The Phenomenon

3

КОМУ: Ким Тэхёну, заведующему врачебным отделением ОТ КОГО: Чон Чонгука Вызов №121 Входящий звонок: 11:58, 05.10.2025 Время прибытия (на вертолете): 12:12

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ

По факту инцидента с пациентом «красной» категории в тоннеле Холланда: ДТП, мн. пострадавшие. Настоящим даю объяснения по инциденту, произошедшему 05.10.2025 в южном направлении тоннеля Холланда, в ходе которого пострадавшей был нанесен ятрогенный вред при извлечении из автомобиля. По прибытии на место происшествия была зафиксирована массивная политравма: красная категория, ущемление у водителя и пассажира центрального транспортного средства. Доктор Ким приступил к стабилизации водителя. Я был направлен к другому пострадавшему пассажиру Элизабет Уокер с целью контроля кровотечения возникшего в результате травматической ампутации ниже колена. Во время оценки состояния пациентки, ко мне обратился сотрудник пожарной службы, который довел до моего сведения информацию о высоком риске возгорания транспортного средства — шёл дым из-под капота. Сотрудник пожарной службы оказывал интенсивное давление, требуя немедленной экстракции пациента в связи с угрозой взрыва. В условиях повышенной опасности мной была проведена попытка наложения воротника Шанца. Затем, под давлением необходимости немедленной эвакуации, я принял решение оказать содействие сотруднику пожарной службы в извлечении пострадавшей. Была обеспечена ручная фиксация головы и шеи. Хочу обратить внимание, что все мои действия были мотивированы приоритетом спасения жизни пациента от неминуемой смерти в результате взрыва. В процессе извлечения пациентка издала резкий вскрик. После завершения экстракции и переноса на носилки была зафиксирована внезапная потеря чувствительности и двигательной активности в верхних и нижних конечностях, что свидетельствует о наступлении острого неврологического дефицита, предположительно, травмы спинного мозга. Дальнейшие действия по стабилизации были переданы доктору Киму. Я глубоко и искренне сожалею о случившемся. Потеря внимания в критической ситуации, вызванное внешним давлением и паникой, является моей личной ошибкой, за которую я несу полную ответственность. Осознавая необратимость причиненного пациенту вреда, я готов принять любое дисциплинарное взыскание, кроме отстранения от клинической практики. Прошу дать мне возможность исправить допущенную ошибку, восстановить доверие и доказать свою компетентность. Гарантирую, что подобное нарушение протокола никогда не повторится. Я готов приложить все усилия, работать сверхурочно и ежедневно отрабатывать необходимые навыки иммобилизации для того, чтобы стать тем врачом, которого Вы ждете. Дата: 06.10.2025 Подпись. От недосыпа слипаются глаза, и Чонгук устало потирает переносицу. Он переписывал объяснительную раз десять, и каждый раз Тэхён, не читая дальше первой строки, попросту сминал бумагу и выбрасывал её в мусорную корзину. И с каждым выброшенным листком внутри него умирало что-то важное. Чонгук поднимает глаза на часы. Прошло двадцать четыре часа с того момента, как он переступил порог неотложного отделения. Все парамедики заправив укладки, сдают смены, и уже направляются в раздевалку, чтобы отправиться на заслуженных отдых. Ему ничего не остаётся кроме как смотреть на них издалека: и этот контраст между завершенным, успешным днем других и его бесконечным, позорным окончанием карьеры сильно бьёт по самолюбию. Стажёры, с которыми ему так и не довелось познакомиться, умудряются за одну смену не только наладить контакт сразу с несколькими опытными парамедиками, но даже подойти к самому Тэхёну, чтобы задать ему несколько интересующих вопросов. Чонгук смотрит на них с нескрываемой, болезненной ревностью. Он отдал бы всё за одну секунду такого спокойного разговора, за один взгляд, в котором не было бы этого ледяного презрения. Господи, да даже Деннис отличился, обеспечив себе уважение, в то время как Чонгук окончательно утвердился в статусе «катастрофы». И только бригада Чимина задерживается на вызове вот уже около трёх часов кряду. Диспетчер гоняет их по всему городу, от бездомных на улицах гринвич-виллидж до внезапных гипертонических кризов в элитных апартаментах верхнего вест-сайда. Чонгук не отрываясь смотрит на дверь в диспетчерскую. Он опустошен и раздавлен. Ему хочется нестерпимо увидеть друга. Чимина, который мог бы просто подтвердить, что, несмотря на всю его глупость, у него всё ещё есть право на то, чтобы здесь работать. И Чонгук представляет, как расскажет ему всё, что было, как нажалуется на Тэхёна, на что Чимин улыбнётся, в своей манере и постарается утешить:

«Забей, бро. Любой бы так на твоём месте поступил! Мы что-нибудь придумаем…».

И действительно придумают. Чимин поможет ему остаться. Он всегда помогал… Проходит ещё двадцать минут, Чонгук всё ждёт его появления, убирая подальше от глаз объяснительную. Ближе к девяти часам за дверью раздаются короткие аплодисменты. Входные двери распахиваются, и через секунду в коридоре появляется Чимин и его напарница по смене. Несколько проходящих мимо парамедиков хлопают их по плечам, и Чонгук слышит обрывки фраз: «Вот это работа!», «Молодец, стажёр!». «Поздравляю, с успешной реанимацией!». Униформа Чимина вся помята, волосы от пота прилипли ко лбу, но в глазах, несмотря на дикую усталость, Чонгук замечает знакомый азарт. Он не может не заметить этого, потому что такой накал с Чимином случается довольно редко. Они встречаются прямо в проходе, и, увидев его, Чимин тут же замирает. Улыбка, которую Чонгук так ждал в своём воображении, не появляется. Зато он видит странное выражение неоспоримого триумфа. Чимин кивает своей напарнице на прощание, и тут же поворачивается к Чонгуку. Его переполняет адреналин, и он начинает тараторить: — У меня за последние три часа было два бомжа, один инсульт и одна успешная реанимация. Успешная реанимация, представляешь? — радостно говорит он, и остановить его не получается. — Мы только что вытащили двухлетнего ребёнка! Нас вообще вызывали на температуру 38.0С, но когда мы приехали мальчик потерял сознание после фебрильных судорог. Родители в шоке. Все орут. Мать трясёт сначала его, потом нас. Ты бы просто видел это! Им бы в психушку, честное слово. Хотя, я наверное и сам бы так поступил, будь на их месте… В общем не мне их осуждать, но короче, ты просто послушай меня. Я клянусь, у него была полная асистолия. Асистолия, представляешь?! — тут Чимин переводит дыхание. — Мы сразу начали СЛР, дали адреналин, я интубировал его прямо там, на полу в этой…как его гостиной. И ты не поверишь, но оказывается Энн раньше работала в детской бригаде… С педиатром на пару. У неё все эти дозировки с зубов отскакивают, не то что у меня… Ну и вот, она качала его около пятнадцати минут без передышки, а потом я сменил её. Мы уже думали, что ничего не выйдет… Чонгук не знает, куда себя деть. Он смотрит на скомканные бумаги в мусорке, потом на свои руки. И только ещё больше чувствует себя грязным и лишним. Чимин только что спас ребёнка. А он искалечил женщину. — Как вдруг появляется ритм! Синусовый ритм! Прямо как на тех плёнках, что нам показывал Ширак. Мы весь день обслуживали всех этих бомжей, выслушивали всякое от врача в приемном покое, что мол, скорая — это бесплатное такси… Я уж думал, не выдержу. Собирался уйти сразу после этой смены… Но Боженька как будто бы услышал мои молитвы, и дал мне знак остаться… понимаешь? Иначе, как это всё объяснить? Слова Чимина бьют Чонгука в самое сердце. Значит, Бог дал Чимину знак, что здесь ему место, а Чонгуку нет? Ошибка в тоннеле — это и есть его знак: здесь ему не рады, он не достоин этой работы. В глаза бросается объяснительная, в груди появляется стыд, одновременно со злостью на свою беспечность и всё это смешивается в обжигающую волну. Он больше не выдерживает. Из его груди вырывается громкий, рваный всхлип, который он не успевает сдержать. Чонгук роняет голову, прячет лицо в ладонях, и его плечи сотрясаются от беззвучного рыдания, которое никак не поддается контролю. В горле стоит ком, и он не может даже выдавить из себя извинения перед своим другом, за то, что у него не получается искренне за него порадоваться. Он плачет так, как никогда не плакал раньше. Чимин смолкает на полуслове. Эйфория внезапно гаснет и он тут же замечает кучу мятой бумаги. — Эй… Что случилось? Он подходит ближе, снимает руки Чонгука с его лица и присаживается на корточки рядом с ним. — Я облажался, Чимин! — прерывисто отвечает Чонгук, стараясь удержать следующий всхлип. — По полной программе. Слезы застилают ему глаза, и он не может сфокусироваться. Пытается говорить, но изо рта вырываются только сдавленные, невнятные звуки. — Он… Тэхён… та женщина… — пытается он начать, но чувство стыда не даёт ему продолжить. Чимин кладет руку ему на плечо. — Я конечно не знаю, что происходит, но если ты скажешь мне, я помогу чем смогу, Чонгук. Что случилось? Чонгук наконец поднимает покрасневшие от слёз глаза и пытается сделать глубокий вдох. Он заставляет себя посмотреть на Чимина, и это усилие стоит ему неимоверных сил. — Тот вызов в тоннеле Холланда помнишь? — дрожащим голосом спрашивает он, и, дождавшись, когда Чимин кивнёт, продолжает. — Всё случилось так быстро. Я до сих пор не понимаю, как мог так облажаться. Мы прилетели на вертолёте, доктор Ким был занят водителем с пневматораксом, и пока он проводил дренаж, к нам подошёл пожарный, всё кричал, что там женщине плохо. Ну, той самой, с травматической ампутацией, ты наверняка про неё слышал. Ну и вот, Тэхён послал меня к ней, чтобы я занялся кровотечением. Я наложил жгут, как надо, всё чётко. А этот пожарник продолжал на меня орать, мол, если мы её не вытащим из машины, то нам всем капец. Там из машины валил дым, нехило так. Чонгук всхлипывает и продолжает говорить быстрее, будто это помогает избавиться от стыда. — А ты же меня знаешь, я всегда теряюсь, когда людей много, ещё в такой суматохе. Ты бы просто видел, что творилось с её ногой… просто в мясо… Короче, я растерялся. Меня так здорово накрыло паникой. А этот пожарник… у него был такой взгляд, будто я тупой студент и ничего не понимаю. Мне кажется, он был готов мне врезать… Я даже не помню, как наложил этот воротник Шанца. Наложил, как-то… на автомате. И всё тут. А потом… потом он говорит: «Всё, тащим! Она загорится!» — Чонгук смолкает на несколько секунд, и продолжает уже шепотом. — И толкает меня, типа, помогай. И мы дёрнули её. Просто выдернули из этой искорёженной тачки. Я даже не успел зафиксировать её как надо, осевая иммобилизация полетела к чертям… — они встречаются взглядом. — Я слышал, Чимин… Я слышал этот хруст. Прямо, блин, у меня в руках. Я понял это сразу. Мы её вытащили, положили на носилки, а она… она просто обмякла. Она стала овощем. Из-за меня… Я испортил ей жизнь… Чимин поднимается с корточек. Он смотрит на Чонгука, потом на скомканные бумажки. Адреналин от спасенного ребенка окончательно уходит, оставляя за собой тяжёлую реальность. — Я даже не знаю, что сказать… — говорит он тихо. — Чонгук, ты ведь не знал, что так получится… Да и эта машина, она ведь реально могла загореться в любое время… — Но то, что случилось уже не исправишь! — злясь на себя отвечает Чонгук. Он вскакивает с места, нервно шагая по ординаторской. — Какая, блин, разница, что она могла загореться? Она не загорелась! А я искалечил человека, потому что растерялся! Ким прав, мне здесь не место. Я не справился с самым простым правилом «не навреди». Даже ты умудрился в свой первый день спасти ребёнка, а я… — Чонгук, это не твоя вина. Вернее, ты виноват, — сбивается Чимин. — Но только чуть-чуть… Всё остальное — это стечение обстоятельств, понимаешь? На твоём месте мог оказаться любой. И если ты сейчас бросишь всё на полпути, то будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Чонгук и без того знает, что будет жалеть об этом. Это ошибка будет преследовать его по пятам всю жизнь, сниться в самых страшных снах, напоминать о себе в любую секунду. Он никогда не простит себя за то что сделал. Такое не прощается, и уж точно не забывается. Теперь инвалидность Элизабет Уокер — несмываемое пятно в его прошлом. И по хорошему, ему бы уйти отсюда, скрыться, потому что отныне, он не имеет никакого морального права носить эту одежду. И всё же, глубоко в груди, всё еще тлеет упрямое, болезненное желание стать парамедиком. Работать в вертолётной бригаде. Ему хочется сгладить свою вину хотя бы одной спасённой жизнью. И пусть это звучит нагло и кажется всем бесстыдным, но его право остаться здесь и сейчас измеряется только чужой жизнью. Чонгук смотрит на Чимина с выражением лица, которое выдает абсолютное отчаяние. — Он не принял мою объяснительную. Ни одну, — говорит он тихо. — Он тупо выбросил их в мусорку. И сказал… сказал, что лишает меня допуска к клинической практике. Я жду официального решения руководства. — Если он не принял твоё оправдание, значит, ещё не принял окончательного решения. Разве это не к лучшему? — Я не знаю. Мне здесь не место, Чимин. Я не имею права находиться даже в этой комнате. — Да забудь ты уже про право! Я говорю о фактах! Если Тэхён так ненавидит твою ошибку, почему он до сих пор тебя не вышвырнул? После того, как он выбросил все твои объяснительные, почему он просто не отправил тебя домой? — Он прогнал меня, сказал, чтобы я больше здесь не появлялся. Но Гилберт приказал мне остаться и написать объяснительную. И он… ничего не стал делать. Думаю, это из-за Сокджина. Чимин тяжело вздыхает. Всё это ему не нравится. Чонгуку тоже. Они смотрят друг на друга ещё минуты две, пока их не прерывает женский голос диспетчера. Новый вызов. Снаружи слышится движение. Чонгук опускает взгляд. Думать больше не получается. Надеяться тоже. Остается только смириться.

4

— Не будем заниматься самообманом. Протокол иммобилизации С1-С7 был нарушен. Что уж говорить, квадриплегия — это прямое следствие вашей ошибки. По логике, вас следовало бы немедленно уволить, лишить всех допусков и, вероятно, отдать под суд. Но у нашей организации есть свои приоритеты. Одна из них — это безупречная репутация. Смерть в тоннеле и то вызвала бы меньше шума, чем эта необратимая ошибка. Глупая ошибка, я бы сказал. И не только с вашей стороны. Тэхён, как наставник, несёт прямую ответственность за неверное решение каждого стажера на вызове. Нам невыгодно терять сразу двух специалистов, а тем более выносить на публику факт ненадлежащего надзора… Кабинет главного врача оказывается на удивление небольшим, душным и перегруженным мебелью. Пространство загромождено так, что свободного места почти нет. Главный стол завален стопками медицинских карт и отчетов: судя по тому, как аккуратно они разложены, их готовят к передаче во вышестоящие инстанции или, что вероятнее, к судебной проверке. Главный врач Аарон Гилберт, мужчина сорока с небольшим лет, сидит во главе стола, и наспех пролистывает одну из них, при этом успевая ещё что-то говорить. Чонгук сидит на краешке жесткого стула, чувствуя себя маленьким и абсолютно беззащитным. Он украдкой смотрит на Тэхёна, что находится справа от Гилберта. Внутри всё сжимается от невыносимой, болезненной нежности, которая теперь кажется кощунством. За всё это время Тэхён ни разу на него не смотрит. И для Чонгука это хуже любой пытки. Он был готов принять от Тэхёна любую кару, лишь бы тот признавал его существование, но Ким вычеркнул его, превратив в пустое место, в досадную помеху, которую приходится терпеть ради репутации станции. Гилберт между тем продолжает, своим монотонным голосом: — Итак, после долгих споров с Тэхёном, мы решили смягчить формулировки в рапортах, указав, что степень повреждения позвоночника была высокой до момента нашего вмешательства, — от неожиданности выражение лица Чонгука застывает в маске удивления. — Официально вы не будете признаны виновным. Ни прямым, ни косвенным образом. Однако факт остаётся фактом: вы допустили ошибку, и последствия её уже необратимы. В кабинете повисает напряжённая тишина. Не слышно ни голосов, ни вздохов. Ничего. Чонгук чувствует как к лицу поднимается жар, ладони ледяные, к горлу подступает тошнота. Его всегда рвёт от стресса. Он пытается в очередной раз поймать взгляд Тэхёна, хотя бы на долю секунды, чтобы увидеть там осуждение, презрение, поддержку, что угодно. Но Тэхён всё так же сидит на месте, уткнувшись в одну точку. — Смягчение рапорта не освобождает вас от ответственности. Родственники пациентки уже подали иск, и дело будет рассматриваться в гражданском порядке. Им нужны виновные, и они их ищут, — вздыхает Гилберт. Вся эта тема ему порядком приелась. — Ещё один момент, с сегодняшнего дня вы переведены в линейные бригады до конца стажировки. Больше никаких самостоятельных решений, никаких действий без подтверждения старшего по бригаде. Любая инициатива только через врача или парамедика, которому вы подчиняетесь. Ещё одна ошибка, и вы покинете организацию окончательно, — Гилберт отодвигает бумаги и впервые поднимает на него свой взгляд. У Чонгука внутри всё ломается. Он чувствует себя пустым и выжженным. И хотя, тело всё ещё продолжает сидеть на стульчике, ему кажется, что он падает с высоты. Глаза слезятся, и он небрежно смахивает их рукой. Пальцы на ощупь оказываются просто ледяными. После той ужасной смены прошло не больше двух суток. Чонгук и не знает, как провел эти сорок восемь часов, мучительных часов перед лицом полной неизвестности. За всё это время он так и ни разу не сомкнул глаз, не мог уснуть. Бродил по пустым, незнакомым закоулкам города, избегая широких улиц, чтобы случайно не наткнуться на проезжающую «скорую», чей вой звучал для него как прямое обвинение, или, наоборот, запирался у себя в комнате, проводя остаток дня, уткнувшись пустым взглядом в потолок, который казался ему таким же бесперспективным, как и его собственное будущее. А мысли в голове тем временем так и крутились вокруг того момента, вокруг имени Элизабет Уокер, шепча, что все его амбиции были ошибкой, что его будущее обречено еще до того, как оно началось, и что его мать, которая предупреждала о последствиях безрассудной, импульсивной борьбы за место под солнцем, была трагически права, но он никогда её не слушал, не хотел слышать, и вот таков был итог этого высокомерия. Его чуть ли не уволили. Он вынужден с позором принять своё наказание, и ездить в этих чертовых линейных бригадах, где придется таскать пьяных с улиц, сраться с копами из-за каждого протокола и вступать в перепалки с уставшими докторами приемного отделения; возить наркоманов, пряча от них дозу морфина, спрашивая себя, а что, если они догадаются его застрелить, как это уже случалось с другими. Но и это не конец: он знал, что будет суд, потому что родственники Элизабет Уокер подали на него жалобу, и он будет сидеть там, перед этой женщиной, перед её семьей, вынужденный слушать свидетельства о том, как он сломал её жизнь, понимая, что это будет долгое дело, как сказал Гилберт, изматывающее напоминание о том, что он сделал, и нет никаких утешений в словах, что у нее «и так было всё плохо», потому что ему не нужны были оправдания или смягчающие обстоятельства. Ему нужно было прощение, которого он никогда не получит. — Можете идти, — между тем отпускает его Гилберт, ведь сейчас для него важнее проверить все карты. — Наслаждайтесь шансом, который вам подарили. Чонгук понимает, что это всё. У него нет сил ни говорить, ни двигаться. Он медленно поднимается со стула, и на дрожащих ногах направляется к выходу. Он открывает дверь и выходит в коридор, а Тэхён двигается за ним. Чонгук останавливается посреди коридора, чувствуя себя пойманным. Он не знает, куда деть глаза или руки, пытаясь найти хоть какой-то способ к нему подступиться. Но Тэхён не дает ему такой возможности. — Наслаждайся шансом, который тебе подарили, — бросает он, используя ровно ту же фразу, что и главный врач, только говорит это с чистейшим презрением. — И не забывай, кому должен. Чонгук даже не успевает что-то сказать. Тэхён попросту поворачивается к нему спиной, отказывая ему в возможности хотя бы увидеть выражение его лица, и уходит прочь, оставляя его одного посреди пустого коридора. Между ними возникает пропасть, настолько глубокая, что ему даже сложно представить, как можно её переступить и получится ли. Но хуже всего — это сокрушительное осознание того, что вместе с этим и рухнула та хрупкая, невысказанная надежда сблизиться с ним благодаря Сокджину, небольшой шанс создать хотя бы иллюзию общего прошлого. Сорок восемь часов мучительной неизвестности, которые он провёл в бессоннице блуждая по городу, заканчиваются не облегчением, а новым, более тяжелым приговором. Чонгук медленно разворачивается и направляется к выходу со станции.

5

Вторая смена. Вторая попытка, или как цинично назвал это Гилберт — незаслуженный новый шанс. Утро вышло просто отвратительным: вместо иллюзии нормальности Чонгук получил повестку в суд, превращающую его моральную вину в юридически оформленный приговор. Чимина сегодня как назло нет. Не совпали смены. К счастью, Уитакера тоже. Меньше всего Чонгуку хотелось бы с ним встретиться. На станции ранним утром царит тишина, которую нарушает только мерный гул вентиляции и редкие шаги дежурного персонала, но Чонгук уже знает, что к девяти часам так или иначе коридор заполнится неизбежным шумом и суетой только что вернувшихся с вызова парамедиков, принимающихся проверять укладки и аппаратуру. Прибыв на станцию задолго до начала смены, сам он успел методично проверить не только свою личную укладку, но и всю машину, на которой ему предстоит проездить оставшиеся три месяца стажировки. Сегодня он должен провести смену с Ридом, тем самым парамедиком, с которым в прошлую смену катался Уитакер, что добавляло еще одну степень неловкости к его и без того невыносимому положению постоянно подвергаться чужому вниманию. Они встречаются у выхода из ординаторской, и Чонгук впервые видит перед собой мужчину лет сорока, чья рабочая форма, хоть и чистая, но за то вся помятая. А ещё у Рида тёмные, немного потрёпанные волосы, небрежно зачёсанные назад. Глубоко посаженные голубые глаза, и едва заметные морщины. Они говорят совсем недолго, достаточно лишь для того, чтобы убедиться, что укладка заправлена по списку, и Рид, отдавая Чонгуку свой рабочий коммуникатор со слегка поцарапанным, затертым экраном, тут же двигается в сторону бокса с водителями, поскольку явно предпочитает проводить больше времени с ними, чем с парамедиками. Объясняет он это тем, что среди молодежи сейчас слишком много тех, кто еще не вытер сопли и воспринимает каждый вызов как апокалипсис, и для Чонгука эта циничная оценка звучит как неоспоримая истина, потому что после случившегося каждый вызов и так ощущается им как самый настоящий, неотвратимый кошмар. И вот, когда напряжение от ожидания становится невыносимым, и в списке очереди они остаются последними, прорезая тишину станции, раздается голос диспетчера: — Бригада 71 на вызов… Бригада 71 на вызов, — бесстрастно повторяет девушка, затем наступает короткая, напряженная тишина, которая заставляет Чонгука вздрогнуть, и диспетчер на том конце добавляет с явным осуждением в голосе, выдающим знание привычек Рида: — Рид, я все вижу. Принимай вызов. И Чонгук, находящийся в состоянии тревожной растерянности, запоздало врубается, что коммуникатор на самом деле находится у него, потому что Рид передал ему его еще утром, чтобы избежать лишних хлопот, и ему приходится быстро достать его из кармана, чувствуя, как по лицу разливается краска стыда за такую элементарную ошибку. Телефон на беззвучном, и на экране, который он поспешно разблокирывает, вместо голосового подтверждения появляется четкое, мигающее текстовое уведомление с деталями вызова и присвоенной третьей категорией — «травма ноги, двадцать восьмая улица, дом пятнадцать» Чонгук мгновенно срывается с места, хватая укладку и стремясь занять свое место в машине, потому что привычка, выработанная за одну смену в вертолетной бригаде, требует молниеносной реакции на любой сигнал, даже если это всего лишь третья категория… вызов, который на прошлой работе считался бы незначительным и не достойным внимания Тэхёна. Он садится на пассажирское место и автоматически пристегивается, но сразу же чувствует непривычную тишину: грозный водитель лет сорока пяти, с тёмными, как смоль волосами, и необычно серого цвета глазами, которого зовут Михаил, но все называют его Мишей, хоть и сидит за рулем, но не спешит заводить мотор. Рид тоже появляется только через пять долгих, невыносимых для Чонгука минут, медленно шагая из бокса вразвалочку, словно он идет на обеденный перерыв, а не на вызов. В руке у него бумажный стаканчик кофе, который заставляет Чонгука внутренне съежиться от стыда за такую удручающую демонстрацию безразличия. Он уверен, будь это Тэхён, они бы уже давно сидели на вызове. Рид, проделав весь этот путь с бумажным стаканчиком, неспешно плюхается на сиденье, закрепляя ремень с недовольной гримасой, и только потом, отпив глоток кофе, небрежно обращается к Чонгуку: — Так что там с вызовом? Чонгук тут же протягивает Риду коммуникатор, не желая иметь с ним лишних дел. — Травма ноги, — отвечает он коротко. — На двадцать восьмой, дом пятнадцатый. Всё это время молчавший Михаил, наконец заводит мотор, и карета скорой помощи, включив сирену, врезается в гудящую утреннюю суету Нью-Йорка. Рид улыбается краем рта, откидываясь на спинку сиденья под грохот сирены и протягивает Чонгуку коммуникатор обратно. — По лицу вижу, что тебе здесь не нравится — произносит он прокуренным голосом и тут же продолжает, почти не давая Чонгуку времени на ответ. — Но я вот, что скажу, парень. Все те, кто работают в вертолётной бригаде, приравнивают нас, линейных фельдшеров, к обычным санитарам, которые только и могут, что таскать носилки и заполнять бумаги. Но как раз мы, — тут его голос заметно повышается. — Да, да именно мы выполняем всю работу. У тридцатилетнего «сына корзиночки» температура тридцать семь и ноль? Кто едет и дает ему таблетку парацетамола? Мы! У бабульки давление двести плюс, и она в панике? Кто едет и спасает её от инсульта на самом деле? Мы! Диабет, острый панкреатит, астма, инсульт, инфаркт… — он резко поворачивается к Чонгуку в пол туловища. — Они все нуждаются в нас, в нашей способности работать с любым дерьмом, что нам подкинут! И мы едем к ним, потому что больше некому. Я проработал на линий около десяти лет, у меня были разные пациенты: бухие, больные и здоровые, неадекватные, или бывает приезжаешь, а он уже мёртвый. Короче, это всё неважно, я вот что хочу сказать на самом деле: люди хамло, и просекли фишку, что нас просто можно использовать как такси для людей, которым было лень встать с дивана и набрать своему врачу! Но даже так, я, сука, люблю свою работу, потому что мне нравится быть тем, кто я есть, и ничего другого я все равно не умею делать! Мне легче интубировать человека на полу, чем пойти и впихнуть кому-то диван по тридцатипроцентной скидке! Ты вообще видел эти чертовы цены на мебель? Чонгук растерянно качает головой, потому что откуда ему знать о ценах на мебель? Ему всего двадцать лет, и всё, чего ему хотелось бы на данный момент, так это добраться до желанного места в вертолетной бригаде, а всё остальное в его жизни, включая эту работу на скорой… было просто для галочки, временным пунктом в его безупречном плане. Найти родственную душу или завести серьезные отношения он еще успеет, может быть… А что до семьи, то к этому разговору он не будет готов даже через лет пять, поскольку эти мысли сейчас кажутся такими же нереальными, как и цены, обсуждаемые Ридом. Он смотрит в окно, машину трясёт, и когда они заезжают в тихий район с аккуратными коттеджами, Михаил выключает сирену и мигалки, давая понять, что они почти на месте. Рид между тем продолжает, успев за время поездки соскочить с обсуждения диванов на то, как на самом деле Трамп не собирается платить налоги, а свои финансовые схемы маскирует под благотворительность, и закончив обзор тайной связью Илона Маска с марсианскими заговорами. — …я тебе говорю, он эти ракеты строит не для того, чтобы спасти человечество, а чтобы поднять цену на акции и продать свои «инновации» тому, кто заплатит больше всех на Земле… Вот увидишь, скоро он заявит, что вырастил на Марсе органический кофе и продаст его за тысячу долларов за чашку… Чонгук только кивает головой, потому что любой вербальный ответ может только продлить этот бесконечный поток информации, и слава богам, Михаил резко тормозит у дома пятнадцать, обрывая его на полуслове. Переход от молчаливого Тэхёна к слишком болтливому Риду очевидно дается ему с трудом. — Бригада 71 прибыли, — объявляет в рацию Рид, пока Чонгук, схватив свою укладку, буквально выбегает из машины на тротуар. Дверь коттеджа открывается почти мгновенно, и их встречает настоящий хаос: в проходе столпилась большая семья афроамериканцев, многие из которых громко обсуждают происходящее, некоторые из них даже отпускают грязные шутки. В один голос, почти хором, все они просят идти быстрее, наперебой указывая в сторону гостиной, где, по словам диспетчера, лежит жертва с «травмой ноги», но когда Чонгук наконец входит в просторную, шумную комнату, почти сразу же встречается со взглядом крупного мужчины, который стоит прямо посреди комнаты, прижав обе руки к левой ягодице, и по тому, как на кресле отчетливо виднеется темное пятно крови, Чонгук мгновенно понимает, что никакого перелома не было. Он снова скользит взглядом по пациенту лет шестидесяти, с густой бородой и такой же сединой. По его коже на левой ноге вниз к щиколотке тянется тонкая, темно-красная струйка крови. — Не смотрите на них, — он кивает на смеющуюся семью, — они ничего не понимают. Я смотрел своё шоу про выживание, и мне захотелось перекусить. Я всегда ем, когда смотрю телик. — Ты мог перекусить пиццей, — перебивает его женщина, по всей видимости жена. — Я хотел мяса! — тут же раздражённо кричит мужчина, прежде чем успокоиться и обратиться к Риду с привычной вежливостью. — Простите. Ну и вот, пока шоу не закончилось, я быстренько нарезал стейк и нанизал его на шампур. Они там как раз достраивали лодку, и я просто физически не мог пропустить концовку! Я пропустил роды моего первенца, потому что застрял в пробке, я пропустил рейс на самолет в Гавайи, когда жена так ждала, но «Последний Рубеж», нет! Ни за что! — Чонгук замечает, как Рид пускает смешок. — В общем, я засмотрелся, понимаете? Ну с кем не бывает! Засмотрелся и положил нож на кресло, он провалился вглубь, а когда я вернулся с кухни, и сел на него… нож прошел с левой ягодицы, чуть ниже, неглубоко…кажется… Но кровь так и хлещет, не останавливается… Рид, небрежно перехватив у Чонгука инициативу, просит пострадавшего мужчину припустить зеленного цвета шорты для осмотра раны. И когда Чонгук наконец видит порез, хоть и неглубокий, но достаточно широкий, чтобы выглядеть пугающе, от вида крови он тут же гулко сглатывает. Однозначно в травмпункт. Не тратя времени на слова, Чонгук раскрывает укладку, достает стерильные перчатки и протягивает их Риду, затем подаёт ему бинт и антисептический раствор. — Я вот, что скажу, — улыбаясь, произносит Рид во время осмотра. — Вам чертовски повезло, что нож не сдвинулся на пару сантиметров, и не попал между ног… — тут проносится смех. — Вы бы могли лишиться члена и всё было бы очень, очеень плохо! Мужчина не сдержавшись тоже улыбается. — Боже, помилуй! — отвечает он. Рид тщательно обрабатывает и перевязывает рану, которая, как выясняется, достигает почти пяти сантиметров в глубину, и хотя она не представляет прямой угрозы жизни, Чонгук был прав: без настоящего травмпункта и хирурга здесь не обойтись. Не тратя времени на споры с настойчивой семьей, Рид грузит пациента-шашлычника в машину, и Чонгук делает то, что поручают всем стажёрам: подаёт запрос в ближайший травмпункт. Следующий вызов поступает на передозировку в захудалом отеле на 22-й стрит, затем сразу же им приходиться заехать в офис в центре Бруклина из-за менеджера, у которого на совещании началась паническая атака, и только после полудня они наконец заезжают на заправку, где Рид перекусывает двумя хот-догами. — Да брехня всё это, вы американцы всегда любите преувеличивать, — впервые за весь день громко возникает Михаил, который всю дорогу хранил молчание. Они спорят об упадке современного общества, об одержимости интернетом, из-за которого экстренные службы превратились в бесплатное такси для ипохондриков, не способных отличить паническую атаку от инфаркта, спорят очень долго, и в конце Рид не выдерживает. Он мгновенно оставляет хот-дог в держателе для стаканов, поворачивается лицом к Михайлу и переходит на тон выше: — Я не преувеличиваю! Раньше, если ты истекал кровью, ты просто пытался выжить, а теперь они лежат, истекая, и пытаются найти лучший ракурс для селфи с нашей мигалкой, чтобы запостить это в свой сторис! Ты видел этого… менеджера? Тот, Бруклинский щегол! Короче, он думал, что у него инфаркт, потому что не смог ответить на письмо без помощи искусственного интеллекта! Вся проблема, понимаешь? Михаил лишь молча качает головой, но его взгляд говорит Риду о том, что он и близко не согласен. Через минуту в салоне становится непривычно тихо. Но ещё через пять минут, они снова ругаются и их спор быстро перерастает в очередной абсурдный диалог, на который, как понял Чонгук, невозможно повлиять. Домой они возвращаются ближе к вечеру, будучи почти последними в длинной очереди. Станция переполнена людьми, кто-то уже заправляет укладку в аптеке, кто-то перекусывает, пока есть возможность, а кто-то уже приступил к самой неприятной части рутины: мойке салона в машине, смывая шлангом застоявшуюся кровь, рвоту и другие биологические следы. Чонгуку не приходится ни заниматься дозаправкой аптечки, ни приступать к необходимому мытью машины, чем обычно загружают новичков. Даже больше. Рид позволяет ему оставить тяжелую укладку в салоне, чтобы он с ней не таскался. Чимина нет, и поговорить почти не с кем. Чонгук здесь ещё никого не знает, да и теперь, когда он допустил такую ошибку, с ним, наверное, никто дружить и не захочет. С ощутимой неохотой он входит внутрь здания, и его взгляд тут же цепляется за открытую дверь в процедурный кабинет. Спиной к нему, за столом сидит доктор Ким, в том самом красном костюме вертолётной бригады. Он снова заполняет какие-то данные в планшете, одновременно сжимая в другой руке черный резиновый эспандер. И от его вида, Чонгуку внезапно становится невыносимо грустно и одиноко. Он не осмеливается к нему подойти. Ему не позволяет ни совесть, ни чувство неловкости, ни то сильное желание быть рядом с Тэхёном, которое он считает неуместным в сложившихся обстоятельствах. Между ними возникла пропасть. Пропасть, которую ему уже не преодолеть. Чонгук чувствует себя разбитым. Он тут же разворачивается к выходу, и не говоря ни слова, почти вылетает прочь из здания, стремясь скрыться подальше от одного только упоминания о Тэхёне. Уже на пороге он чувствует как жгутся его глаза, и по щекам тут же стекают слёзы. Чонгук задыхается от чувства вины, он запускает пальцы в свои влажные от пота волосы, чувствуя, как его сметает весь накопленный за день стресс и осознание собственной неудачи. И он плачет. Снова и снова. До последнего вздоха. Пока его не покидают силы. Он добирается до машины, падает на заднее сиденье, закрывая лицо ладонями, и пытается вдохнуть. Но вдохнуть не получается. Выходят только сдавленные, хриплые звуки, разрывающие горло. Он сильно трясется, сотрясая весь салон, пропахший дешёвым антисептиком и остатками хот-дога Рида. Ему хочется умереть прямо здесь, чтобы больше не чувствовать этого унижения. Через несколько минут дверь открывается, и в салон проникает Михаил, который смотрит на него без осуждения. — Тяжело, — тихо произносит он, садясь за руль и заводя двигатель. — Я знаю, но завтра будет лучше. Всем всегда становится лучше… Чонгук только кивает головой, но что, если это «всегда» к нему не относится, и он перешел ту черту, где слово «лучше» уже не сработает…