, — он тоже протягивает руку, и незнакомец отвечает тем же нажимом. — Деннис Уитакер, — представляется он коротко, а затем переводит взгляд с Чонгука на Чимина, который все еще стоит, прислонившись к полке. — Вы, должно быть, те два студента, которые едва не завалили фармакологию у Андерсона? Профессор любил рассказывать эту историю. Убойная доза для четырёхлетнего ребенка… Он сказал, что вы бы его просто… усыпили… навсегда. — Мы просто неудачно пошутили, — саркастично отвечает Чимин, в отличии от Чонгука не чувствуя ни тени смущения, но Уитакер пропускает его слова мимо ушей. — Видел фотографию твоего брата на стенде, — продолжает он, обращаясь к Чонгуку, затем обходит стол и небрежно ставит на него свою укладку №5. — Ты, как и он, нацелился на вертолётную бригаду? Чонгук чуть приподнимает брови: — Все стажеры нацелены на вертолётную бригаду, но я стремлюсь к этому, больше потому, что хочу быть полезным, а не из-за амбиций. Уитакер коротко кивает: — Полезность… Хорошая цель. Но не все так думают, в этом году нас больше, и все стремятся попасть в его бригаду. — Почему это? — Чимин демонстративно пожимает плечами. — Конкуренция меня не касается. Мне бы просто продержаться три месяца и свалить в закат. Деннис смотрит на Чимина с откровенным интересом: — Свалить в закат? В Нью-Йорке? Учитывая, что нас здесь пятеро, а место только одно… Каждый будет только рад, если ты уйдёшь, — спокойно заключает он. Чонгук чувствует, как внутри все неприятно напрягается. Уитакер только что открыто объявил ему войну. — Так ты тоже хочешь в вертолётную бригаду? — спрашивает он, стараясь говорить максимально ровно, чтобы не выдать своей неуверенности. — Шутишь? Это самое желанное место во всем городе. Как ты и сказал, все хотят в вертолётную бригаду, — Деннис наклоняется, опираясь руками о стол прямо напротив Чонгука, и они впервые встречаются взглядом. — Без обид, Чонгук, но эти три месяца, пока мы не закончим стажировку, ты — мой конкурент… и мне совсем не важно, кем там был твой бр… Уитакер открывает рот, чтобы продолжить, как его внезапно прерывает громкий и непривычно низкий голос мужчины, раздавшийся из динамиков по всему зданию: — Всех стажёров ожидаю в конференц-зале. Немедленно. Опоздание будет расцениваться как неявка. Чимин и Чонгук обмениваются быстрыми взглядами. Деннис не сказав ни слова, просто захлопывает крышку своей укладки №5 и решительно направляется к двери. — Нам сказали «немедленно», — бросает он через плечо. — Черт, укладки! — растерявшись бормочет Чимин, но от его друга уже и след простыл. — Эй, а как же… — Опоздание будет расцениваться как неявка! — передразнивает Чонгук. Укладки, брошенные наспех на столе, остаются позади. Они бегут по коридору. Чонгук, несмотря на прилив адреналина, продолжает механически отмечать вещи: красные пожарные шкафы, желтые полосы, темно синие костюмы. Они проскакивают мимо диспетчерской, мимо уборщицы, которую Чонгук чуть не сбивает, мимо двух водителей и кабинета, где находится главный врач. Конференц-зал находится в дальнем конце здания, и когда они втроем, тяжело дыша, врываются внутрь, то обнаруживают еще двух стажеров: девушку с тёмными волосами, аккуратно заплетёнными в косу, и мужчину постарше, с рыжей бородой. Они сидят рядом, за большим овальным столом, и только слегка оборачиваются на шум. Чонгук скользит взглядом по всей комнате, пока не натыкается взглядом на… него. В центре зала стоит мужчина, которого трудно не заметить. Тот самый, чьи фотографии на стенде Чонгук изучил до каждого пикселя, пока никто не видел… Тот, кто занимал его мысли все годы учебы. На нём форма вертолётной врачебной бригады: тёмно-красный комбинезон с плотными вставками, светоотражающими полосами и тонким шевроном с позывным. Чонгук ловит себя на том, что жадно впитывает каждую деталь, от того, как плотная ткань облегает широкие плечи, до кончиков пальцев, сжимающих планшет. С их последней мимолётной встречи он почти не изменился, и Чонгуку не составляет труда опознать знакомые черты лица, которые он столько раз пытался восстановить в памяти перед сном: чуть обросшие волосы, миндалевидные глаза, медного цвета кожа, аккуратный, прямой нос и тонкие губы, которые могли бы улыбаться чаще… но почему-то не улыбаются… В груди становится тесно. Чонгук не просто узнает его, он чувствует его присутствие всем телом… И этот болезненно знакомый взгляд под тонкой оправой очков: способный проникнуть под кожу. Сразить наповал. Ким Тэхён. Дыхание Чонгука сбивается от болезненной нежности, которая проснулась в нем ещё лет шесть назад возле приёмной. Чонгук столько раз слышал о нём от старшего брата. О том, как они с Тэхёном подкармливали рыжего пса по кличке Карл на семидесятой, чтобы тот не преследовал их по всему району. Как они соревновались, кто первым предугадает, какой вызов им спихнёт полиция, и ставили на шоколадку из автомата. Как жутко ненавидели ехать в тридцать пятый дом во втором квартале, потому что вонь там просто невыносимая, и о том, как спорили кто поедет к Фрэнку, восьмидесятилетнему бывшему бухгалтеру, тоже.

«Я вас как-нибудь познакомлю. У вас много общего, точно сдружитесь!»

Тэхён обводит взглядом пятерых стажеров, задержавшись на запыхавшемся Чонгуке всего на долю секунды, и этого хватает, чтобы у него провалилось сердце. По одному только выражению лица становится ясно, что… не сдружатся. Тэхён только хмурится ещё больше и чуть погодя переводит взгляд на Чимина и Денниса. Чонгук с огорчением обнаруживает, что в нём нет той мягкой доброты, о которой так часто рассказывал ему брат. Нет улыбки, которой он радовал маленьких детей, нет сочувствия, из-за которого он возвращался к одиноким пациентам в выходные. Разрыв между сказанным и увиденным, такой колоссальный, что в нём что-то надламывается. — Добро пожаловать, — его низкий голос, который только что звучал из динамиков, вблизи ощущается мягче. — Меня зовут Ким Тэхён, и как все уже знают, я заведую вертолетной бригадой. Они тут же хватают свободные места, стараясь не шуметь и не привлекать к себе лишнего внимания. — Я не стану тратить времени на объяснения. Вы знаете правила: четверо остаются на линий, один получает желанное место в вертолётной бригаде. Моя задача — найти этого одного. Тэхён делает паузу, и снова скользит взглядом по Чонгуку. — Итак, мои инструкции на эти три месяца. Повторять их я не буду, поэтому вникайте с первого раза: не путайтесь под моими ногами. Не мешайте мне работать, если не получили прямого приказа. Не обсуждайте со мной свои проблемы или свои амбиции. Я не ваш психолог и не ваш родитель. Я ваш экзаменатор. И самое главное: если вы поставите под угрозу жизнь пациента, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы не допустить вас к клинической практике в этом городе, и не только. Я отберу вашу лицензию, даже если вы уже успели получить степень. Это ясно? Чонгук гулко сглатывает. Предельно. — Отлично, — равнодушно бросает мужчина. — Смена начинается через десять минут. У нас сегодня межгоспитальная транспортировка на вертолёте. Женщина, тридцать два года. Диагноз: тяжёлая ЗЧМТ. Была доставлена в региональный госпиталь с массивной эпидуральной гематомой в правой височной области после ДТП. Сейчас она нуждается в срочном переводе в специализированный нейрохирургический центр первого уровня. Мы летим в Пресвитерианскую больницу. Несмотря на максимальную терапию, включая маннитол и гипервентиляцию, показатели ВЧД остаются критическими. Наша задача — доставить её туда в стабильном состоянии. Пациентка находится на ИВЛ, под глубокой седацией. Потеря времени на наземную транспортировку по Манхэттену критична, поэтому летим на вертолёте. Тэхён делает паузу, скользя по лицам пятерых стажеров. — Кто хочет полететь со мной? Чонгук не успевает даже вдохнуть. Деннис Уитакер, сидевший рядом, рвётся вперед, его рука взметается вверх первой. И, как по команде, все остальные, включая Чимина, мгновенно поднимают руки. Чимин делает это с циничной ухмылкой, а Чонгук с дрожью в предплечье, вложив в этот жест всю свою одержимость. Тэхён молча смотрит на поднятые руки. Совсем недолго. И все задерживают дыхание. — Хорошо. Энтузиазм я оценил. Он медленно опускает взгляд на Чонгука, и кидает ему рацию. — Ты, бери укладку и мигом в вертолёт, — Чонгук чувствует, как сердце ухает в живот от шока и возбуждения. В ту же секунду он ощущает испепеляющий взгляд Денниса, прикованный к его затылку. — Остальные, — продолжает Тэхён. — В линейные бригады. Не дожидаясь ни секунды, Чонгук вскакивает и бросается прочь из конференц-зала. Он не обращает внимания ни на то, что Чимин, вероятно, хочет ему что-то сказать, ни на гнев в глазах Денниса. Первый день. Первый вызов. И сразу межгоспитальная транспортировка. Риск максимальный, ставки — высочайшие. Чонгук несется в другой конец здания. Станция огромна: с одной стороны бесконечные боксы для обычных карет скорой помощи, а с противоположной, за толстыми звукоизоляционными дверями находится выход к вертолетной площадке. До этого дрожавшие от нервного напряжения ноги теперь несут его сами. Ворвавшись в комнату хранения, он хватает свою укладку №7, и ощущая её вес, пытается вспомнить, что внутри: амиодарон, атропин, эпинефрин, шприцы, системы, все инструменты, которые возможно, придется использовать в воздухе, между небом и огромным Нью-Йорком, чтобы сдержать растущее давление в мозгу 32-летней женщины. Лицо расплывается в глупой, почти детской улыбке. Вот она, медицина, во всей своей смертельной и необратимой её красоте. Ему не терпится похвастаться перед Сокджином, рассказать ему, что он попал в вертолётную бригаду в свою первую же смену. — Врачебная бригада на вылет! Врачебная бригада на вылет! — между тем раздаётся женский голос по всему коридору. И Чонгук бросается обратно к дверям. Он бежит по длинному застекленному переходу, который ведет из основного корпуса прямо на бетонную площадку. Он толкает тяжелую дверь, ведущую на улицу, и тут же замирает. С ног сбивает холодный порыв ветра, смешанный с запахом керосина. На улице стоит просто оглушительный гул, вибрирующий не только в ушах, но и в костях. Чонгук видит перед собой EC-145, ярко-красный вертолет скорой помощи, окрашенный в фирменные цвета нью-йоркской неотложки. Он инстинктивно прижимает укладку к груди, пригибает голову, как их учили на инструктаже, и, улыбнувшись во все тридцать два зуба, радостно бежит к вертолёту. К открытой двери. Туда, на место, где раньше сидел Сокджин… Врач уже сидит в кресле, пристегнутый, с накинутой на плечи гарнитурой, которая позволяет ему игнорировать окружающий ад звука. В отличии от взбудораженного стажёра, выглядит он абсолютно спокойно. Перед ним на столешнице разложен планшет с ЭКГ и графиками, а позади, на стеллажах, мерцают мониторы и оборудование для ИВЛ. Тэхён поднимает взгляд, и жестом указывает Чонгуку на место напротив. Чонгук, что есть сил, бросается к открытой двери вертолета. Он втискивается внутрь, забросив укладку и пристегивается дрожащими руками. Как только дверь захлопывается, грохот уменьшается, сменившись пульсирующим шумом в ушах. Это бьётся его сердце. Тэхён, не снимая гарнитуры, кивает в сторону планшета, закрепленного на приборной панели, где уже был открыт электронный файл пациентки. — Займись делом, мне нужен последний лист инфузий, присланный госпиталем Святого Иосифа, — сухо констатирует он. — Подтверди дозировку вазопрессоров и скорость инфузии маннитола. Сравни их протокол седации с нашим, чтобы не было сюрпризов. Нам нужно знать, как их терапия, направленная на снижение ВЧД, повлияла на среднее артериальное давление. А также проверь, вводили ли они гипертонический солевой раствор за последние два часа. Чонгук кивает, лихорадочно пытаясь найти нужную вкладку на планшете, пока вертолет набирает высоту. Задание, которое дает ему доктор Ким совсем пустяковое, но его мозг, только что ошеломленный эйфорией, внезапно сталкивается с призраком профессора Андерсона. Детская смесь для четырехлетнего ребенка шестнадцати килограмм. Ошибки в расчетах его худший кошмар на свете, особенно когда на кону стоит жизнь. Не время отвлекаться. Взгляд цепляется за цифры: Норэпинефрин… 0.05 мкг/кг/мин. Вес пациентки 60 кг. Это значит 3 мкг/мин? Протокол требует начинать с пяти, если САД ниже семидесяти. Но у неё шестьдесят восемь. Это ведь почти семьдесят, верно? Или он неправильно перемножил? Проклятие. Чонгук никогда не ладил с математикой. — Вот… вот данные, — он старается говорить уверенно, чтобы его голос в гарнитуре не выдал волнения, но вспотевшие руки на планшете так и выдают весь страх с потрохами. — Подача норэпинефрина идёт на скорости 0.05 мкг. По моим… по моим расчетам, при её весе, это… это соответствует их протоколу. Но САД остаётся 68 мм.рт.ст. Это низко. Он хочет поскорее проскочить этот скользкий момент и переходит к следующему препарату, надеясь, что Ким не заметил заминку. — И маннитол… они ввели всего 0.5 грамма на кг. Если наш протокол требует 1.0 грамма на кг для рефрактерной ВЧГ, то… то они использовали только половину дозы. И гипертонического солевого раствора за последних два часа не было… Чонгук делает глубокий вдох, ожидая вердикта. Тэхён, всё это время следивший за приборами, медленно поворачивает голову. — Соответствует протоколу, значит? — сухо переспрашивает он. — 0.05 на 60 — это три микрограмма. САД — 68. При таком давлении нижний порог старта — пять микрограмм. Ты видел, что доза занижена, Чонгук. Так почему ты сказал, что она «соответствует»? Чонгук чувствует, как пылает его лицо. — Я… я подумал, что 68 — это почти 70, и врачи в больнице… — Никаких «почти», — обрывает его Тэхён. — Если видишь несоответствие, говори прямо. — Идем на посадку! — предупреждает пилот, прерывая назревающую нотацию. Тэхён на секунду задерживает взгляд на покрасневшем Чонгуке, а затем снова отворачивается к окну, за которым уже виднеются огни госпиталя. — Хорошо, — отвечает ему он, и обращается к Чонгуку. — ВЧГ не контролируется. Ты запомнил дозировки? — Да. — Будь начеку. Мы приземляемся. Вертолет резко накреняется. Чонгук, еще не до конца освоившийся в кресле, инстинктивно цепляется в ремни. Шум лопастей меняется, став ниже, и переходит в трясущийся грохот. Вся кабина вибрирует так, будто её сейчас разорвет на мелкие части. За иллюминатором Чонгук видит кирпичные стены и асфальт штата Нью-Джерси. Тэхён даже не вздрагивает. Он снимает гарнитуру, положив ее на приборную панель с тем же безразличием, с каким встретил их в конференц-зале. — Когда дверь откроется, не теряйся, — говорит он, повернувшись к Чонгуку. — Держись строго за мной. Укладку тоже держи наготове, но не открывай. Как только колёса касаются бетона, вертолет дергается, и Тэхён ловко распахивает дверь. В кабину немедленно врывается холодный уличный воздух. Он мгновенно выскальзывает наружу. Чонгук, действуя на чистом адреналине, подхватывает укладку и бросается следом.

«Головокружительное ощущение — знать, что тебя ждут. Не потому что ты всемогущ, а потому что иногда именно ты оказываешься тем, кто приходит в самый плохой день чьей-то жизни. Мы говорим себе, что это просто работа, просто вызов, просто ещё один рабочий день, но для кого-то он может оказаться последним, независимо от того, как сильно мы стараемся их спасти…»

Они бегут через небольшую парковку, обозначенную как вертолетная площадка, к боковому входу региональной больницы Святого Иосифа. Шум настолько сильный, что Чонгук чувствует, как сжимаются его внутренности. Он видит, как Тэхён уверенно шагает вперед, не снижая темпа, и не обращает абсолютно никакого внимания на суету вокруг. Видит и поражается ему. Таким врачом Чонгуку, наверное, никогда в жизни не стать… Уже через минуту они врываются в больничный коридор. Пахнет дезинфицирующими средствами и чем-то сладковатым. — Вертолетная бригада, — бросает Тэхён двум ожидающим врачам, и те, кивнув, тут же ведут их к месту. Пациентка находится в шоковой палате, полностью окруженная оборудованием. Кровать уже готова к транспортировке. Тэхён подходит к изголовью, кивком приветствует дежурного нейрохирурга и тут же наклоняется, чтобы рассмотреть монитор. — Стажёр, — не отводя взгляда от пациентки, произносит он. — Подойди. Готовься подхватить ИВЛ-сумку, как только начнем движение… — он наконец смотрит на Чонгука, который стоит с открытым от ужаса ртом. — И подбери свою челюсть, она скоро упадёт на пол. Медсестра, что замеряет давление, тут же усмехается, вместе со всеми присутствующими. И Чонгук чувствует смущение. Он скидывает гарнитуру и переносной монитор, пока Тэхён, не тратя времени на вежливость, быстро оценивает неврологический статус пациентки. Обратный путь на крышу выходит хаотичным. Чонгук даже не понимает, как они оказываются в воздухе. К тому моменту, по приказу доктора Кима, он крепко придерживает инфузионные помпы и линии, чтобы избежать их случайного отключения или перегиба во время турбулентности. Перелёт занимает меньше двадцати минут. На вертолётной площадке пресвитерианской больницы их уже ожидает бригада нейрореаниматологов. Тэхён передает старшему врачу все ключевые цифры и терапию, оказанную в воздухе. Чонгук же, следуя за ним, отсоединяет портативное оборудование и помогает переложить пациентку на каталку госпиталя. Спустя ещё двадцать минут они возвращаются на станцию, ту самую, которую парамедики между собой называют домом… Ведь именно туда они возвращаются после каждого вызова, именно там стекаются после аварий и катастроф, именно оттуда снова и снова летят спасать жизни. Чонгук теперь тоже с гордостью может заявить, что он один из них и когда диспетчер спрашивает, свободны ли они, с радостью сообщает, что они возвращаются. Сразу же по прилёту, он вытаскивает из вертолёта укладку, и идёт вслед за доктором Кимом, что переговаривает с кем-то по рации. Он идёт по земле, всё ещё чувствуя под кожей дрожь вертолётной вибрации. Радость шевелится где-то под рёбрами, щекочет горло, и он улыбается. Пусть ему пока не удалось спасти жизнь пациенту, в груди от чего-то трепещет счастье. Чонгук не может убрать с лица улыбку, поэтому лыбится даже тогда, когда ставит укладку на место. Лыбится каждому встречному, начиная от парамедика в испачканной форме, медбрату со стаканом энергетика, и заканчивая до Чимина, что уныло плетётся на вызов, вслед за молодой девушкой. — Стажёр, — доносится знакомый голос доктора Кима, и ему приходится навострить уши, чтобы понять, где тот находится. — В процедурной, — отвечает девушка с бейджем «сестра-хозяйка», перехватывая его взгляд. — Спасибо, — произносит он быстро, и почти срывается с места, ускоряясь в шагах. Ведь злить человека, от которого зависит вся твоя последующая жизнь в этом месте, совсем не хочется. Он находит процедурную без особых усилий, она расположена справа от главного входа, ближе к коридору, по которому чаще всего сопровождают пациентов, чтобы тем не приходилось блуждать по станции. Одинокое окно под потолком впускает бледный дневной свет, растекающийся по линолеуму, и упирается прямо в белого цвета рабочий стол, за которым сидит Тэхён. Слева от него тянется старая кушетка, а справа узкий шкаф, заставленный медицинскими справочниками, пузырьками с растворами, коробками перчаток и кажется, кардиографом. Как только Чонгук переступает порог, в нос тут же ударяет резкий аромат ментола, настолько сильный, что на мгновение перехватывает дыхание. Он пытается сдержаться, сжимает челюсти, но в следующую секунду всё же чихает. Эта дурацкая реакция преследует его с самого детства: стоит кому-то рядом закурить ментоловую сигарету или развернуть мятную жвачку, как слизистую носа начинает нестерпимо свербеть. Тэхён сидит за столом, всё так же склонившись над планшетом, и даже не поднимает головы. — Закрой дверь, — коротко бросает он. И Чонгук выполняет приказ, стараясь выглядеть при этом максимально собранным. Но улыбка от щемящей в груди радости, которую он так сильно пытается сдержать, всё равно прорывается наружу, и скрыть её не получается. Он впервые гордится собой. Впрочем, почему бы и не гордиться: ведь его выбрали во врачебную бригаду. Тэхён, тем временем, всё продолжает заполнять карту пациентки и пока он сидит, уткнувшись носом в планшет, Чонгук позволяет себе рассмотреть его лицо получше. И чем дольше он смотрит, тем больше поражается: вблизи Тэхён кажется ещё красивее, чем на расстоянии. Глаза под тонкой оправой очков темно-карего цвета, совсем не похожие на те, что он себе воображал. Медная кожа без единой морщинки и эта крошечная родинка на кончике носа… Чонгуку до боли в пальцах хочется коснуться её. Внешность мужчины оказывается слишком красивой, он не может отвести от него взгляд, и это пугает. Ему до него так же далеко, как до луны… Тэхён вдруг поднимает взгляд, тот самый, который пробирает до самой души, и скользит по по лицу Чонгука, задержавшись на широкой, совершенно неуместной улыбке. — Сотри это с лица, — вдруг сухо произносит он. — Пациентка с рефрактерной ВЧГ показалась тебе забавной? Улыбка мгновенно сползает, и Чонгук тут же краснеет от стыда. — Простите, — виновато шепчет он. — Я просто был рад, что смог вам помочь… — Ты не помог. Ты таскал сумки, посчитал цифры, которые я мог бы посчитать сам, и держал капельницы, — поясняет Тэхён, слегка наклоняясь вперёд. — Не то, чтобы я чего-то от тебя ожидаю и лучше бы тебе перестать питать ложных надежд. Все здесь понимают, почему ты так стремишься в мою бригаду. Твой брат всё же был лучшим, — Чонгук чувствует себя застигнутым врасплох. Они впервые встречаются взглядом, и… они впервые говорят о Сокджине… после стольких лет. — Но тебе придётся стать ещё лучше, чтобы его превзойти. И не только его, — между тем продолжает Тэхён. — Деннис Уитакер, закончил колледж с безупречными баллами. Его зарекомендовал сам ректор. Он умён, расчетлив, и в отличии от тебя, не поддается панике. Что касается Пак Чимина, он либо наломает дров сам, либо его отец сделает так, что он будет выглядеть гением. На твоём месте я бы забыл о гордости за брата и сосредоточился на линейной бригаде. Вся радость мгновенно улетучивается и Чонгук чувствует в груди осадок. Не таким он представлял Тэхёна все эти годы… Не таким его описывал Сокджин… — Но вы не на моём месте, — только и отвечает он. Доктор Ким не сводит с него тяжелого взгляда. — Верно, не на твоём, — повторяет мужчина. Чонгук прячет руки за спиной, стискивая их в кулаках, детская привычка, которая всплывает всякий раз, когда он нервничает. — В ваших глазах я обычный стажёр, который таскает сумки и держит капельницы, — тщетно произносит он. — Но для меня всё иначе. И я никогда не питал ложных надежд… Я знаю, почему я здесь. Моя цель — вертолётная бригада, — Чонгук делает паузу, чем только веселит Тэхёна. — Может по мне и не скажешь, но я не боюсь ни конкуренции, ни паники, потому что готовился к этой работе больше, чем Деннис Уитакер готовился к выпускным экзаменам. И вы уж не подумайте лишнего, в вашем снисхождении я тоже не нуждаюсь, — продолжает он, а внутри всё так и дрожит от отчаянного желания, чтобы Тэхён просто признал его. — Но вы не узнаете, на что я способен, пока не перестанете сравнивать меня с призраком моего брата или с моими конкурентами. Я — это я… И пока я не получу своё место в вертолётной бригаде, даже не думайте пугать меня своими угрозами. Он должно быть просто сумасшедший… Чонгук прикусывает язык, чувствуя, что совершил самую огромную ошибку в своей жизни. Повисшую тишину прерывает внезапный звон коммуникатора. — Врачебная бригада на вызов, — доносится голос диспетчера. — Врачебная бригада на вызов. Тэхён, не отводя от Чонгука взгляда, медленно выпрямляется, и тянется к рации. В ту же секунду из неё раздаётся голос диспетчера: — Доктор Ким, вызов первой категории! — в голосе девушки проскальзывает паника. — Двадцатый квартал, пересечение с пятой авеню. Сообщают о ножевом ранении грудной клетки. Множественные раны, активное кровотечение, пациент не реагирует. Возраст около двадцати лет. — Принято, — сухо отвечает Тэхён в рацию. Он поворачивается к застывшему у дверей Чонгуку. — Чего стоишь? За укладкой и марш в машину. Наша белого цвета. Чонгук потерявший надежду, гулко сглатывает. Почти не думая, он машинально выскакивает из процедурной и бежит за укладкой, а в голове, вытеснив неудавшийся спор, всё звенит голос диспетчера: «вызов первой категории, ножевое ранение грудной клетки». Сорвав укладку с полки, он тут же выбегает на улицу. У служебного входа, под мигающим красным светом, уже стоит реанимобиль. Дверь со стороны пассажира открыта: Тэхён, пристегнувшись, сидит уткнувшись взглядом в планшет. За рулем, сосредоточенно и невозмутимо, ожидает водитель, в такой же темно-синей форме, как и у него. Чонгук бросается к задней, боковой двери, открывает её и тут же запрыгивает внутрь. Он садится на длинную боковую скамью, пристегивается под внимательными взглядами, и опускает укладку рядом с собой. Перегородка между кабиной водителя и задним отсеком открыта, и Чонгук видит затылок Тэхёна. Не смотря на отсутствие окон, в салоне ярко. И подняв голову, он наблюдает несколько лампочек над железными поручнями сверху. Вдоль стены он замечает ряды выдвижных ящиков с маркировкой, полированные металлические поверхности, аппарат для оксигенации и дефибриллятор, крепко прикрепленный к стене. Водитель резко вдавливает на педаль газа. Машина с визгом сирен подрывается с места. Чонгука припечатывает к сиденью. Звук сирены режет барабанные перепонки, сливаясь с грохотом на неровном нью-йоркском асфальте. Машину трясёт. И в этом адском шуме, под вой сирены, Тэхён, сидящий впереди, ведёт совершенно будничный разговор с водителем. —…двадцать пятого в декабре, — отвечает он. — И ты пойдёшь туда? — спрашивает водитель, сворачивая налево. — А у меня есть выбор? — Ну, я бы на твоём месте отказался. Сколько уже это длится? Пять лет? — Пять лет ничто по сравнению с тем, через что им пришлось пройти. Водитель замолкает, и Чонгук не может скрыть любопытства. Он смотрит на спину Тэхёна, точнее на его затылок, и пока машина трясется под напором скорости, чувствует, как хочет узнать об этом чуточку больше… На самую малость… В груди между тем грызет напряжение, оно окутывает его с головы до ног. И вспомнив их незаконченный разговор, Чонгук, даже и не знает о чём думать. Судя по всему Тэхён его не приветствует, и учить ничему не собирается, если он вообще знает, что такое наставничество. А это значит, что всё это время ему придётся перебиваться самому, цепляться к другим парамедикам, чтобы узнать больше, в лучшем случае найти себе среди них наставника, в худшем, присобачиться к бригаде Чимина… Тэхён резко поворачивает голову, нарушая зрительный контакт с водителем и ловит взгляд Чонгука в зеркале салона. Их глаза встречаются всего на секунду, но Чонгук чувствует себя ошпаренным кипятком. Ему кажется, что Тэхён видит его насквозь: всю его неловкость, весь его восторг и эту неуклюжую, выпестованную годами влюбленность. — Подготовь мне стерильные перчатки, — бросает он, и пока Чонгук лезет в укладку за перчатками, вдруг начинает говорить. — Обычно мы редко ездим в линейных бригадах. Но сейчас у нас вызов первой категории, пенетрирующая травма грудной клетки. Пациент, вероятно, умрет до того, как мы его увидим, — Тэхён не смягчает формулировок. — Расскажи мне. Каков твой протокол АВС? И с какой неотложной проблемой мы будем работать сразу же, как только доберемся до него? Чонгук передаёт ему перчатки, и пытается вытереть влажные от пота ладони, которые потеют почти всегда, когда он испытывает стресс. Может быть не всё так плохо, раз он проверяет его знания? — По прибытии убеждаемся в собственной безопасности, разумеется. Далее действуем согласно протоколу, — Чонгук старается говорить громко и четко, чтобы перекрыть шум сирены. — Мы должны оценить проходимость дыхательных путей, если потребуется — интубировать. Из-за ножевого ранения мог возникнуть напряженный пневмоторакс или массивный гемоторакс, — в горле пересыхает, но он не останавливается. — Если пациент в сознании, осматриваем на предмет смещения трахеи, асимметрии дыхания. Если нет, то сразу приступаем к декомпрессии иглой или, в случае массивного гемоторакса, подготавливаемся к торакотомии, — говоря это, он мысленно надеется, что торакотомию проводить не придётся. — Дальше контролируем кровотечение. Нам нужно обеспечить внутривенный доступ, провести инфузию подогретых жидкостей, и… — тут он запинается. — И? — Тэхён не сводит с него глаз, и его тяжелый взгляд заставляет нервничать Чонгука ещё больше. — …И срочная транспортировка до ближайшей больницы. Но если это напряженный пневмоторакс, мы должны провести игольчатую декомпрессию до начала движения, чтобы стабилизировать сердце. Чонгук переводит взгляд на затылок Тэхёна. Он выдает базовый алгоритм, но этого оказывается достаточно, чтобы его вспотевшие ладони начали дрожать еще сильнее. Ещё одну смену с ним, ему вряд ли удастся пережить… — Правильно, — наконец отвечает Тэхён. — Мы никого не транспортируем, пока не убедимся, что сердце может качать кровь. Мёртвых не возим. Никогда, — машину тряхнуло. — Подготовь в задней части салона комплект для хирургического доступа. Пусть будет, на всякий случай. Чонгук отстегивает ремень и, едва удерживаясь на ногах от безумной тряски реанимобиля, наклоняется к полкам. Руки, несмотря на влажность, действуют почти инстинктивно. Он помнит расположение всего, как и зубрил, когда проходил практику прошлым летом: иглы в верхнем ящике, набор для травмы под кушеткой. Машина визжит и подпрыгивает на ухабах. Чонгука швыряет из стороны в сторону, и чтобы не упасть, ему приходится опираться на металлические поручни. Он слышит, как внутри укладки что-то гремит, чувствует едкий запах горящих шин и адреналина, который заполняет весь салон, и когда реанимобиль вдруг замедляется, понимает, что они приближаются к месту вызова. — Мы на месте! — кричит водитель, кажется по имени Билл. Машина резко тормозит, швыряя Чонгука вперед. Визг сирены мгновенно сменяется приглушенным городским шумом и криками толпы. Тэхён, дождавшись, когда машина полностью остановится, распахивает свою дверь. — Шустрее, стажёр, — командует он. — Травму-набор с собой! Чонгук хватает укладку и, отперев заднюю дверь, спрыгивает на асфальт, прямо в хаос Манхэттена. Его немедленно накрывает вал гудящих клаксонов, криков и воя полицейских сирен, который оказывается намного громче, чем их собственная. Пятая авеню заблокирована. Прямо перед машиной, у входа в старое кирпичное здание, стоят несколько патрульных машин. Чонгук едва успевает сделать шаг, как видит, что двое полицейских в синей форме яростно скручивают крупного, полностью пьяного мужчину, который вырывается и орёт что-то неразборчивое о своих правах. Вокруг них собирается толпа зевак, снимающих происходящее на телефоны. Тэхён, уже стоявший рядом с машиной, бросает на эту потасовку один равнодушный взгляд и направляется к оцеплению. — Где пациент? — коротко спрашивает он, при этом выглядя так, словно делает им одолжение своим присутствием. Кто знает… возможно так оно и есть… Полицейский, скручивавший пьяницу, машет рукой в сторону узкого прохода между домами. — Вон там, док. Под лестницей. Кажется, его уже… Тэхён даже не дослушивает. Он шагает за полицейскую ленту, и Чонгук спешно идёт следом, сжимая в руках тяжелую укладку. Они проходят несколько метров в тихий, вонючий переулок. Запах грязи, застоявшейся мочи и алкоголя мгновенно бьёт в нос, вытесняя адреналиновый восторг и лицо Чонгука морщится от подступившей к горлу тошноты. Под заржавевшей металлической лестницей, ведущей в подвал, лежит молодой парень. На вид ему около двадцати, как и сообщал диспетчер. Он лежит на боку в луже крови. Много крови… Чонгук замирает. Он видел кровь в симуляторах, в анатомичке, даже немного в вертолете, но то, что он видит сейчас… совсем не похоже на то, к чему он был готов. Кровь пропитывает всю его одежду, смешивается с грязью и растекается по холодному бетону. Парень весь бледный, а губы его синюшные.

«Больше всего мне не нравится запах крови. Он всегда одинаково тошнотворный. Сколько бы случаев ты ни видел, его невозможно забыть или с чем-то спутать. Он пропитывает кожу, забивается под ногти и, кажется, оседает где-то глубоко в легких. Иногда мне кажется, что я чувствую его даже дома. Я отмываю руки до красноты, до трещин на коже, но этот фантомный аромат всё равно преследует меня по пятам, напоминая, что сегодня я снова был на грани между чьим-то «еще жив» и «уже нет» …»

Тэхён опускается на одно колено рядом с пациентом. Он быстро оценивает состояние: прикладывает два пальца к сонной артерии, чтобы проверить пульс, затем аккуратно поднимает веко и светит фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков на свет. На это уходит не больше трёх секунд. После он проверяет тело на наличие внешних травм. Поднимает рубашку, оценивает раны, их глубину, характер повреждения, пытаясь понять, насколько они опасны. Нырнув пальцем в одну из ран, он проверяет, нет ли инородных предметов. Затем аккуратно задирает брюки и осматривает остальные участки тела на наличие синяков, ссадин или свежих ранений, чтобы составить полную картину травм. После накрывает его простыней, и проверяет место происшествия на предмет ножа или других потенциально опасных предметов, но ничего не обнаруживает. Взгляд его опускается на ручные часы. — У нас смерть до приезда. Пошли. Вся ярость и адреналин, которые гнали Чонгука, мгновенно испаряются. Его сменяет оглушающее, тошнотворное опустошение. Это всё? После того, как они с ним обсуждали протокол первой помощи… Он ведь даже приготовил хирургическую укладку, на случай если пациенту понадобилась бы торакотомия… По спине проходится холод, Чонгук, кажется, чувствует его всем телом. Он так спешил сюда, готовился спасти жизнь, чтобы доказать, что он может быть полезным, а вместо этого обнаруживает лишь неоспоримый факт её отсутствия. Полезным быть не получается. Вспотевшие и дрожащие от напряжения руки, болезненно опускаются. Взгляд всё ещё устремлен на лежащее тело, и его детская мечта о героической медицине впервые разбивается о вонь и кровь этого грязного переулка.

«Ужасно. Первый раз у всех одинаковый, и никакие рассказы коллег, никакие фильмы, где всё преувеличено и показывают, что если проявить усердие, то всё получится, попросту об этом умалчивают. Но вот ты готовишься к этому моменту, повторяешь в голове все шаги, проверяешь себя, думаешь, что сможешь справиться, а когда сталкиваешься с трупом на самом деле, понимаешь, что ему уже ничем не поможешь, что все твои знания и навыки бессильны. Думаешь: и это всё? Но потом наступает второй вызов, а за ним третий, четвёртый, и уже нет сил думать о каждом отдельно, эмоции притупляются и ты начинаешь воспринимать всё как часть работы, как рутину, хотя внутри всё так же тяжело, и ты понимаешь, что эти случаи оставляют след. В конце концов, остаётся только одно: надеяться, что раз не в этот раз, то повезёт в другой. Что ни сегодня, так завтра ты спасёшь кого-нибудь, кого ещё можно, и это единственное, что даёт хоть какую-то точку опоры, хоть какое-то чувство, что твой труд имеет смысл…».

Чонгук хочет, чтобы всё именно так и было… как и сказал Сокджин. В глубине души он надеется, что сможет сохранить эту дистанцию, отделить себя от всего остального, не позволить страху, боли и бессилию пробраться внутрь, но… кто знает, что будет завтра, когда снова придёт сигнал тревоги, и перед ним окажется человек, которого можно было бы спасти… или не спасти. Кто знает… сможет ли он когда-нибудь полностью забыть то, что увидел, и пережил, или эти воспоминания будут идти за ним по пятам… Тэхён, не обращая внимания на его потрясение, уже отходит и говорит по рации с диспетчером: — Бригада свободна. У нас смерть до приезда. Он поворачивается и смотрит на Чонгука, который всё ещё стоит, сжимая укладку. — Мёртвых не возим, стажёр — произносит так сухо, будто жизнь этого парня не стоит и секунды внимания. Чонгуку приходится проглотить жалость, и послушно вернуться в машину…

2

Курить вредно. Но Чимин курит. Он стоит, прислонившись к стене здания, под узким навесом крыльца станции, и вдумчиво смотрит прямо в хмурое нью-йоркское небо. Между двумя пальцами тлеет тонкая сигарета, медленно превращаясь в столбик пепла, который Чимин не стряхивает. Для него этот дым, этот никотин, не столько зависимость, сколько завеса, которую он ставит между собой и жестокой реальностью, в которую его насильно вталкивает отец. Машины тем временем прибывают на станцию одна за другой, проезжая мимо крыльца, и вскоре коридор за дверью заполняется прибывшими парамедиками. Стрелки часов указывают на половину двенадцатого. Ему бы перекусить. Но аппетита совсем нет, внутри Чимина давно поселилась экзистенциальная анорексия, связанная с его нежеланной карьерой. Чонгук подходит к нему после того, как, механически, словно зомби, относит укладку №7 на свою полку. Они встречаются взглядом, и сразу же понимают, что начало так себе. — Выглядишь всё ещё жалко, — констатирует Чимин, делая долгий, медленный вдох и выпуская дым вверх. Чонгук встает рядом, опираясь плечом о холодный кирпич. — Я ненавижу его, — произносит он, чем вызывает у друга насмешливую улыбку. Чонгуку хочется, чтобы это было правдой. Хочется вырвать из груди этот трепет, который он чувствовал в вертолете, и заменить его чистой яростью. — Ты мечтал стать его протеже, — напоминает Чимин, наблюдая как тлеет в руках сигарета. Вернее то, что от неё осталось. — Он сказал, что мне лучше сдаться и пойти в линейную бригаду, — возмущается Чонгук. — И это после того, как выбрал меня в свою команду. Зачем тогда было давать мне надежду, если он изначально не собирался… Чонгук обрывает себя. Потому что, боится, что если произнесёт это вслух, то оно точно сбудется. — Неважно, — вздыхает он, пытаясь подавить дурацкое желание обернуться и посмотреть, не идет ли Тэхён по коридору. — Мне нужен наставник, потому что этот урод… ну ты сам понял… Он не станет меня чему-то учить… — Прости, друг, но с этим не ко мне, — Чимин бросает сигарету, топчет её ногой, и кладет руку на плечо друга. — Я же обещал наломать дров, помнишь? Чонгук только разочарованно вздыхает. Они направляются в столовую. Он идет вслед за Чимином, но мысленно находится всё еще там, в процедурной, считает родинки на чужом лице и ненавидит себя за то, что даже после такой пощечины Тэхён всё равно кажется ему самым прекрасным человеком, которого он когда-либо видел. Кафетерий представляет собой длинное, узкое помещение, наполненное гулом сотен разговоров, стуком посуды и невыносимым пищанием микроволновок. В воздухе чувствуется запах вчерашней пиццы, разогретых полуфабрикатов и крепкого, пережженного кофе. Чонгук и Чимин сразу понимают, что свободных мест нет: врачи и парамедики сидят плотно за длинными, обшарпанными столами, некоторые стоят у стен, балансируя тарелками с недоеденной, остывающей едой. Жизнь здесь идёт циклами: кто-то спешно закидывает в себя паёк, чтобы тут же сорваться на вызов, а кто-то возвращается, чтобы обсудить только что законченный случай. Среди них они замечают двух стажёров, которые уютно устроились между опытными парамедиками. У каждого из них уже есть наставник: один тихо обсуждает с врачом нюансы кардиограммы, другой прислушивается к указаниям парамедика, который раз за разом поправляет его технику при переноске пациента. Возле стойки с кофе-машиной на удивление почти никого нет, разве что кроме Денниса Уитакера, что протягивает руку к свеженалитой чашке. Чонгук и Чимин только начинают проталкиваться к аппарату с напитками, когда по всему зданию разносится голос диспетчера: — Бригада №5 на вызов! Бригада №5 на вызов! Выражение лица Денниса со спокойного меняется на недовольное, и он ставит дымящуюся чашку на край стойки так небрежно, что стоит её кому-то задеть, и она точно упадёт на пол, разбившись на мелкие осколки. К счастью, чашку подбирает Чимин. — Лузер, — бросает он, улыбнувшись. — Удачи тебе на вызове. Деннис бросает на него быстрый взгляд, но не удостаивает ответом. Разворачивается и решительно уходит прочь, уверенный в том, что укладка №5 уже, наверное, ждёт его у выхода вместе с болтливым фельдшером по имени Рид. Чонгук между тем проходится по лицам каждого сотрудника, и не найдя доктора Кима, наконец, позволяет себе расслабиться. — Расскажешь что у тебя было? — спрашивает Чимин, держа два стакана с обжигающим напитком и оглядывая толпу. — Ножевое ранение, но когда мы приехали, он уже был мертв. А у тебя? — отвечает он, делая первый, обжигающий глоток. — Только два вызова? — удивляется Чимин. — Мы с Энн обслужили четверых. Снизили давление у старой кашолки, потом оттуда нам дали вызов по близости на двухмесячного ребёнка с температурой, я правда так и не понял, что у него за болячка, корь, краснуха, одна и таже хрень, короче, напортачил с диагнозом в направлении, и пришлось выслушивать от медсестры в приёмном покое. От медсестры то представляешь… — ворчит он, и Чонгук улыбается. — Как только освободились с инфекционной больницы, упал ещё один вызов, на авеню номер шесть, поехали, а там полиция, не может поднять алкаша. Энн его пыталась несколько раз разбудить, но он вообще никак не среагировал, ну и я залил ему нашатыри и в рот и в нос, чтобы было неповадно, а он вскочит как ошпаренный, и треснет полицейского по роже, что тот его сразу повёз в кутузку. Все конечно посмеялись, но Энн сказала, чтобы я больше так не делал. — А где она сейчас? — интересуется Чонгук, в надежде, что у него получится чему-нибудь у неё научиться. — Без понятия, — пожимает плечами Чимин. — Она несговорчивая, наверное кушает в машине или ещё где… — Я-то думал хоть тебе повезло с напарником по смене, — разочарованно вздыхает Чонгук. — Ну знаешь, тут столько людей работает… Они допивают кофе стоя у стойки и вскоре, Чимин, дождавшись своей очереди, принимает вызов бригады №2. Прежде чем выйти, он машет рукой Чонгуку, и исчезает за дверями. Следом за ним, словно по команде разбредаются и остальные. Диспетчерская объявляет о серии мелких вызовов, и это мгновенно опустошает станцию. Гудение микроволновок стихает, и вскоре коридор становится пугающе пустым. Чонгук остаётся один. Он чувствует себя странно, слишком странно: облегчение от тишины смешивается с лихорадочным ожиданием нового вызова, который теперь, точно должен прийти только к нему и доктору Киму. Тэхён… При одном только упоминании о нём, лицо Чонгука начинает гореть огнём, и вскоре на нём проступает обида, за то, что мужчина разрушил его детскую мечту, назвав его жалкой копией брата. А ещё стыд… за собственную никудышность. С ним Чонгук чувствует себя несостоявшимся и разоблаченным. Стоит ему остаться с ним наедине, как всё заученное, вся его уверенность улетучивается, и он больше не может собрать свои мысли. Тэхён будто бы видит его насквозь, всю его неуверенность, сомнения, и эту нездоровую, глубоко запрятанную одержимость самим Кимом. — Врачебная бригада на вызов. Врачебная бригада на вызов. Чонгук вздыхает. После фиаско со смертью до приезда больше ехать никуда не хочется, но выбора нет, поэтому он снова бежит за своей укладкой №7, и схватив её, выбегает обратно к машине. Водитель, к счастью, в этот раз подъезжает поближе к служебному входу, поэтому ему остается только запрыгнуть в салон. Доктор Ким, как и ожидалось, сидит внутри, и общается с диспетчером по телефону на повышенных тонах. Чонгук садится на боковую скамью, пристегивается и автоматически прислушивается: — Вы пытаетесь отправить единственную вертолётную бригаду на рутинный вызов. Боль в груди в 45-м квартале — это работа линейной бригады. Исходя из информации, Чонгук понимает, что новый вызов скорее всего, является сердечным приступом или чем-то подобным, и все его подозрения тут же подтверждаются, когда он слышит надрывистый голос диспетчера, пробивающийся сквозь динамик: «Доктор Ким, у нас нет свободных фельдшеров. Этот звонок висит уже больше двадцати минут. Вы единственные, кто может быстро…» — Я понимаю, что вы пытаетесь очистить очередь, — между тем, перебивает Тэхён. — Но что произойдет, если в ту же секунду, когда мы будем в пробке на перекрестке с этим пациентом, поступит звонок о массовом обрушении или проникающем ранении в сердце? Кто полетит? Вы? В тишине салона, прерываемой лишь мерным гулом станции, Чонгук слышит писклявый голос диспетчера из трубки, пытающейся оправдаться. Тэхён не даёт ей договорить. — Хорошо, мы поедем, — тщетно произносит он, — но если поступит вызов первой категорий, я не стану освобождаться, и вся ответственность за то, что наш вертолет будет простаивать в ангаре, пока в городе умирает человек, ляжет исключительно на вас. Наступает долгая, мучительная пауза. Чонгуку кажется странным, что Тэхён так медлит, будто бы выбирает, ехать или нет, и вовсе не из заботы о пациенте, а просто потому, что ему не хочется ехать на обычный, «несерьёзный» вызов. Он смотрит на него с растущим недоумением, и теряет последние остатки уважения. Они вполне могут позволить себе этот вызов. Вряд ли за это время что-то случится… Логика Тэхёна оказывается беспощадной, и вместо того, чтобы спасать жизни, он сейчас чётко перекладывает ответственность с себя на того, кто принимает решение. «Поняла, Доктор Ким» — наконец, звучит голос. — «Вызов снимается. Ждите следующего.» Тэхён ложит трубку и, Билл тихо присвистывает. — Туда её, — смеясь, произносит он. Тэхён откидывается на спинку сиденья, смотрит в зеркало салона, и тут же встречается со взглядом Чонгука, что смотрит на него с откровенным осуждением. Он только что стал свидетелем того, как Тэхён использовал свой авторитет, чтобы диктовать правила. И без того ужасное первое впечатление становится ещё хуже. Они ведь реально могли поехать. А что если этот вызов, висевший около двадцати минут, на самом деле действительно важен, что если это расслоение аорты, или нестабильная стенокардия… Чонгук сжимает кулаки, чувствуя откровенное раздражение. Вся его мечта о героической, самоотверженной медицине, которую исповедовал его брат, прямо сейчас разбивается о холодный, циничный прагматизм Тэхёна. — Что? — мужчина не отводит взгляда в зеркале, ожидая возражений или упреков. Но Чонгук ничего не отвечает. Знает, что бессмысленно. Спорить с Тэхёном — это как пытаться сдвинуть с места гору. И это он то дьявол в чистом его виде, заведующий вертолётной бригады? И это в него он был влюблён? На него равнялся? — Я могу идти? — скорее констатирует факт, чем спрашивает, желая поскорее покинуть замкнутое пространство. Мужчина кивает головой, и Чонгук тут же, схватив ненавистную укладку №7, выходит наружу. Время, словно издеваясь над ним, проходит мучительно медленно. Чонгук ставит укладку на полку в комнате снабжения, когда по рации в нагрудном кармане снова слышится женский голос: — Врачебная бригада на вызов! Доктор Ким, вызов первой категории! Чонгук замирает. — Тоннель Холланда, южное направление! Массивное ДТП, столкновение пяти машин. Сообщают о множественных пострадавших с политравмой. Требуется немедленная помощь. Расчетное время прибытия на вертолёте — 15 минут! Вся его внутренняя обида и гнев на Тэхёна мгновенно сгорают, вытесняясь откровенным облегчением. Вот он, тот самый вызов, ради которого Тэхён отказался от «боли в груди». Вот она, та самая необходимость, которая оправдывает всю его «мелочную натуру». Чонгук не раздумывая ни секунды, отталкивается от стены. Укладка №7 уже не кажется ему тяжелой ношей, и он радостно хватает её обратно. Вылетает из комнаты, несётся к служебной двери, ведущей на вертолётную площадку. Ноги, отяжелевшие минуту назад, теперь летят, гонимые единственной целью. Спасти кому-то жизнь. Доказать матери, что он способен здесь остаться. А самое главное не ударить лицом в грязь перед Сокджином. Стоит распахнуть дверь, как в лицо бьёт резкий порыв холодного воздуха и оглушительный рев вертолета, который уже начал прогрев. Тэхён стоит возле открытой двери, надевая перчатки, и при виде него тут же кивает на место. Чонгук подлетает к вертолету, задыхаясь. Он закидывает укладку внутрь, стараясь не потерять её в шуме, и, тяжело дыша, запрыгивает следом. И не может не чувствовать, как его лихорадочное возбуждение контрастирует с невозмутимым спокойствием Тэхёна. Вертолёт еще не взлетел, но вибрация такая сильная, что Чонгуку кажется, будто его кости вот-вот рассыплются. Он быстро пристегивается. Тэхён, не глядя на стажера, надевает свою гарнитуру. Он жестом указывает Чонгуку на соседнее место и подает ему запасную. — У тебя перед собой портативный коммуникатор, — объясняет он, указывая на небольшой, похожий на планшет терминал, закрепленный на приборной панели. — Нажми на 77.0. Это прямой канал со старшим диспетчером, который сейчас принимает информацию из тоннеля. Чонгук быстро находит кнопку. На экране загорается надпись «Ожидание связи…» — Не трать время на пустые вопросы, — инструктирует Ким. — Спроси о количестве пострадавших по цветовому коду. Механизм травмы для красных: есть ли ущемление, ампутации, проникающие ранения? Чонгук делает глубокий вдох. Все его личные претензии к Тэхёну отступают. Он нажимает кнопку вызова. — Вызывает вертолетная бригада. Предоставьте последнюю информацию по ДТП в тоннеле Холланда. На мгновение повисает шипение. И за это время внутри Чонгука что-то надрывается. Затем раздается взволнованный голос. — Доктор Ким, предварительная оценка по трип-тажу: минимум восемь пострадавших. Двое красных — ущемлены в центральном авто. Трое желтых: Лиз говорит, что у них переломы конечностей. Остальные зеленые. — Механизм травмы у красных? — требует Чонгук, стараясь говорить четко, как его учил Тэхён. — Оба красных ущемлены, но водитель не реагирует. Признаки массивной травмы грудной клетки. А вторая пострадавшая женщина, 25 лет, у неё массивное кровотечение из правой ноги, скорее всего, травматическая ампутация ниже колена. Зрачки Чонгука расширяются. Несколько часов назад он не был готов к торакотомии, не говоря уже об ампутации, а теперь перед ним весь пакет тяжелых случаев. Он бросает короткий взгляд на доктора Кима. Тот сохраняет странное спокойствие, словно ничего особенного не происходит, и это вызывает одновременно восхищение и зависть. За окнами мелькают крыши города, пилот начинает набирать высоту. — Сообщают, что у водителя пневмоторакс. Линейная бригада готовится к попытке декомпрессии иглой, — между тем продолжает диспетчер. Чонгук даже не успевает ответить, как слышит в гарнитуре голос Тэхёна: — Диана, мы взлетаем. Сообщите линейной бригаде: не интубировать, если нет крайней необходимости. Будем на месте через 10 минут. Подготовьте дополнительные линии. Пусть ожидают. Вертолет резко подпрыгивает, и город стремительно удаляется. Чонгук смотрит вниз, чувствуя головокружительный подъем. Смотреть в фильмах на места катастрофы всегда страшно, а оказаться там в реальности ещё страшнее, поэтому сердце в груди так и ухает куда-то вниз. Попытавшись отвлечься, он впервые поворачивается к иллюминатору и видит бескрайнее небо, простирающееся до самого горизонта. Вид, как и говорил, Сокджин действительно потрясающий, и под накалом адреналина, все эмоции ощущаются в разы острее. — Твой брат тоже любил смотреть в облака, — вдруг доносится низкий голос в гарнитуре, и Чонгук тут же вздрагивает. — Особенно между четырех и пятью утра, во время рассвета. В груди появляется щемящее чувство. Чонгук поворачивает голову, и тут же натыкается на пронизывающий взгляд Тэхёна. Он снова заговорил о нём. После того как их прервали… И как всегда после таких слов внутри Чонгука разгорается неудержимая потребность узнать больше. Хочется сразу засыпать его вопросами, спросить: как они познакомились, с кем из здешних парамедиков общался его брат, что любил есть, куда ходил, какие фильмы смотрел, какую музыку слушал… Всем этим он уже интересуется на протяжении пяти лет, но безрезультатно. Никто, ни родители, ни бывшие однокурсники Сокджина не знают о нём ничего, кроме того, что он был хорошим человеком… — Почему вы тогда не пришли на… — говорить почему-то становится сложно. В горле появляется ком. Тэхён, кажется, улавливает общий смысл. — Не смог, — отвечает совсем коротко, даже не пытаясь оправдаться хотя бы ради приличия. — Было много людей? — Не особо. Только семья и самые близкие. Френсис тоже была, но ушла сразу после того, как встретилась с мамой. Они поговорили, и больше я её не видел. Говорят, что она переехала в Альбукерку. — Скучаешь по нему? — спрашивает Тэхён. И вопрос кажется Чонгуку таким глупым, что он даже не думает на него отвечать. — А вы? Тэхён молчит. Для Чонгука молчание всегда знак согласия. — Спасибо за то фото на стенде, — смущённо произносит он, скользнув взглядом куда-то вбок. — Мне было приятно увидеть его снова… — Всегда пожалуйста, — доносится в гарнитуре. Догадки получают подтверждение. Чонгук улыбается, и эта улыбка сразу становится шире, чем он планировал, потому что внутри всё растёт: и радость, и облегчение, которое смешивается с благодарностью, что кто-то, кого он всё никак не может понять, смог сделать такой маленький жест. Ведь никто из парамедиков не стал бы хранить столько лет старую вывеску из газеты. Это сделал Тэхён. Все эти годы он хранил её у себя, и скорее всего снова повесил обратно, когда узнал, что в станции скоро появится Чонгук. Совсем пустяковое дело. По сути это такая мелочь, на которую не стоит уделять столько внимания. И всё же, для Чонгуку это очень важно. Ведь если Тэхён так бережно хранит память о Сокджине, может быть, когда-нибудь он сможет так же бережно отнестись и к самому Чонгуку? Больше они не говорят. Полет занимает ровно 14 минут. Эти минуты превращаются для Чонгука в сплошной, гудящий вакуум. А когда вертолёт начинает снижаться, он видит место происшествия. Всё не так плохо, как он себе представлял. Пока что Чонгук видит только застывшие в огромной пробке машины. Вертолет садится прямо на эстакаду, рядом с перекрытым въездом, и как только он спрыгивает на асфальт, на него тут же обрушивается вся суровая реальность. В ушах стоит вой сирен, смешанные крики мужчин и женщин, это так кричат спасатели, где-то среди них он замечает Чимина, вместе с невысокой, и слишком худощавой на вид девушкой. Они уже грузят одного из пациентов. Чонгук принюхивается. И действительно, как любил повторять Сокджин, ощущает слабый запах бензина, и лёгкой гари. Они пробираются сквозь толпу спасателей к центральному завалу, и тут его сердце пропускает очередной удар: прямо перед ними две машины впечатались друг в друга так сильно, что помяты всмятку. Чонгуку не составляет труда, понять, что скоро его накроет паничка. Он прикладывает два пальца к шее, чтобы проверить пульс: с каждой секундой он становится всё быстрее. Сейчас совсем не время. Чонгук знает об этом, и всё же ничего не может с собой поделать. Всё внутри сжимается, ком в груди мешает дышать, ладони потеют, ноги подкашиваются. Ему страшно. Так страшно, как никогда. Словно, он сейчас умрёт прямо здесь, так и не дожив до тридцати лет. Кто знает, может быть всё именно так и случится. Тэхён, к счастью, так сильно занят выяснением обстоятельств у спасателей, что даже не замечает состояние Чонгука. Он бросает несколько приказов линейным парамедикам из других станции, а затем направляется к тем, что нуждаются в их помощи. Чонгук пытается проглотить подступившую рвоту, и плетется вслед за ним. Они подходят к покореженному внедорожнику. Внутри сидит мужчина тридцати лет, цвет его кожи оставляет желать лучшего, впрочем синюшные губы тоже… Прямо возле него стоит линейный фельдшер, старше Чонгука от силы года на два или три, и дрожащими руками пытается поставить иглу для декомпрессии. — Куда ты лезешь с не той иглой и где твои перчатки?! — раздражается Тэхён. Без лишних церемонии, он отталкивает парня в сторону, и бросается к водительской двери, стараясь получить хоть какой-то доступ к руке водителя. — Чонгук, достань плевральный дренаж и подготовь набор, пока я занимаюсь его венами. Чонгук, сосредоточившись на дренаже, пытается сделать несколько глубоких вдохов. Руки совсем не трясутся, но так сильно потеют, что в перчатках, кажется, скоро наберется целое море. Он подаёт Тэхёну всё что нужно, когда к ним подходит один из спасателей. Весь в поту, лицо перекошенное от возбуждения. — Вы ещё долго здесь? — спрашивает с такой злостью, будто бы они отлынивают от работы. Тэхён, даже не смотрит в его сторону, будучи полностью сосредоточенным на пациенте. — Минут пять, и будем свободны, — сухо отвечает он. Спасатель, огромный мужчина в тяжелой, закопченной каске, делает шаг, наклоняясь к нему ближе, чтобы его было слышно сквозь шум работающей гидравлики пожарных. — Пять минут? — срывается он на крик. — Запах бензина чувствуете? У этой тачки пробит бак, а из двигателя валит дым! Через пять минут тут всё полыхнет, и мы все сгорим! Там женщине плохо. Если она истечет кровью до того, как мы её вытащим, или, хуже того, если нас здесь накроет взрывом, её смерть останется на ваших руках! Тэхён наконец поворачивается в их сторону, и пока Чонгук делает вид, что совсем не испугался, он тянется к приготовленной игле. — Ты, — обращается к Чонгуку так неожиданно, что сердце уходит в пятки. — Сходи и посмотри, насколько всё плохо. Если получится, останови кровотечение. Спасатель облегченно вздыхает. Чонгуку бы тоже радоваться, что ему наконец доверили пациента, но вместо этого он почему-то испытывает бешенный страх, что не справится. Не спасёт. Ему до смерти хочется обернуться и найти поддержку в глазах Тэхёна, услышать хотя бы короткое «у тебя получится», но он заставляет себя дышать как можно глубже, отбросывает все сомнения в сторону, и бросается вслед за мужчиной. Ведь, в конце концов когда-нибудь это случилось бы… Когда-нибудь он будет выезжать на вызова один, и принимать решения не дожидаясь приказов Тэхёна… Ему придётся привыкать к этому. Спасатель приводит его к искореженному сиденью и перед глазами Чонгука разворачивается ужасная картина: сработанные подушки безопасности нисколько не помогли. Молодая женщина, около тридцати лет, с побледневшим лицом, всё ещё находится в сознании, глаза её широко распахнуты, как у рыбы фугу, и смотрят куда-то вперёд. Чонгук машинально скользит взглядом вниз, и тут же замирает… Крови так много, что она уже залила весь коврик. — Я сейчас, — лепечет он, открывая укладку в поисках жгута. Машина как назло издает резкий хлопок, и спасатель тут же подходит к нему ближе. — Если не вытащим её сейчас, потом будет поздно, — он указывает на тонкую струйку черного дыма, пробивающуюся из-под капота. — Я помирать не собираюсь, а ты? Паника, которую Чонгук пытается подавить с момента приземления, берет верх. Он видит кровь, слышит крики пожарного о взрыве, и вся зазубренная теория рушится. Ей грозит смерть от кровопотери и взрыва. Думать почти не получается. Всё вокруг превращается в сплошной поток неразборчивых мыслей. Воздуха не хватает. И почти не понимая, что он творит, Чонгук накладывает жгут, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Если она потеряла слишком много крови, то шансов на спасения осталось не так уж и много. И всё же… Бросить её вот так, он не мог. — Позовите пожалуйста врача с которым я был, — обращается он к спасателю. — Мне нужно, чтобы он осмотрел её и… Терпение мужчины на этом иссекает. — Да на что тут смотреть? — переходит он на громкий крик. — Пока вы ползли, она и так вся кровью истекла. На что тут ещё смотреть? Если не собираешься помочь мне, я сам её вытащу! Чонгук тут же вздрагивает. — Но… — договорить не получается, мужчина уже отстегивает ремень безопасности и Чонгуку приходится пойти на уступку. — Дайте хотя бы наложить воротник Шанца, — просит он. — И я вам помогу… Спасатель отступает, и пока он ждёт прилагая усилия, чтобы не врезать ему, Чонгук быстро надевает шейный бондаж, который достал из набора. Из-за паники делает он это небрежно, и даже не замечает, что шея зафиксирована нейтрально. — Только аккуратно. Я буду держать голову, — предупреждает он спасателя. Пожарный нетерпеливо кивает. Чонгук прижимает свои ладони к голове женщины, пытаясь обеспечить хоть какую-то фиксацию. В голове царит абсолютный беспорядок. Тоннель сверху давит, температура его тела, в этом момент, кажется, достигает до сорока градусов, и под обвиняющим взглядом спасателя, ему впервые хочется всё бросить и оказаться в месте, где принимать решения, от которых зависят жизни людей не нужно… — Тянем! — между тем командует мужчина, и начинает давить на завал, чтобы освободить её ущемленную ногу. Чонгук не выдерживает, и чтобы соответствовать напору пожарного, чтобы успеть до взрыва, тут же подстраивается под его темп. Он хватается за женщину и, вместо того чтобы обеспечить ей стабильное положение, тянет ее на себя под небольшим углом. От боли она вскрикивает, даже чуть дёргает руками. Рывок получается слишком резким и сквозь общий грохот гидравлики, Чонгук тщетно слышит хруст. В ту же секунду, когда он вытаскивает женщину, и её тело оседает на асфальт, крики прекращаются. Широко распахнутые глаза, полные паники, внезапно пустеют. Она перестает реагировать на боль, а руки и ноги, которые ещё секунду назад пытались двигаться, становятся беспомощно расслабленными. Чонгук не отпускает женщину. Он смотрит на её неподвижное лицо, и в голове звенит только один ужасный вывод. — Я сказал тебе просто осмотреть её, а не вытаскивать! — доносится позади разгневанный голос. Краем глаза Чонгук замечает появившегося Тэхёна, позади него идёт водитель с носилками. Не желая мешаться или задерживать время, он тут же стыдливо отсупает. Сказать ему нечего. В ушах между тем до сих пор слышится этот хруст, и он внутреннее молится всем богам, чтобы ему всё это только послышалось. Потому что иначе… Тэхён как и ожидалось, не тратит времени на крики. Он не просит Чонгука ни о чем. Только проверяет зрачки, пульс, измеряет давление, и поправив слетевший воротник Шанца, с осторожностью перекладывает женщину на жесткие носилки, поскольку оставаться здесь слишком опасно. — В госпиталь, — обращается он к водителю, который, не задавая вопросов, забирает носилки в пару с тем же спасателем. А затем поворачивается к Чонгуку. — Ты здесь больше не нужен. Возвращайся к вертолёту. И не прикасайся больше ни к одному пациенту. Чонгук подчиняется, и плетётся как зомби. Он бредет обратно, забирает укладку, и возвращается к вертолёту. Вся его энергия, весь адреналин мгновенно испаряются, оставив после себя лишь холодную пустоту. На протяжении всего пути до госпиталя и обратно он сидит в вертолёте, словно призрак, и чувствует к самому себе тошнотворное отвращение. Он наблюдает за Тэхёном, который спокойно и уверенно работает с женщиной, зажатой в носилках, и с каждым мгновением ощущает, что на этом вся его медицинская карьера заканчивается, даже не успев начаться. Подумать только, в первый же день он умудрился сделать пациента инвалидом на всю оставшуюся жизнь. И никакие оправдания, никакие отговорки, никакие слова не смогут вымолить у Тэхёна хоть малейшего прощения. Работай он в другом месте, мог бы ошибиться в расчетах, пережарить бекон или сломать телефон при ремонте, и это всё было бы смешно и неважно. Но здесь, в медицине, каждая ошибка имеет вес, каждое неверное движение может обернуться трагедией. Каждая минута промедления, каждая неуверенность в действиях, и уже не отмыться, уже ничего не исправить. Чонгук ощущает, как внутри него растёт тяжесть, давящая на грудь. И в мыслях проносится слова Сокджина, что человеческая жизнь имеет ценность, и ничто другое в этом мире не способно с ней сравниться. Глаза мгновенно слезятся и он понимает, что больше никогда не сможет смотреть на медицину прежними глазами, что теперь каждая ошибка, каждое решение будут преследовать его по пятам, где бы он не был и… что от этого бремени он вряд ли когда-нибудь избавится полностью. По прибытии в госпиталь, Тэхён, по-прежнему игнорируя Чонгука, передает пациентку. На обратном пути они тоже не говорят. А когда вертолет возвращается на станцию, уже смеркается. Тэхён выходит первым, за ним плетётся Чонгук. Они идут по пустому коридору вглубь станции, и останавливаются у дверей, ведущих в раздевалки. И впервые за долгое время Тэхён поворачивается к нему лицом: — Верни мне рацию, — говорит он с таким безразличием, что Чонгук чувствует себя хуже некуда. Дрожащими руками, он снимает с себя средство для связи и протягивает его врачу. — Ты хочешь знать, в чем разница между тобой и твоим братом? — забирая её, цедит Тэхён. — Сокджин, был готов умереть, чтобы спасти кому-то жизнь, а ты думал только о себе. Ты поддался панике, поддался давлению пожарного, который не имел медицинского образования, и спровоцировал смещение и травму спинного мозга. Ты сделал пациента квадриплегиком. Благодаря тебе, она всю жизнь будет прикована к постели, к трубкам. Ты не справился с самым простым правилом, Чонгук. С правилом: не навреди. Тэхён смотрит на него с таким отвращением, что Чонгук чувствует физическую боль. Он чувствует, как его щеки горят от стыда. Слезы подступают к глазам, и он давится ими, не смея пошевелиться. — Твоя стажировка в моей бригаде закончена, — добивает его Ким. — С этого момента ты не имеешь права появляться ни на вертолетной площадке, ни в процедурных, ни рядом с бригадами. Мечтаешь стать парамедиком? Забудь об этом. Если я увижу твою заявку на утверждение, я сделаю всё, чтобы её отклонить. Я лично прослежу, чтобы ни одна крупная клиника в этом городе не приняла тебя в свою программу. Но Чонгук не может уйти вот так, с клеймом убийцы чужого будущего. Не после того, как причинил столько боли матери своим выбором. Он делает неуклюжий шаг вперед, ноги едва слушаются. — Доктор Ким, — голос ломается, превращаясь в сиплый шепот. — Пожалуйста… дайте мне ещё один шанс. Тэхён даже не вздрагивает. — Шанс? На что, Чонгук? На то, чтобы ты искалечил мне ещё кого-то? Чонгук инстинктивно подается вперед. — Я прошу прощения! Я сделаю что угодно! Я буду учиться, я буду отрабатывать иммобилизацию каждый день! Я ни к кому не притронусь, пока вы мне не разрешите! Только… пожалуйста, не лишайте меня этого. Я обещал Сокджину, что стану таким же, как он… Я не смогу смотреть ему в глаза… При упоминании брата в этом контексте, взгляд Тэхёна становится ещё более злым. — Не смей сравнивать себя с ним, — цедит он. — Твое извинение ничего не стоит этой женщине, которая теперь никогда не сможет обнять своих детей. И оно ничего не стоит мне. Я тебе не друг, Чонгук. Я твой руководитель, и я несу ответственность за жизни, которые ты можешь погубить. Проваливай со станции, пока я не выгнал тебя с позором сам. На этом тема закрывается. Тэхён, не дожидаясь ответа, резко разворачивается и исчезает за дверью раздевалки, хлопая ею так, что от удара тут же дрожат стены. Чонгук остаётся стоять один, всё ещё не веря, что ещё утром, придя сюда с твёрдым намерением стать одним из лучших, теперь он ощущает себя совершенно растерянным, перегруженным и почти сломленным. Не в силах больше держаться, он опускается на колени. Опускает укладку и беззвучно плачет, задыхаясь от боли. Слёзы жгут глаза, но нисколько не приносят облегчения, только усиливают чувство физической тошноты от самого себя, от своей паскудной глупости, от чрезмерной уверенности. Вызубренные наизусть протоколы оказываются недостаточными, и все эти шуточные рассказы Сокджина о вызовах тоже. Тэхён преподал ему урок за одну катастрофическую минуту. Чонгук, всего за один день пережив смерть до приезда, а затем и спровоцировав паралич, уже не является тем же романтичным стажером, который пришёл сюда утром. Вместо этого он чувствует себя пустым, выжженным. А в голове тем временем звенят слова Сокджина: в медицине мало кто остаётся прежним. Каждый, кто приходит сюда, рано или поздно понимает это на собственном опыте: тратят для этого годы, пытаясь стать теми, кем должны были быть, учатся спасать жизни, боятся ошибок, боятся смерти, и того… что последует после неё тоже… Необратимые последствия, которые будут преследовать его всю жизнь. Завтрашний день не принесет ничего нового, кроме постоянной тревоги и ожидания: ожидание приговора от отдела кадров, ожидание, когда суд пришлёт ему официальную повестку. И больше не будет никакого объявления из диспетчерской, не будет нового вызова, не будет и воя сирены. Останутся только планёрки, жалобы и объяснительные, в которых ему предстоит писать о своей собственной некомпетентности.