The Phenomenon

19

Быть ребенком в династии врачей худшее наказание, которое может случиться в жизни любого человека. Так думают все, кто видит в этом только бесконечную зубрежку, отсутствие сна и вечный страх не оправдать надежд. Все, кроме Тэхёна. Для него это — привилегия. И будь его воля, наверное, он никогда бы не стал ездить на скорой под руководством какого-то парамедика. Болтливого, неряшливого, слишком самоуверенного, хвастливого и шутливого Ким Сокджина. Сокджин полная противоположность всему, чему Тэхёна учили в семье. У него вечно расстегнута верхняя пуговица форменной рубашки, в карманах гора каких-то чеков и оберток, а рот не закрывается ни на минуту. Он слишком много шутит. Даже при пациентах с сердечным приступом. И совсем неважно, что у них много вызовов, как и неважно то, что они слишком долго находятся в приемном покое. Сокджин не упускает момента подмигнуть медсестрам. Тэхёна это бесит до дрожи в пальцах. Его раздражает, как Сокджин панибратски хлопает его по плечу, называя своим «другом», и как легко он нарушает все правила, которые для него святы. Но хуже всего то, что этот неряшливый парень работает руками быстрее, чем Тэхён успевает думать. — 5, 6, 7, 8, и… — раздается громкий хлопок ладонью по Энни . — Whether you're a brother or whether you're a mother, you're stayin' alive, stayin' alive! Глубина компрессии пять сантиметров, Оскар! Не жалей его! В красной зоне, где обычно проводят лекции сегодня царит настоящий дурдом. Ежегодная переаттестация по реанимации превратилась в балаган. Оскар, потея от усердия, в очередной раз сбивается с ритма на манекене. Ребра пластикового туловища хрустят под его весом слишком часто, и Сокджин, по кругу, снова врубает на всю катушку старый хит Bee Gees. В самом центре комнаты стоит Рави. В одной руке у него штатив, а в другой телефон. Он крутится на месте, пытаясь поймать хороший кадр. Рави помешан на своем канале в Ютубе: он снимает всё подряд, от обедов в столовой до вот таких учебных дебошей. На память, как он любит повторять, но на самом деле просто надеется на миллион просмотров. — Оскар, лицо попроще сделай! — орет Рави, наводя камеру на потного новичка. — Ты её спасаешь или пытаешься задушить? Подписчики не поймут! Оскар только сопит в ответ, вбивая ладони в манекен. Кости пластиковой «Энни» хрустят под музыку, а Сокджин рядом пританцовывает, иногда поправляя ему локти. Судя по его лицу, кажется, он чувствует себя на танцполе. Тэхён ловит на себе его лукавый взгляд, но даже не шевелится. В последнее время, Сокджин ведет себя слишком странно. Всё чаще и чаще говорит о вертолетных бригадах, всё больше времени пропадает в кабинетах администрации, выходя оттуда с серым лицом, и всё реже улыбается по-настоящему. Здесь, на станции, ни для кого не секрет, что он борется за свою мечту вот уже больше пяти лет. Сокджин хочет открыть первую в их квартале службу авиамедицины. Проект настолько амбициозный, насколько и сомнительный в глазах всех сотрудников и…руководства, что Тэхён был почти уверен, что у него ничего не выйдет. Но Сокджин предлагал ему место в этой будущей бригаде уже трижды. Он делал это как бы невзначай: то за чашкой паршивого кофе в перерыве, то во время проверки укладки, а иногда прямо посреди вызова. Но Тэхён оставался глух. У него были замечательные баллы, которыми он гордился, большой потенциал и огромные возможности в частных клиниках. Его ждали в «Медикере» и еще как минимум в паре топовых госпиталей Манхэттена, не считая предложений из Джерси. И если уж называть вещи своими именами, то работа на скорой ему совсем не нравится. Ему, будущему хирургу здесь не место. А участвовать в экспериментальном проекте, где всё будет держаться на честном слове спонсоров и временных разрешениях министерства, он не собирался подавно. Впрочем, как и все остальные. В здравом уме никто из опытных врачей не собирался ставить свою репутацию на кон. Люди ценились за стабильность, за понятную выслугу лет и предсказуемую пенсию. Рисковать лицензией и стажем ради полетов над пробками? Ни-за-что. Но Сокджина, казалось, это не волновало. Он оказался слишком упертым, впрочем, наверное, это у него с рождения. Вздыхая, Тэхён снова расправляет шнуры кардиографа. Они все спутались. Рави не упускает момента и направляет объектив в его сторону. — О, а вот и наш мятный мальчик! — не отпуская камеры, дразнится он. — Как тебе лайфхак Джина? Тэхён даже не поворачивает головы. Он только сильнее сжимает челюсти, глядя на шнуры, а не в объектив. — Убери это, Рави, — холодно бросает он. Меньше всего ему сейчас нужно, чтобы это видео всплыло в сети. Если кто-то из коллег отца или, что еще хуже, сами родители увидят его в этом балагане под музыку Bee Gees, ему не отмыться до конца жизни. Но Рави и не думает нажимать на «стоп». — Ребят, я серьезно, погуглите его, если не верите, — не затыкается он, продолжая тыкать камерой почти в лицо Тэхёну. — Чувак у нас всего два месяца, а уже в одиночку коникотомию на выезде провернул. Газеты об этом неделю трубили. Вундеркинд из династии врачей и всё такое… Если у нас и откроется вертолетная бригада, то он в списке самый первый. Тэхён резко делает шаг в сторону, выходя из кадра. Его бесит, что Рави постоянно пытается впихнуть его в свои ролики. — Рави, я не шучу. Убери камеру и снимай Оскара, — отрезает он. — Оскар уже всем надоел! — не унимается Рави, продолжая преследовать его с включенной записью. — Нам нужен контент получше! Сокджин в этот момент снова хлопает по Энни, перекрывая музыку: — Рави, оставь его, — бросает он ему в спину. И Рави разочарованно переводит камеру на Оскара, который уже едва дышит. Тэхён продолжает стоять в стороне. Он не чувствует благодарности, хотя наверное, должен. Вместо этого, внутри него зарождается странное ощущение. Ему кажется, что эта песня Bee Gees будет играть в его голове до конца жизни, напоминая о позоре. Сокджин снова его выручил.

20

— Почему карты всегда на мне? — возмущается Тэхён, когда Сокджин в очередной раз с самым невинным видом протягивает ему коммуникатор. — Не замечал, чтобы другие вторые номера это делали. И он чертовски прав. У вторых номеров на подстанции жизнь куда проще: измерить давление, выбить сатурацию, проверить сахар и снять ЭКГ, если пациент не слишком сильно дергается. Ну, еще инъекции по команде и слежка за тем, чтобы в укладке не закончились препараты. На этом их полномочия и ответственность обычно заканчиваются. Тэхёну же, помимо стандартного набора «фельдшера-руки», приходится выполнять работу «фельдшера-мозга». Он выставляет диагнозы, обосновывает тактику лечения и строчит длинные сопроводиловки для приемного покоя, за которые его потом разносит Гилберт. Сокджин просто свалил на него всю работу. — Потому что у тебя почерк красивый, — не глядя, отзывается он. — И формулировки такие… интеллигентные. Тэхён закатывает глаза. — Тогда как быть с электронным форматом? — сухо напоминает он. Сокджин даже не ведет бровью. — Ты быстро печатаешь, — невозмутимо отвечает он. — Я пока натыкаю эти жалобы своими пальцами-сардельками, мы уже на пенсию выйдем. Видишь ли, получается так, что я экономлю наше время. — Ты экономишь свои нервные клетки за счет моих, — ворчит Тэхён, но всё же открывает карту очередного «ОРВИ с температурой 37.2», которое вполне могло бы подождать до утра. Они забираются в кабину. Водитель, который до этого момента досматривал десятый сон, привалившись к рулю, вздрагивает от резкого хлопка дверей и начинает судорожно протирать глаза. Сокджин же, полный необъяснимой бодрости, тут же принимается терзать кнопки радио. Не дождавшись от эфира ничего, кроме помех и унылых новостей, он выуживает из бардачка свой старый плеер и подключает его «по старинке» через кабель. Когда из хриплых колонок доносятся первые ноты, Тэхён чувствует, как у него начинает дергаться веко. Снова. Звучит «Don't Dream It's Over». На дворе расцвет двухтысяче пятнадцатого, мир сходит с ума по новым хитам, но Сокджин, которому в этом году стукнет тридцать, упорно продолжает жить в прошлом веке. Тэхён искренне не понимает, почему каждый божий раз они едут на вызов под музыку, под которую, наверняка, его родители ходили на свое первое свидание. Пока Сокджин расслабленно пристукивает пальцами по рулю в такт меланхоличному мотиву, Тэхён сосредоточенно атакует экран рабочего телефона. Он быстро пролистывает заученные графы, вбивая стандартный набор жалоб, и переходит к анамнезу. Держать в голове десятки историй болезней за смену задача не из легких, но Тэхён, как обладатель почти феноменальной памяти, справляется с этим без труда. Песня тем временем плавно подходит к припеву, и по салону разносится голос Сокджина: — Hey now, hey now, don't dream it's over.. Hey now, hey now, when the world comes in… Тэхён только вздыхает. Он заносит в систему всё: от хронических болячек пациента до дозировок препаратов, которые тот принимает по утрам. А затем возвращается к старой карте с панкреатитом у мужчины, и дописывает её тоже. Следом идет бумажная волокита: он сверяет номера вызовов в требовании, чтобы списать все использованные лекарства. Ему всё ещё кажется, что он работает за двоих. — Закончил? — Сокджин бросает на него короткий взгляд, когда музыка затихает. — Почти, — цедит Тэхён, возвращая ему коммуникатор. Он едва успевает со звонким стуком сбросить использованные шприцы в пластиковое ведерко для отходов класса «Б», как Сокджин, даже не дождавшись, пока парень защелкнет замок на сумке-укладке, бросает короткое: — Поехали. Машина тут же срывается с места, заставляя Тэхёна качнуться вперед и едва не впечататься лбом в переднюю панель. Пока они едут, им падает ещё один вызов к кирпичному заводу. Телефон Сокджина в пути начинает разрываться. Сначала звонит кто-то из службы эвакуации, следом, перебивая линию, вклинивается диспетчер центральной станции. Все они говорят чуть на повышенных тонах, и судя по тому, как водитель включает мигалки, просят ускориться. Быть вторым номером, означает, узнавать все события последним. Это чертовский обидно, а ещё… страшно. — Что там? — Тэхён наконец ловит момент, когда Сокджин бросает телефон на приборную панель. — Рабочий попал под замес, — Джин даже не поворачивает головы. — В прямом смысле. На линии бетонирования обрушилась опора. Парень оказался внутри смесителя, и как мне передал диспетчер, его придавило балкой. Спасатели ещё в пути, но счет идет на минуты, поэтому нам лучше бы ускориться. Тэхён чувствует, как ладони мгновенно становятся влажными. Он судорожно проверяет содержимое укладки, пересчитывая ампулы, хотя знает их расположение наизусть. Сердце в груди ухает, впрочем, когда бы оно не ухало? Когда счет идет на секунды, и от тебя зависит чужая жизнь, вряд ли кто-нибудь сможет расслабиться. Вот и Тэхён, напрягается всем телом, хотя прекрасно знает, что это… не поможет. Нужно быть немного увереннее. Он набирает в грудь побольше воздуха, стараясь унять дрожь в пальцах, и без подсказок Сокджина достает кровоостанавливающий жгут. Так, на всякий случай. Как только машина с визгом тормозит у проходной завода, они вылетают наружу, едва дождавшись полной остановки. Сокджин на ходу перебрасывает через плечо тяжелую укладку, Тэхён бежит следом, вцепившись в рукоять дефибриллятора, его он тоже берет на всякий случай. В глубине души они оба надеются, что «утюги» сегодня не понадобятся. Искать пострадавшего долго не приходится. В сопровождении охранника они лавируют между тракторами. В воздухе витают плотные клубы цементной пыли, забивая легкие и мешая обзору, а вокруг стоит оглушительный гул и крики рабочих. Одним словом — хаос, но Сокджина это не пугает. Он бежит вперед. Если задуматься, когда пациент находится на грани жизни и смерти, он всегда несется вперед паровоза. Они замирают перед огромной, испачканной в сером растворе махиной. Сверху, прямо над бетономешалкой, находится многотонная загрузочная балка, что пробила дыру в центре. От каждого оборота барабана по цеху разносится режущий уши скрежет, кажется, еще секунда, и эта громадина рухнет. К ним тут же подскакивает мужчина в грязной спецовке и каске, съехавшей на затылок. — Он здесь! — кричит старший смены, пытаясь перекрыть гул работающих в соседнем цехе станков. — У нас заклинило линию, опора не выдержала и рухнула прямо внутрь! Его туда затянуло, когда он пытался завал расчистить. Сокджин подходит ближе. — Вытащить сможем? — кричит он во весь голос. — Вряд ли! — отвечает мужчина. — Его придавило. И грудь и ноги! Мы даже пошевелить эту балку боимся. Тэхён запрокидывает голову. Ему впервые в жизни удается увидеть бетономешалку. Вблизи она кажется пугающей. При том, что внутри находится человек. — Он дышит? — Сокджин уже сбрасывает кофту, оставаясь в одной тонкой футболке, хотя здесь откровенно холодно. — Дышал минуту назад! — орет рабочий. — МЧС вызвали, сказали едут, но тут пробки на переезде, они застряли! Сделайте что-нибудь, он же задохнется там, его массой придавливает! Сокджин не тратит время на лишние вопросы. Он бросает на Тэхёна предельно ясный взгляд. В нем нет ни малейшего проблеска сомнении. Напротив, Сокджин уже давно настроился. Сегодня, в его смену, никто не умрет. И Тэхён, вопреки всему, чему его учили о технике безопасности, отвечает ему едва заметным кивком. Потому что прекрасно знает, что спорить с ним бесполезно. Пока Сокджин, цепляясь за скользкие выступы, начинает карабкаться вверх по искореженной лестнице, Тэхён уже вскрывает укладку. Не описать словами, как ему страшно. Не будь здесь пациента, и чужих взглядов, он, наверное, уже давно покрыл своего напарника с головы до ног матами. Но они здесь не одни. И в их помощи нуждается человек. — Тэхён, катетеры и «двадцатку»! — пытается перекричать шум Сокджин. — И держи жгуты наготове! Тэхён четырехается. Если балка шевельнется хоть на сантиметр, его напарник успевший стать почти другом, будет раздавлен вместе с рабочим. Ему придется отчитываться перед его родственниками, начальством, коллегами, а затем и самим собой. Руки тянутся за жгутом, и он снова пытается дышать. Ему страшно. Ведь, если с Сокджином что-нибудь случиться… Тэхён никогда себе этого не простит. Не сможет. Когда Сокджин, извернувшись, наполовину исчезает в узком, грязном жерле бетономешалки, Тэхён уже стоит на нижней ступени, протягивая ему вскрытые упаковки. Он старается не смотреть на нависающую балку. Его внимание сфокусировано только на ладони напарника, которая тянется за растворами. Внутри проходится волна безумного жара. Тэхён впервые чувствует прилив адреналина. В голове тем временем проносятся странные мысли. Ему, кажется, что они с Сокджином стали единым и целым. Возможно, они уже были единым и целым… — Как раз сейчас вертолетная бригада бы не помешала, — снова вставляет он свои пять копеек, а затем снова переходит к делу. — Мне, кажется, у него давление падает. Готовь больше физа. Пока Сокджин, извернувшись в узком пространстве между барабаном и стальной опорой, пытается нащупать вену на испачканной в бетоне руке пострадавшего, Тэхён готовит флакон и добавляет в него бикарбонат натрия, чтобы хоть как-то нейтрализовать грядущий ацидоз. — Я уже, — хмурится он, стряхивая капли раствора с иглы. Сокджин исключает пневмоторакс, прислушиваясь к прерывистому дыханию рабочего и снова просит Тэхёна приготовить жгуты. Если СДС окажется слишком сильным, конечности придется перетянуть еще до того, как балка сдвинется с места. Страшная, но необходимая мера, чтобы спасти жизнь ценой инвалидности. Тэхён подает Сокджину обезболивающее, предварительно проверив дозировку, и именно в этот момент, передавая шприц из рук в руки среди бетонной крошки, ловит себя на странной мысли. Они сработались. К их счастью, в скором времени прибывают спасатели. Тэхён не помнит, сколько мучительно долгих минут он стоял на коленях в пыли, удерживая систему, пока работали гидравлические распорки. Но когда пациента наконец вызволяют из стального плена и перекладывают на вакуумный матрас, он впервые за вечер делает полноценный вдох. Сокджин, кажется, тоже радуется. Искренне. Они грузят его в машину и после небольшого форсажа, передают пациента в противошоковую палату. Как только двери приемного покоя захлопываются, Тэхён наконец дает волю эмоциям. Он молча выходит на крыльцо, вдыхая холодный ночной воздух. Сокджин выходит следом, вытирая грязное лицо краем футболки, и как ни в чем не бывало тянется за коммуникатором. Он почти было протягивает его Тэхёну, когда встречается с его искренним гневом. — Ты хоть понимаешь, что ты отбитый на всю голову? — Тэхён оборачивается к нему так резко, что Сокджин замирает с открытым ртом. — Ты полез под многотонную балку, которая держалась на одном честном слове! — Ну мы же его вытащили… — начинает Сокджин своим обычным примирительным тоном, но Тэхён его перебивает. — А если бы она рухнула?! — голос его срывается. — Если бы тебя там раздавило вместе с ним? Ты подумал, как бы я это объяснял твоей матери? «Извините, ваш сын решил поиграть в супергероя в бетономешалке»? Это было тупо, Сокджин. Невероятно, профессионально неприемлемо и просто по-идиотски тупо, — он замолкает. Всего лишь на несколько секунд. — Мне совершенно не хочется тебя терять, — смягчается он. — И уж тем более я не собираюсь потом объясняться перед твоими родственниками, пытаясь оправдать твое безрассудство. Больше так не делай. Никогда. Сокджин медленно опускает руку с коммуникатором. Весь его боевой задор, который еще десять минут назад заставлял его лезть в самое пекло, мгновенно испаряется. Он делает шаг вперед, виновато потирая шею грязной ладонью. — Прости, я… Я просто не подумал, — он делает глубокий вдох. — Обещаю, больше я так тебя не подставлю. Тэхён смотрит на него еще несколько секунд, пытаясь понять, верить ему или нет. Гнев медленно испаряется. Ведь на Сокджина почти невозможно злиться. В глубине души, он надеется, что Сокджин действительно станет осторожнее. Но ему хватает одного только взгляда, чтобы понять, что этого… не случится. Ведь Сокджин просто не умеет иначе.

21

После нескольких ночных смен дневная кажется настоящим подарком, даже если впереди двенадцать часов неизвестности. Тэхён наспех принимает смену, проверяет укладку, сверяется с требованием, а затем идёт к машине, чтобы посмотреть запасы кислорода. Сегодня они с Сокджином отправляются на дежурство, которое обещает быть каким угодно, только не спокойным. Ведь все на дворе празднуют день независимости. Тэхёну ещё не доводилось работать в праздничные дни, но он догадывается, что в такие даты концентрация глупости и неудачных стечений обстоятельств на один квадратный километр возрастает в геометрической прогрессии. Он уже наслышался рассказов. От Сокджина. Например, чаще всего к ним обращаются подростки с обмороками, которые не ели вот уже трое суток. Пьяные мужчины, решившие доказать свою силу, и не менее пьяные женщины, не рассчитавшие высоту каблуков. Но самым мрачным пунктом всегда остаются травмы. Сокджин как-то буднично упоминал, что в прошлом году за одну такую смену он доставил в дежурную хирургию троих с ампутацией пальцев. По классике жанров, фейерверки не прощают пьяной смелости. Они всегда срабатывают на секунду быстрее, чем человек успевает отпустить фитиль. Тэхён кивает водителю, и снова возвращается на станцию. Он идет к процедурному кабинету, где неизменно обитает Сокджин, и ловит себя на мысли, что нужно как-нибудь обязательно выяснить, почему из всех помещений на подстанции напарник выбрал именно это. Сокджина почти всегда можно найти здесь. Куда реже его заносит в диспетчерскую, и ещё реже в комнату отдыха к остальным. При всей своей общительности и умении мгновенно находить общий язык с коллегами, он будто намеренно держится в стороне. Но эта дистанция парадоксальным образом не отталкивает. И совсем…не мешает его любить. Все всё равно к нему тянутся. Даже сам Тэхён. — Проверил машину? — не оборачиваясь, спрашивает Сокджин. Он узнает его шаги ещё в коридоре. Тэхён потягивается, чувствуя, как ноет спина после последнего ночного дежурства, и лениво опускается на край кушетки. — Угу, — отзывается он, прикрывая на мгновение глаза. — Не подашь учебник? Сокджин выдвигает верхний ящик стола и достает увесистый том, пухлый от обилия разноцветных стикеров и закладок. Это их общий проект. Сокджин, выжимая максимум из своих знаний, методично натаскивает Тэхёна к аттестации, чтобы тот не ударился лицом в грязь. Тэхён взамен учит его накладывать швы, как его научил это делать один профессор из отцовской клиники. В последнее время именно так они и проводят свободные минуты между вызовами. — Где мы там остановились? — спрашивает Сокджин, он всё ещё сидит к нему спиной, и, кажется… листает комиксы. — На паренхиматозных кровотечениях, — отзывается Тэхён, потирая переносицу. — И на том, почему на догоспитальном этапе мы почти бессильны, если повреждена селезенка или печень. Сокджин наконец оборачивается. Он откладывает журнал. — У нас, кажется, был жаркий спор на эту тему? Они встречаются взглядом. Тэхён выглядит не очень воодушевлённым. — Мы поругались, — сухо напоминает он, поправляя манжету формы. — Я бы сказал поспорили, — всё же настаивает на своём Сокджин, расплываясь в своей фирменной «невинной» улыбке. — Нет, мы именно поругались, — Тэхён остается непреклонным. — А потом ты в порыве праведного гнева оставил меня в приёмнике, и мне пришлось тащиться на станцию с Равилем на его раздолбанной «буханке». Сокджин издает короткий смешок, ничуть не смущенный этим обвинением. — Зато у тебя было время остыть и подумать над моими словами, — продолжает издеваться он. Не будь они так близки, Тэхён попросту бы его ударил. Но они близки. Даже больше, чем кажется на первый взгляд. Именно поэтому он терпеливо вздыхает и принимается искать страницу. А когда, наконец находит нужное место, испещренное его мелким, аккуратным почерком на полях, то разворачивает книгу к Сокджину, тыча пальцем в схему расположения крупных сосудов брюшной полости. — Итак, я до сих пор считаю, что если мы видим массивное кровотечение из глубокой раны, простая тактика «грузи и вези» — это смертный приговор. Пока мы будем стоять в пробках на переезде, вся кровь просто «вытечет» в брюшину. Тугая тампонада даст нам время. А клемма на сосуд в ране… — Клемма в ране на догоспитальном этапе? — даже не пытается дослушать его Сокджин. Они снова принимаются за старое. Завидев через открытый проем знакомую картину, размахивающего руками Тэхёна и невозмутимого, но упёртого Сокджина, проходящие мимо парамедики лишь закатывают глаза. Кто-то из них молча дотягивается до ручки и плотно закрывает дверь, изолируя себя от их споров. — Мальчик мой, ты сейчас говоришь как хирург операционной. Спустись на землю, в три часа ночи, в нашем убогом реанимобиле, куда ты там собрался совать свою клемму? — Я просто не хочу констатировать смерть по прибытии! — вспыхивает Тэхён. — Если я вижу фонтан, я должен его перекрыть! — Чем? Грязным зажимом из укладки, ковыряясь в луже крови на ощупь? — Сокджин начинает «разносить» его теорию по фактам, загибая пальцы. — Во-первых, ты не видишь, что зажимаешь. Вместе с артерией ты перекусишь нерв или протоки, и пациент останется инвалидом, если вообще выживет после твоего «героизма». Во-вторых, у нас есть хитрая подружка, и зовут её «инфекция». Ты занесешь туда столько дряни, что никакой цефтриаксон не спасет. И в-третьих, Тэхён… это не по протоколу. Есть разница. Если он умрет у тебя на столе в больнице — это ещё можно как-то отнести к статистике, но если он умрет от того, что ты полез зажимом в рану в машине скорой помощи, одной статистикой не отделаешься. Можешь ждать повестку в суд и это станет концом. Для нас обоих. Сокджин оказывается прав, но Тэхён по каким-то причинам всё ещё не может смириться. — И ты предлагаешь просто смотреть, как бледнеет пациент? — он захлопывает книгу с глухим стуком. — Просто капать физраствор в пустые вены и надеяться на чудо? — Я предлагаю его довезти до больницы. Чем быстрее, тем лучше, — отрезает Сокджин. — И тампонаду, ладно, черт с тобой, тугая тампонада допустима, если ты точно знаешь, куда пихаешь бинты. Но никакой полевой хирургии. Мы парамедики. Наша задача довезти его живым до больницы. Что с ним будет дальше уже нас не касается. Тэхён открывает рот, чтобы возразить, привести еще один аргумент из отцовской практики, но слова застревают в горле. — Значит, просто наблюдать? — уже без злости, с какой-то обреченностью спрашивает он. Сокджин вздыхает. — Значит, делать всё, что в наших силах, не делая при этом хуже. Помнишь наше правило? Тэхён отводит взгляд, но в конце концов неохотно кивает: — Primum non nocere. — Вот именно, — только и отвечает Сокджин. А затем снова принимается шарить по полочкам. — Покажешь ещё раз этот свой хитрый шов. Надеюсь, мне никогда не придется накладывать его в реальности, но… кто его знает?! Больше они не спорят. Сокджин достает из шкафа несколько упаковок нестерильного шовного материала, а Тэхён, спрыгнув с кушетки, снимает с полки учебный тренажер. Он берет иглодержатель, уверенно фиксирует иглу и склоняется над макетом. Тэхён делает это слишком аккуратно. Он вводит иглу глубоко в край раны, прошивает дно и выводит её на противоположной стороне, а затем возвращается назад, формируя п-образную петлю, которая должна плотно стянуть ткани и прижать поврежденный сосуд. Когда ряд швов оказывается завершен, края силиконового разреза смыкаются в одну четкую полоску. Сокджин молча кивает. В такие моменты он чувствует гордость за Тэхёна, хотя это слово не до конца описывает его состояние. Сейчас, когда они стали проводить вместе столько времени, их отношения давно вышли за рамки стандартной связи наставника и ученика. Тэхён стал для него кем-то гораздо более важным, чем просто стажером, за которым нужно приглядывать. И пусть об этом никто пока не догадывается, но Сокджину это нравится. Тэхён его человек. Он это чувствует каждой клеткой своего тела. Чуть позже, в качестве мелкой мести за то, что его оставили в приемнике, Тэхён обрызгивает всю процедурку мятным антисептиком. Он делает это с абсолютно спокойствием, хотя прекрасно знает, что для Сокджина это хуже любой пытки. И Сокджину, что трижды чихает от ненавистного запаха, приходится отсиживаться в машине. Ближе к десяти, они получают распоряжение выехать на дежурство. К тому времени на центральной площади уже собирается огромная толпа. Люди стоят плотными рядами вдоль ограждений, из колонок доносится громкая музыка, от которой начинает немного гудеть в голове. И лишь в нескольких местах по периметру стоят несколько полицейских машин. Только подумать… работать в такие дни, в окружении десятки тысяч людей, это совсем не то же самое, что выезжать на адрес по конкретному вызову. Здесь, на площади, они превращаются в самых что ни есть настоящих спасателей. Водитель паркует автомобиль в отведенном для медиков секторе. Сокджин открывает боковую дверь, чтобы в салон поступал воздух, и принимается проверять связь по рации. Тэхён тем временем смотрит на прохожих, для каждого из них этот день наполнен радостью. Что касается него самого, то впервые в жизни, день независимости, как и все последующие праздники теряет свою былую значимость. Он не испытывает прежней радости или желания оторваться, только думает о том, сколько сегодня пациентов им предстоит спасти. — По лицу вижу о чём-то плохом думаешь, — вдруг произносит Сокджин. — Скорее о масштабном, — Тэхён хмурится. — Пытаюсь предугадать, откуда прилетит первый вызов. Сокджин откладывает рацию в сторону и присаживается рядом, тоже глядя на площадь. Он выглядит спокойным, и это спокойствие немного передается Тэхёну. Музыка в колонках тем временем меняется и над площадью разносятся первые аккорды «American Pie». Водитель рядышком закуривает первую сигарету за смену. — Покушаем здесь? — спрашивает он, кивнув в сторону термоса. Сокджин пожимает плечами, соглашаясь. — Почему бы и нет, — отвечает он, рассматривая толпу подростков, и судя по всему, начинает о чём-то волноваться. Они сидят так еще какое-то время, погруженные в свои мысли. Над площадью нарастает звук, и когда песня доходит до припева, многотысячная толпа нестройным хором подхватывает слова: — Bye-bye, Miss American Pie… Впервые за всё время работы, Тэхён наконец чувствует себя умиротворенным, наверное, это так на него действует песня. Или люди. А может быть всё же Сокджин? Он точно не знает, и не хочет знать. Только слабо вздыхает. В конце этой недели его ожидает врачебный аудит. А это значит, ему снова придётся отчитываться перед начальством. В который раз. — Вертолетная бригада нам действительно бы не помешала, — принимается за старое Сокджин. — Особенно сегодня. Тэхён поворачивается к нему лицом. Если верить Сокджину, вертолётная бригада необходима им в любой день и в каждую свободную минуту. — Почему ты на ней так помешан? — решается спросить он. На самом деле у него, как и у всей станции, накопилось слишком много предположений. Сокджин продвигает идею с вертолётной бригадой с таким упорством, что этим вопросом задается каждый парамедик. И у всех свой ответ. Версии выдвигают самые разные. Одни уверены, что его подкупила компания-подрядчик, другие просто считают, что он малость поехал головой (иначе кто еще в здравом уме полезет в работающую бетономешалку ради спасения пострадавшего?). Сам же Тэхён тот ещё фантазер, поэтому предполагает, что когда-то Сокджин потерял кого-то близкого просто потому, что машина скорой помощи не успела проехать через пробки. — Если передумаешь и станешь врачом вертолетной бригады, я, так и быть, раскрою тебе свой секрет, — наконец отвечает он. Тэхён закатывает глаза, но внутри у него всё равно что-то откликается на этот тон. Сокджин уже трижды пытался «завербовать» его в свою еще не созданную бригаду, и порой казалось, что он ждет выпуска Тэхёна из университета даже больше, чем само начальство. — Просто признай, что без меня ты не сможешь, — парирует он. Сокджин пускает смешок. — Без тебя? — спрашивает он и его брови поднимаются вверх. — Конечно, не смогу. Ты у нас вон какой умный. Он спрыгивает с подножки и, подойдя к Тэхёну, бесцеремонно взлохмачивает его уложенные волосы. — А если серьезно, в вертолёте пространства будет ещё меньше, чем на скорой, так что мне нужен кто-то худой и компактный, чтобы не перегружать борт. Ты как глиста в скафандре, точно подходишь. Тэхён ловко уворачивается от его руки и с невозмутимым видом поправляет прическу. Он уже открывает рот, чтобы ответить очередной колкостью, но замирает. К ним, пошатываясь, подходит мужчина средних лет. Первый за сегодня пациент.

22

— Ты провел коникотомию, успел побывать в перестрелке, ДТП, на пожарах и черт знает где еще. Констатировал не больше десяти смертей, принял роды, и тебя всё равно не устраивает работа на скорой помощи? — уточняет Сокджин. Он лежит на носилках, закинув руки за голову. Даже успевает приподнять изголовье, как обычно делают для тяжелых пациентов. Глаза его бездумно смотрят в открытое окно. Там, в глубоком черном небе, медленно плывет яркая точка спутника. Тэхён же сидит на своем месте, сбоку от него, и тыкает в клавиши рабочего телефона. — Угу, — отрывисто бросает он, не прекращая печатать. Работа на скорой действительно ему не нравится. Здесь слишком много рутинных вызовов, бесконечная вереница пьяных драк, фальшивых сердечных приступов и заброшенных квартир, пропахших старостью и безнадегой. Тэхён чувствует, как деградирует с каждым таким выездом. Никакой перспективы роста. Да, он принял роды в грязном подъезде, и даже провел коникотомию, на которую у него не было абсолютно никакого права и, теперь вместо благодарности, вынужден торчать на врачебном аудите. Выслушивать нудные нотации комиссий и оправдываться за спасенную жизнь, будто он совершил преступление. Никакой благодарности в ответ. Но хуже всего так это то, что он снова подвел родителей. Вот уже второй раз. — Знаешь почему я решил стать парамедиком? — вдруг доносится голос Сокджина. Тэхён замирает. Пальцы зависают над телефоном, но он не поднимает взгляда. Меньше всего ему сейчас нужны чужие откровения. Он не знает, почему Джин стал парамедиком. И, честно говоря, знать не хочет. Ему хочется, чтобы эта смена поскорее закончилась, чтобы аудит прошел мимо, чтобы отец перестал смотреть на него как на разочарование. Но вместо того, чтобы ему отказать, он почему-то молчит… — У меня был младший брат, — продолжает Сокджин, не дожидаясь ответа. Он всё так же смотрит в окно, на тусклую точку спутника. — Родился, когда мне исполнилось одиннадцать. Недоношенный, на тридцать пятом сроке беременности, весь синюшный, как мама любит повторять. Врачи сказали, что вряд ли он выживет из-за порока сердца. Никто даже не надеялся. Кроме нас, разумеется. Вот уж мы с ним намучались. Ночами не спали по очереди, прислушивались к каждому вздоху: дышит или уже нет? Нужно было постоянно за ним следить. Родитель за тот год постарели на десять лет. Столько денег потратили на врачей. Нужно было всё больше и больше, лекарства становились дороже, а шансы на улучшение… — он замолчал. Всего на секунду, но Тэхёну этого достаточно, чтобы понять, какие это были тяжелые для них времена. — Близились к нулю, — между тем продолжил Сокджин. — И к лету следующего года он просто сдался. Умер на руках отца, в гостиной. Не дождался пересадки всего пару недель. В машине становится очень тихо. Тэхён даже не знает, что сказать. Привычное «сочувствую»? Но разве это будет к месту? Кто вообще придумал это слово? Ведь оно никак не меняет того, что произошло. Оно не возвращает людей и не отменяет факты. И тем не менее, ему нужно что-то сказать. Как-то его поддержать. Так делают люди, когда испытывают что-то сродни близости. — До сих пор помню, как нам тогда было плохо, — продолжает Сокджин. — После его смерти мы даже завтракать вместе перестали, не то, чтобы ужинать. Честно, я даже не знаю, как прошли те два года. Экзамены, кажется сдал как-то на отвали, записался в клуб, чтобы не возвращаться домой, летом мы всегда ехали в Чикаго, к родственникам. Да и там тоже, не особо говорили. Родители были на грани. Отец уже, кажется, присматривал квартиру, чтобы съехать. А потом… тем же летом в клинике кто-то оставил двухлетнего ребенка. Двухлетнего, представляешь? Как будто сам бог его к нам послал! Бабушка тогда первая сообразила, что это наш последний шанс не развалиться. Так в нашей жизни появился Чонгук. И всё изменилось. В один день. Больше никто никого не обвинял, никаких ссор во время завтрака. Всех как будто подменили. Мы пытались убедить себя, что Кейна никогда не было… или что Чонгук — это он и есть, только здоровый. А потом, когда у Чонгука случились первые фебрильные судороги на фоне лихорадки, нас будто кипятком ошпарило. Вся эта старая паника вернулась в десятикратном размере. Мама впала в какую-то маниакальную опеку, дрожала над каждым его вздохом, а папа наоборот отдалился. Наверное, боялся привязаться. Ну а я… решил для себя, что Чонгука я ни за что не потеряю. Даже, если костьми лягу, но сделаю всё, чтобы он прожил самую лучшую жизнь. Вместо Кейна… Тэхён не хотел об этом знать, но теперь это знание делает их ближе. Сокджин только что перестал быть для него просто «шутливым напарником» и стал человеком, у которого есть причина быть здесь. — И сколько ему сейчас? — негромко спрашивает парень. Сокджин усмехается. — Пятнадцать, — отзывается он. — Я тебя с ним скоро познакомлю, он часто сюда забегает. Джин делает глубокий вдох и резко хлопает ладонью по краю носилок. Ему, привыкшему к постоянному движению, лежать без дела на одном месте дается с трудом. Внезапно он задирает голову, и они с Тэхёном встречаются взглядами. — А ты? — спрашивает он, не отрываясь. — Ты здесь почему? Тэхён хмурится. Вопрос бьет под дых, и кажется ему слишком личным, хотя ответ на него до глупости простой. — Из-за семьи, — только и выдавливает он, а в горле тем временем появляется ком. Тэхён снова вспоминает мать, отца… и раз уж так вышло, то и старших брата с сестрой тоже. Все они закончили лучшие медицинские вузы мира, и все они сейчас работают в лучших клиниках страны, как впрочем пять поколении семьи. У них не было выбора, и у Тэхёна его тоже никогда не было. Такова участь династии врачей. Сокджин медленно опускает голову, снова уставляясь в потолок. Между ними виснет тишина, но её тут же нарушают чужие шаги снаружи. Это Эндрю и Крис топчутся у соседней машины. Они яростно спорят, пытаясь подогнать диагнозы в двух картах под нужные стандарты, потому что до смерти боятся лишних вопросов от начальства. Через минуту они садятся в машины, хлопают дверцами, и обе бригады одна за другой срываются с места. — Не то, чтобы мне не хотелось быть врачом, — вдруг откровенничает Тэхён, он и сам не знает почему. — Хотелось конечно. Просто, я не думал, что окажусь здесь… На скорой. С его уст это звучит почти как оскорбление, но Сокджин ничуть не обижается. — Спешу тебя разочаровать, Тэхён, ты здесь такой не единственный. У нас многие приходят на год или два. Отрабатывают практику, смотрят на весь этот трэш и сваливают в частные клиники. Дольше здесь задерживаются либо психи, либо те, кто по-другому уже не может. Я вот, собственно, из первых. С ума сошел, раз впахиваю сутками за такую мизерную зарплату. Тэхён невольно улыбается. Сокджин между тем продолжает. — Я не к тому, что пытаюсь тебя уговорить остаться. Но ты подумай об этом вот как: работа на скорой дана не каждому. Это своего рода привилегия. Мы видим людей в их самые дерьмовые моменты, когда им не до притворства. Принимаем роды в пробке, работаем безостановочно даже в метель, ищем пристанище для бездомных. Только на скорой ты увидишь жизнь такую, какая она есть. И если ты выживешь здесь, то выживешь где угодно. Тэхён выключает коммуникатор и откладывает его на полку. В тесной кабине на мгновение становится почти уютно. Ему даже хотелось бы остаться здесь… если бы не одно «но». Огромное, неоспоримое «но», которое перечеркивает всё его будущее. — Здесь я никогда не смогу оперировать, — только и выдавливает из себя он. — Мой максимум это коникотомия, за которую я расплачиваюсь объяснительными вот уже две недели. Ты знаешь, в клинике, в настоящей операционной, я мог бы сделать в сто раз больше. Сокджин резко отталкивается от носилок и принимает сидячую позу. — Есть кое-что получше клиники! — вылетает из его уст, и судя по его взгляду, он снова собирается завести ту же пластинку. — И что же? — скептично спрашивает Тэхён, прекрасно зная ответ. — Вертолетная бригада, — ожидаемо отвечает Сокджин. — Только представь себя в небе в тысячах футов над землей… По окончанию университета, ты сможешь стать врачом, — Тэхён ловит его взгляд. — Врачом вертолетной бригады. Единственным человеком, который решает, вернется этот человек на землю или нет, и этот драйв… Адреналин от которого кровь закипает в жилах, потому что в небе нет правил! Разве что, кроме одного конечно… спасти любой ценой! Объявляют ещё одну бригаду на вызов, кажется, двадцать первую. Тэхён смотрит на Сокджина как на безумного ученого. Он не вдохновлен. Ни на секунду. Напротив, всё это кажется ему наивной мечтой семилетнего ребенка, начитавшегося комиксов о супергероях. Не больше и не меньше. И тем не менее, с Сокджином никогда не можешь знать наверняка. — Только не говори, что ты всерьез веришь в это, — ровным тоном чеканит он. Пора уже отрезвить напарника. — Министерство никогда не пойдет на такие расходы, это просто невозможно. Ты сам прекрасно знаешь, что закупка и обслуживание одной такой единицы авиатехники стоит больше, чем годовой бюджет всей нашей подстанции. Они не могут позволить себе элементарные расходники, не говоря уже о вертолетах. Ты вообще помнишь, на каких развалюхах вы тут катались и сколько раз в неделю они глохли на вызовах, пока мой отец не пролоббировал обновление автопарка и не помог с финансированием? — Я не дурак, прекрасно знаю, в какой стране мы живем и как работает бюджет. Я даже не рассчитывал на министерство, просто… нашел крупную компанию. Они готовы стать спонсорами. Не то чтобы я им верил, не верю конечно… Но, если есть возможность осуществить мечту, так почему бы не постараться? Спорить с Сокджином бессмысленно. Тэхён это знает. — Ты уверен, что она заслуживает таких жертв? — спрашивает он, и между тем думает о том, какая же она глупая…эта его мечта. Сокджин собирается было отвечать, как его прерывает звук коммуникатора. У них новый вызов. Он протягивает руку на тумбу и хватает телефон в руки. — Вторая категория, семьдесят лет, одышка, — зачитывает он, а затем снова протягивает коммуникатор Тэхёну. — Ты уж подумай об этом. Быть врачом вертолетной бригады не каждому дано, а у тебя этот шанс есть… И раз уж мы об этом заговорили, то я тебе сильно завидую. Тэхён встречается с ним взглядом. Ему, скептично настроенному к таким новшествам, вдруг становится стыдно. Слова Сокджина, кажется, впервые достигают цели и он обязательно об этом подумает. Пусть даже совсем недолго.

23

Писать объяснительные оказывается намного тяжелее, чем заполнять карты. Тут слишком много формальностей, слишком много оправдании, которые на самом-то деле спасли человеку жизнь. Тэхён спас жизнь человека и может спасти ещё многих. У него выдающиеся способности, отличные баллы и самое что ни есть перспективное будущее. Так считают все кроме руководства скорой помощи. Им он не понравился с самого начала. Не нравится до сих пор… Ситуацию спасает только Гилберт, заменивший главного врача во время недельного отпуска. Он в который раз нервно поправляет галстук, и снова скользит взглядом по кабинету. Кажется, ему всё ещё не привычно. Не привычно быть начальником и исполнять его обязанности. — Итак, двадцать четвертого сентября, в ночную смену, вам поступил вызов первой категории, — повторяется женщина, и Тэхён тут же встречается с её голубыми глазами. Они холодят кожу. — Зачитываю повод к вызову: мужчина, ножевое ранение в область шеи, обильное кровотечение, асфиксия. Вы прибыли на место через семь минут. Но вместо того, чтобы проводить стандартную тампонаду и немедленную госпитализацию, вы, Тэхён, — она делает паузу, медленно перелистывая страницу дела, — решили поиграть в бога. Иначе это никак не назовешь, верно? На секунду повисает тишина. Тэхёну не нравится её тон, как и всё остальное, ведь ему здесь не место. Он спас жизнь своего пациента. — В рапорте Джина указано, что вы провели коникотомию прямо в подъезде жилого дома. Без должной стерильности, в условиях ограниченного пространства. Джин утверждает, что «счет шел на секунды», но по протоколу вы парамедик-стажер. У вас нет права на инвазивные манипуляции такого уровня сложности. Джин, как первый номер бригады, обязан был остановить вас, и я поверить не могу, что он… — она кривит губы в усмешке, — не сделал этого. Как так вышло? Тэхён чувствует, как в груди поднимается желчь. Он чувствует в горле ком и его снова бросает в воспоминания. С тех пор прошло столько времени, что хватило бы лихвой, чтобы забыть об этом. Но он не забыл и никогда не забудет. Тэхён всё помнит. Он помнит, как хрипел тот парень, вовсе не мужчина, как закатывались его глаза, и как стремительно отекала его гортань из-за гематомы. И этот запах крови, до тошноты противный, к нему никогда невозможно привыкнуть. А ещё панику. Тэхён впервые в жизни ощутил приступ паники. Впервые в жизни, он почувствовал приступ адреналина. Какой у него сладкий и одновременно горький привкус. Приходится всегда встречаться с его последствиями… Итак, ему задали вполне логичный вопрос. Как так вышло? Сокджин, кажется, пытался зажать артерию, но пациент дергался в агонии. Он уходил от них с каждой секундой. У них совсем не оставалось выбора. Нужно было резать. Сейчас или никогда. — Мы ждем ответа, — вкрадчиво продолжает женщина, — как именно вы, не имея диплома врача, решили, что имеете право вскрывать человеку горло? И почему, когда приехала реанимация, они обнаружили вас по локоть в крови, сидящим верхом на пациенте с самодельной трубкой в трахее? Тэхён наконец берет себя в руки. — Всё это я написал в своей объяснительной, — поясняет он, наконец поднимая взгляд. — У него не было просвета. Гематома сдавила трахею так, что интубация была невозможна и если бы я ждал, пока Сокджин освободит руки или пока приедет реанимация, мы бы везли в больницу труп. — Протокол не знает слова «если бы», — отрезает другой врач. — Протокол знает «можно» и «нельзя». Джин подставил себя, позволив вам это сделать, а вы подставили всю нашу подстанцию. Вы понимаете, что если бы вы промахнулись на миллиметр и задели сонную артерию, мы бы сейчас сидели не здесь, а в прокуратуре? Гилберт, до этого момента сидевший тише воды, вдруг громко кашлянул. — При всём уважении, все мы здесь врачи, а не юристы, и как соратники, должны проявить хотя бы каплю понимания. Вчера я внимательно изучил карту вызова реанимационной бригады, которая приехала на подмогу. И знаете, что там написано? Сатурация девяносто четыре, ритм стабильный, дыхательные пути проходимы. Да, Тэхён — стажер. Да, Сокджин нарушил иерархию, передав скальпель второму номеру, но если бы они не поменялись местами, пациент захлебнулся бы собственной кровью еще до того, как приехала реанимационная бригада. Безусловно, они нарушили протокол, но спасли жизнь… И я считаю, что это намного важнее чем… — Гилберт, вы оправдываете должностное преступление? — перебил его мужчина. Тэхён бросил на них взгляд. Гилберт, казалось, злился. — Я оправдываю здравый смысл! — повысил он тон. — Тэхён не «играл в бога». Он сделал единственное, что могло спасти парня и это сработало. Если мы начнем топить своих за то, что они возвращают людей с того света, завтра на вызов никто не выйдет! Все будут сидеть в машинах и ждать реанимацию! — Он нарушил протокол, — снова вмешалась женщина. — И понесёт за это административное наказание, потому что подобное самоуправство нужно пресекать в зародыше. Сегодня он на адреналине вскрывает горло в подъезде, а что мы получим завтра? Начнет вскрывать грудную клетку? Или начнет ампутировать конечности прямо в машине, потому что ему «показалось», что так быстрее? Если он хочет поиграть в полевого хирурга, бога ради. Пусть идет в клинику своего отца! Но здесь, в муниципальной службе скорой помощи, мы работаем по регламенту. Тэхён уловил на себе несколько пар глаз. Всё снова, неизбежно свелось к его семье. К его отцу. Горечь первых минут плавно сменилась злостью. Будто бы он хотел здесь работать! Ему всего-то были нужны дополнительные баллы. — Если вас пугает сама мысль об ампутации или вскрытии грудной клетки, то спешу разочаровать — это не те вещи, которыми я планирую «развлекаться» на досуге, — отчеканил он. — У меня высший академический балл в университете, и в качестве поощрения я уже как полгода допущен к ассистированию на операциях. И раз уж зашла речь, я пришел на скорую не за адреналином и не для того, чтобы «блеснуть знаниями». Мне нужна практика «в поле». Но если ваш регламент подразумевает, что я должен был стоять и смотреть, как умирает человек, просто потому что у меня в кармане еще нет лицензии врача, то мне действительно здесь не место, — он медленно закрыл свой блокнот и поднялся, не дожидаясь официального разрешения. — Можете выписывать любое взыскание. Если цена спасенной жизни — это административный штраф и выговор в личное дело, то я готов его оплатить, но в таком случае, вы потеряете потенциального врача вертолётной бригады, ведь как я слышал, на данный момент, никто не хочет испытывать своё счастье в новом проекте. Все разом оживились. Тэхён тоже. Он и сам не знает почему сказал это. Совсем не понимает, но тем не менее, брать слова назад не собирается. Только идёт вперед, и не оборачиваясь, выходит наружу. Дверь за ним закрывается с громким хлопком. Первая мысль, что проносится в его голове: «наверняка уволят»!

24

Сокджин рядом. И его присутствие каким-то образом успокаивает. Тэхён заходит в процедурку с самым хмурым выражением лица на свете, и видит перед собой такую же самую яркую улыбку. Он устало вздыхает и садится за стол, напротив окна, через которое слепит солнце, ведь на кушетке, предназначенной для пациентов, как всегда лежит его друг. — Как прошло? — бодро спрашивает он, будто бы не лишился премии на полгода. Тэхёну на самом деле очень стыдно. Стыдно смотреть ему в глаза, после случившегося. Ведь теперь ему кажется, что он для Сокджина не больше чем источник всех самых худших бед. — Отделался предупреждением, благодаря Гилберту, — отвечает он, а затем тянется к ящику и достает оттуда несколько учебников по хирургии. Нужно готовиться к экзамену. Больше они не говорят. Точнее, Сокджин делает ещё несколько попыток завязать разговор о каких-то бытовых мелочах, но все они разбиваются о глухую стену, выстроенную Тэхёном за несколько секунд. Вот всегда у него так. Стоит с кем-то сблизиться, стоит кому-то разгадать его и подобраться чуть ближе, как он тут же дает по тормозам. Это срабатывает на уровне инстинкта. Тэхён утыкается в раскрытую страницу, старательно вчитываясь в мелкий шрифт, хотя на самом деле не видит ни строчки. Ему до смерти хотелось бы, чтобы его поняли, и в тоже время, как бы странно это не прозвучало, он боится этого понимания. Ведь если кто-то узнает, что под маской безразличия скрывается обычный парень, который просто хочет, чтобы его похвалили, то он станет уязвимым. А Тэхён ненавидел быть уязвимым. И… раз уж так вышло, то легче быть «высокомерным выскочкой», чем признаться самому себе, что он безумно боится одиночества. Сокджин не упускает из виду его подвешенность. Он спрыгивает с кушетки, подходит к столу и бесцеремонно захлопывает учебник Тэхёна, придавив обложку ладонью. — Посмотри на меня, — требует он. Тэхён медленно поднимает голову. — Я работаю на этой подстанции семь лет. Знаешь, сколько раз я видел, как наши «соблюдают протокол» и смотрят, как умирает пациент? — спрашивает он. — Много. Слишком много. А знаешь, сколько раз я видел, как стажер делает чистую коникотомию в полумраке зассанного подъезда? Один раз. Благодаря тебе. Тэхён смотрит на широкую ладонь, всё еще лежащую на учебнике. Она кажется ему такой надежной. Нет, это Сокджин надежный. Он вдруг ощущает, как по всему телу растекается тепло. Сложно в это поверить, но бесящий напарник превращается в лучшего друга. Тэхёну хочется с ним дружить. Впервые в жизни он испытывает облегчение в обществе с кем-то. — Но врачебный аудит прав, это было не по протоколу и из-за меня ты лишился премии, — произносит он хмурясь. — И теперь тебе придется отчитываться Гилберту после каждого вызова… Сокджин только пожимает плечами. — Ну и фиг с этой премией, — ухмыляется он. — У меня есть кое-что получше. Тэхён приподнимает брови, он почти было раскрывает рот, чтобы спросить, но Сокджин и сам отвечает. — Нас ждут перемены. Через полгода здесь, на нашей подстанции будут работать вертолетные бригады. Самые первые в нашем квартале, представь себе?! Гилберт сказал, что после твоего заявления, нашлись ещё двое. Кажется, выпускники Колумбийского. Теперь это объясняет улыбку на лице Сокджина. Он, ожидаемо, радуется вертолётной бригаде. Его мечта вот-вот должна сбыться и Тэхён не может не радоваться вместе с ним, ведь друзья, кажется, должны делить все чувства вместе. Как говорится и в горе, и в радости. — Я до сих пор не могу поверить, что это свершилось, — между тем продолжает Сокджин. — С тебя выйдет отличный врач вертолетной бригады, поверь мне! — С тебя бы тоже вышел, — тут же отвечает Тэхён. Он ничуть не сомневается в правдивости в своих слов. — И если уж ездить с кем-то на вызова, то только с тобой. Диспетчер объявляет на вызов. Снаружи слышатся голоса. Это Рави мучает беднягу Оскара, наверное, снова снимает что-то для своего блога. Сокджин тут же закрывает дверь процедурного кабинета, а затем прислоняется к ней спиной. Тэхён поворачивается к нему лицом, и замечает, что тот больше не улыбается. В кабинете виснет мертвая тишина. Кажется, их ожидает серьезный разговор, и в глубине души Тэхён лихорадочно пытается угадать, о чем они будут говорить. О наказании? О его отце? Или Сокджин всё-таки передумал и решил, что такой проблемный напарник ему не нужен? Сокджин молчит долго, рассматривая носки своих поношенных кроссовок, а потом поднимает взгляд. — Об этом, — вздыхает он. — Тэхён, меня туда не берут. Тэхён замирает с учебником в руках. Он уверен, что ослышался. — В смысле «не берут»? Это же твой проект. Сокджин криво усмехается и отталкивается от двери, делая шаг вглубь кабинета. По нему видно, как сильно это его задевает. Видно, как сильно ему хотелось бы стать частью вертолетной бригады. — Вот так. Комиссия считает, что я «слишком предвзят». Слишком неуправляем. После той коникотомии в подъезде им нужен кто-то… более исполнительный на должности старшего фельдшера. Твой аудит стал для них последней каплей. Гилберт пытался оспорить это, но ему поставили ультиматум: либо проект запускается с новым кадром, либо не запускается вообще. Они встречаются взглядом. Тэхён даже не знает что сказать. Всё это кажется ему слишком несправедливым. Ведь идея с коникотомией принадлежала ему. Если бы он только не вмешался, и просто следовал протоколу, может быть… — Ты ни в чём не виноват, — обрывая его мысли, произносит Сокджин. — Даже не вздумай винить себя. Мы всё сделали правильно, ясно?! Тэхён ощущает ком в горле. Он чувствует как между ними появляется трещина. — Это несправедливо, — только и выдавливает он из себя, а затем смотрит в пол. Вот ещё не хватало, чтобы Сокджин увидел его слезы. — Если бы не ты, я не смог бы стать врачом вертолётной бригады. Без тебя, я не справлюсь! Меня загрызет совесть… В груди жжется. Он чувствует жар по всему тело. В этот раз это обида, смешивается со злостью. — Но без тебя, и твоего заявления, никто из врачей не осмелился бы пойти к нам. Ты знаешь, эта бригада — экспериментальный отдел. Это значит, что если кто-то облажается хотя бы раз, если уронит больного при погрузке или допустит ошибку в небе, где нет никого, кроме команды, их сотрут. Комиссия, которая сегодня тебя распинала, спит и видит, как этот проект прогорает. И те ребята из Колумбийского… Как бы мне не хотелось в этом признаваться, но они… не надежны. Когда начнется реальная жесть, когда вертолет будет болтать в грозу, а пациент решит выдать фибрилляцию прямо над центром города, они могут поплыть. Именно поэтому мне нужен кто-то, кто не побоится взять на себя ответственность за жизнь, когда протокол говорит «ждать». Ты уже сделал это один раз… и сможешь сделать ещё раз! Тэхён смотрит на Сокджина, и в голове проносится мысль о том, насколько всё это безумно. Шаткий проект, сомнительные спонсоры, риск вылететь из профессии с треском… Будь он прежним, даже не стал бы раздумывать и попросту отказал ему. Но с тех пор между ними столько всего случилось… — На меня даже родня столько надежд не возлагала, — всхлипывая, сквозь улыбку наконец отвечает он и Сокджин улыбается ему в ответ.

25

Иметь настоящего друга для Тэхёна равносильно выигрышу в лотерею. Найти друга на работе удача двойная, ведь, ты можешь годами работать с разными людьми, заполнять одни и те же карты и делить один салон машины, но так и не встретить того, кто станет твоей опорой. Тэхён никогда не признался бы в этом вслух, но Сокджин стал для него именно таким человеком. За три месяца совместной работы, они так крепко привыкли к друг другу, что почти не разлучались. Вместе шли на работу, вместе ездили на вызова, вместе обедали. Лишь однажды, Тэхён провел почти всю смену в кабинете начальства, и Сокджину, привыкшему к их замашкам, пришлось работать одному. И снова отказ от протокола ценой спасенной жизни, снова объяснительные, врачебный аудит, лишение премиальных в течении полугода. Разочарование родителей. У Тэхёна всё шло под откос. Ему казалось, что он делает что-то неправильно. Вдобавок ко всему близился выпускной. Всего через неделю Тэхён официально сможет называть себя врачом, а через три месяца врачом вертолетной бригады. Если бы не Сокджин, который ждал этого выпуска едва ли не больше самого Тэхёна, всё происходящее продолжало бы казаться сном. — Допустим, у нас пациентка на тридцать второй неделе беременности, у неё высокое давление, пусть будет диастолическое 170, а систолическое 120, — Сокджин жует сэндвич, и почти не сводит с Тэхёна испытующего взгляда. Рядом с ним сидит Оскар, он держит в руках кружку остывшего кофе, и тут же принимается искать подвох, хотя вопрос адресован совсем не ему. Тэхён заметив его задумчивость, слабо вздыхает. Его уже подташнивает от этих бесконечных вводных, которые Сокджин генерирует с пугающей скоростью. Он устал. Настолько, что уже давно забил на экзамены. А это на него ой как не похоже. Слева от них, во главе стола, сидит Шейн; стоит их взглядам встретиться, как на его губах появляется привычная насмешливая улыбка. Он явно наслаждается тем, как его друг «гоняет» своего подопечного. Сокджин между тем входит в азарт. — Она жалуется на дикую головную боль и шум в ушах, — он делает эффектную паузу. — И тут бац! Начинаются судороги. Всё, ты ничего больше не знаешь. Твои действия? Тэхён знает ответ ещё до того, как слышит конец задачи. И тем не менее, он молчит несколько секунд, просто чтобы немного помучить Сокджина ожиданием. За то, вместо него подключается Оскар. — Это преэклампсия, да? — выпаливает он, подаваясь вперед. — Эклампсия, — поправляет его Тэхён, даже не поворачивая головы. — Раз уже начались судороги, это эклампсия. Первым делом укладываем её на ровную поверхность, поворачиваем голову на бок, защищаем от травм. Дальше, восстановлением проходимость дыхательных путей и подключаем к кислороду. Сокджин одобрительно кивает, и судя по его лицу, он сильно им гордится. — Препарат выбора в данном случае будет магнезия, — между тем продолжает Тэхён. — Вводим болюсно четыре грамма, потом капельно. Контролируем давление, пульс и диурез. Дальше везем в стационар, желательно сразу в реанимацию перинатального центра. — И? — продолжает Сокджин. — И молимся, чтобы по дороге не начался повторный приступ, — отрезает Тэхён, наконец встречаясь с ним взглядом. — Всё? Я сдал? — Почти. Забыл уточнить дозировку бензодиазепинов при повторных судорогах. — Вводить бензодиазепины немного рискованно. — Не вводить их тоже рискованно. — И всё же я бы не стал так рисковать, насколько я помню, они угнетают дыхание. Для плода внутри неё это слишком опасно. Поэтому я бы лучше сначала повторил болюс магнезии на два грамма, а уже потом подумал о чем-то другом… Ты сам говорил: рrimum non nocere. На лице Сокджина расплывается торжествующая улыбка. Не сводя глаз с Тэхёна, он молча протягивает руку в сторону Шейна. Тот, закатив глаза и что-то бормоча под нос про «зубрил», нехотя вытаскивает из кармана купюру и хлопает ею по ладони друга. — А я тебе что говорил! — Сокджин победно трясет двадцаткой в воздухе. — Мой ученик. Тэхён лишь качает головой, глядя на их ребячество. Ему совсем не нравится чувствовать себя использованным, и тем не менее, он молчит. Ведь… Сокджину всегда всё можно…

26

У всех людей есть свойство преувеличивать значимость дат. Годовщина свадьбы, дни рождения, Рождество, первый выпускной после школы или получение диплома в университете, выход на пенсию… По сути, это такие же дни, состоящие из двадцати четырех часов. Все они, как и любые последующие, начинаются с восходом и заканчиваются закатом. Но люди упрямо наделяют эти отрезки времени смыслом, которого в них изначально нет и не было. Они строят вокруг них ожидания, планируют жизнь «до» и «после», верят, что на следующее утро после заветной даты проснутся какими-то другими, но… этого не случается. И они не меняются. Точно так же даже с дипломом в руках Тэхён не ощущает себя врачом. Ему страшно даже представить, что всего через три месяца он останется один на один с пациентом в тесной кабине вертолета, где не будет наставника, готового подсказать правильный ход. Не будет Сокджина. Где-то позади доносится синхронный грохот, это десятки студентов одновременно подбрасывают вверх свои конфедератки. Сотни черных пятен взлетают в небо, на мгновение закрывая взор на солнце, и этот сокровенный момент навсегда замирает в чьей-то памяти. Все вокруг кричат, смеются и плачут, но он, так и не разобравшийся в собственных мыслях, не может ощутить ни грусти от расставания с вузом, ни уместной радости. Ему нужно поговорить с родителями. Сказать, что он выбрал вертолетную бригаду. Экспериментальную, черт возьми, бригаду, где нет никаких гарантий, но за то есть риск и вечный адреналин. Они же сойдут с ума. Для них это будет выглядеть так, будто он выбросил семь лет учебы в помойку ради того, чтобы прыгать с вертолета в какой-нибудь кювет. Ведь, Тэхён для них всегда был послушным мальчиком. До всей этой историей с профессором Греем, он хорошо учился, никогда не ввязывался в драки и четко шел по намеченному пути. Полгода тому назад, он почти был уверен, что пойдет в «Медерик» или «Научный центр», где работала его мама, в крайнем случае в частную клинику отца. И это не говоря уже о том, сколько пригласительных он получил от заведующих отделении. Все они пророчили ему перспективное будущее. И Тэхён, старый Тэхён, который не встретил на своем пути Сокджина и не влюбился в свою профессию, наверное, даже не стал бы думать о вертолётной бригаде. И он так рад, что ему пришлось измениться. Ведь все эти крутые предложения из клиник казались ему теперь невыносимо пресными. Итак, сегодня у Тэхёна выпускной. И он выбрал небо. Он выбрал небо из-за Сокджина. Это Сокджин вытащил его из скорлупы, и показал что можно жить иначе. Что спасать кого-то на высоте, когда под тобой сотни метров, а в руках чья-то жизнь — это какая-то особая привилегия, до которой другим врачам из частных клиник никогда не добраться. И пусть он не совсем уверен в своем выборе, но Тэхён чувствует огромную благодарность. Он медленно оборачивается, высматривая в море лиц одно единственное, которое обещало быть здесь. Сокджин клялся, что придет. Он обещал, что будет стоять в первом ряду и позорить Тэхёна своими слишком громкими аплодисментами. Тэхён даже заранее заготовил гневную речь о том, что на подобных мероприятиях нужно вести себя сдержанно, но сейчас он отдал бы всё, чтобы услышать этот знакомый, оглушительный свист. Проходит минута, другая. Студенты начинают расходиться, обнимая родителей и позируя для селфи. Тэхён поправляет воротник пиджака и чувствует, как к горлу подкатывает ком. Он снова один. Никакого селфи не будет. Слишком дурацких поздравлений тоже. Он уже собирается развернуться и уйти к парковке, как вдруг над площадью, перекрывая гул голосов и музыку, раздается до боли знакомый голос. Такой громкий, что несколько выпускниц неподалеку вздрагивают. Тэхён резко вскидывает голову. Он чувствует как щиплются у него глаза, это наверное из-за сильного ветра. Нужно просто поморгать и тогда всё пройдет. — Я с вызова, — между тем говорит Сокджин, и действительно, на нем рабочая униформа. — Сегодня утром попросили кого-то подменить. Думал не успею. Тэхён замирает, чувствуя, как ком в горле мгновенно растворяется, уступая место какой-то детской, нелепой радости. — Я успел? Скажи, что успел, пожалуйста, — продолжает говорить Сокджин, а на лице у него сияет улыбка. — Не поверишь, именно сегодня, когда я один, попал вызов на ДТП. Двое пострадавших. Кое-как управился, и сразу сюда. Начальство хотело на вторую ходку отправить, но я сказал, что если не увижу твой диплом, то повешусь. Тэхён улыбается в ответ. Вкус победы и праздника он почему-то ощущает только сейчас. — А где мой подарок? — спрашивает он, заглядывая в его руки. Сокджин виновато лезет во внутренний карман, долго там копошится и наконец извлекает на свет… обычный стерильный бинт и маркер. — Слушай, я же говорю, вызов за вызовом, — оправдывается он, быстро разрывая упаковку. — Но я не мог прийти с пустыми руками к лучшему выпускнику этого года. Прежде чем Тэхён успевает возразить, Сокджин хватает его за руку и ловко обматывает бинт вокруг запястья Тэхёна, прямо поверх рукава дорогого пиджака. Пару секунд он сосредоточенно что-то пишет маркером. — Готово, — торжественно объявляет он. Тэхён подносит руку к глазам. На белой марле корявым, спешным почерком выведено: «Dr. Kim. Access to Heaven granted». И рядом пририсовано крошечное, кривое подобие вертолета. — Я ожидал чего-то большего, — заключает он. — Мог бы и покрасивее написать. Почерк вон какой корявый. — Иди ты, — возмущается Сокджин. — Неблагодарный. Вечером куплю самый огромный стейк, который найду в этом городе. А пока… Шум вокруг усиливается. Он оглядывается на толпу выпускников, которые всё еще делают фото на память, и внезапно притягивает Тэхёна к себе для селфи на старенький телефон с треснутым экраном. — Смотри в камеру! Тэхён смотрит в объектив, и даже не замечает, что впервые за долгое время, на фото отпечатывается его улыбка. — Пойдем отсюда, — тихо говорит он, первый раз за день чувствуя себя абсолютно спокойным. — С родителями не попрощаешься? — с некоторым недоумением спрашивает Сокджин. Тэхён только слабо пожимает плечами. — Они на работе, — привычно отвечает он.

27

Вечером того же дня, Сокджин понимает, что на самый огромный стейк в городе ему не хватит денег, поэтому вместе ресторана, он предлагает выбраться Тэхёну за город. К ним присоединяется Оскар, успевший стать частью коллектива, Рави, всё ещё помешанный на съемках для своего блога, задиристый Шейн, и весёлый, тучный Кэмерон, бывший водитель, который теперь переучивался на парамедика. Вряд ли их компанию можно было назвать обычной, напротив, все они казались Тэхёну слишком громкими, слишком активными… и пугающе живыми. Сам Тэхён с трудом мог назвать себя таким же активным, шумным, забавным и что вот ещё… живым? Ему, привыкшему к тишине и одиночеству, шутки Кэмерона порой казались чересчур дикими, а предложения Оскара помочь с палаткой излишне навязчивыми. Но тем не менее, впервые в своей жизни, он чувствовал себя на своем месте. — Короче, слушайте! — Оскар активно замахал руками, едва не сбив кепку с Рави. — У нас был пациент под сотку кило. На кардиограмме явный инфаркт. Пятнадцатый этаж. Спускаться вообще западло, мягких носилок как всегда под рукой не оказалось, кресло-каталка сломанная, ну, мы не гордые, затянули его на жесткий щит. Пристегнули всеми ремнями, чтоб не сполз по лестнице, и потом выясняется, что у них нет грузового лифта. Только пассажирский. А там пиздец, как мало места. Хорошо, если двое поместятся, но третьему точно кислорода не хватит, — Оскар сделал паузу, чтобы подавить подступившую истерику. — Короче, пока Шейн отвлекся на родственников, водитель быстро затолкал его в лифт. Хотя нет. Не в смысле «завез», а в смысле поставил! Вертикально, прикиньте? И тут ремень, который через грудь шел, съезжает прямо на кадык и начинает его душить. Дед синеет, мычит, глаза по пять копеек! Я смотрю на водителя, водитель на меня. Пытаемся ослабить ремень, а лифт, как назло, едет медленно, на каждом этаже подергивается. Дед на каждом рывке хрипит: «кхе-кхе», я пытаюсь пальцы под ремень засунуть, чтобы он точно не крякнул. Водитель, вообще начал его за штаны, вверх дергать. И тут лифт останавливается на восьмом этаже. Двери открываются, там стоит какая-то бабуля с мусорным мешком, а перед ней мы: один мужик привязан к доске и хрипит, второй его за штаны вверх тянет, а я вообще непонятно чем занят. Бабка перекрестилась и пошла пешком! Компания взорвалась хохотом. Сокджин так сильно запрокинул голову, что чуть не свалился со складного стула, а Шейн, сидевший до этого с серьезным видом, не выдержал и запустил в Оскара пустой банкой. — Подождите, это ещё не всё, — не унимается Оскар, из глаз у него текли слёзы, — в итоге двери на первом открываются, мы его быстро ставим плашмя, и дед такой делает глубокий вдох, а потом… потом выдает такую фразу: «я, конечно, хотел на небо, но не так же буквально!». Сокджин согнулся пополам, хлопая ладонью по плечу Тэхёна. — Шейн? — сквозь хохот выдавил он. — Шейн как ты мог такое упустить? Они же его чуть не убили! — Шейн пешком бежал с пятнадцатого! — тут же отвечает Оскар. — Спустился только через минуты две, весь красный, задыхался хуже того деда. Мы стоим смирно, щит на полу, всё по фэншую. А дед лежит, глаза закатил и синий. Шейн замирает, смотрит на него, потом на нас. И спрашивает, такой: «Он почему такой синий?! Мы его теряем?!». А водила наш, даже бровью не повел. Руки за спину сложил и так спокойно ответил: «Так это… Шейн, ты же сам сказал инфаркт миокарда, капиллярная недостаточность, всякое такое. Вот, на глазах наших и посинел. Хорошо, что мы в лифте его быстро спустили, а то бы прямо на десятом этаже и всё». А дед лежит, на нас смотрит, и сказать ничего не может. Кэмерон от смеха аж зашелся кашлем. Ветер внезапно усилился. Костер отозвался треском и разгорелся еще сильнее. Сокджин потянулся за банкой пива, щелкнув открывашкой. — Гилберта схватил бы инфаркт, — констатировал Тэхён, и все усмехнулись. — Ладно, лифт — это еще цветочки, — между тем сказал Сокджин. — У меня был случай, когда мы реально чуть человека не похитили. Три часа ночи, частный сектор. Приезжаем на инфаркт, у мужика на ЭКГ подъем во всю стенку, надо срочно госпитализировать. Я звоню водителю, чтобы он носилки принес. И иду обратно к пациенту, вену колоть. Проходит пять минут. Тишина. Десять минут. Тишина. Звоню на мобилу, не берет. Я уже начинаю психовать, прошу супругу больного выглянуть во двор. Она возвращается через минуту, глаза по пять копеек, водителя говорит не нашла. Наконец дозваниваюсь, — продолжает Сокджин. — Спрашиваю куда его унесло. А он чё-то там задыхается, чё-то делает и отвечает, что грузит моего пациента. Я вообще не пойму: что за фигня происходит… Пациент то передо мной лежит. Выбегаю на улицу, смотрю на противоположный дом, где калитка открыта. Потом выясняется, что этот кадр с просони ввалился в спальню к каким-то людям в три часа ночи, разбудил мужика и погрузил его на носилки. Послышался смех. Сокджин тоже улыбнулся. — Мужик спросонья вообще не отстрелил, что происходит. Видит, что скорая, носилки, вот врач стоит и орет, ну, в смысле водила в куртке. Он послушно лег, его запеленали и до машины докатили. Даже слова не сказал, просто лежал и моргал. Я подбежал, когда водитель уже задние двери захлопывать собрался. Кричу ему, что это не наш! Он смотрит на мужика, потом на меня, потом снова на мужика и спрашивает: «Слышь, а у тебя че, сердце не болит?». А тот ему в ответ: «Да нет… я вообще то на работу в шесть вставать собирался…». Дурдом какой-то. Честное слово. После этого я с ним больше никуда не ездил. — Это тот француз? — сквозь хохот спросил Кэмерон. — Нет, — ответил Сокджин, делая глоток. — Такера помнишь? — Конечно. Он часто такие фокусы выкидывает, — выходит из уст Кэмерона. — Я с ним полгода катался, — вставил Шейн, уже успокоившись. — Каждая смена как сюрприз. Никогда не знаешь, что этот придурок выкинет в следующий раз. То адрес перепутает, то решит, что он шумахер на проселочной дороге. — Наша работа сама по себе сюрприз, — констатирует Сокджин и тут же глубоко вздыхает, глядя на тлеющие угли. Все на мгновение замолкают. Каждый задумывается о чём-то своем. Тэхён делает глубокий вдох, и чувствует как грудь заполняет свежий воздух. Это как ни кстати сильно расслабляет. Ведь завтра его ждет тяжёлый разговор с семьей. Тэхён выбрал вертолётную бригаду. — А вот представьте, что будет, когда откроется вертолётная бригада?! — будто читая его мысли произносит Сокджин. И снова он за старое. Тэхён слабо улыбается, удивляясь их ментальной связи. Ведь даже в такой момент они оба умудряются думать только об одном. — Ой, да ладно тебе, Сокджин, — скептично отзывается Шейн. — Ты хоть представляешь, какой это будет геморрой в плане укладки? Рави, что всё это время возился со сломанной камерой, наконец подал голос. Впервые за вечер. — Я слышал, там даже дефы другие будут. Легкие, компактные, но, сука, капризные до ужаса. — Да бросьте вы ныть, — взбесился Сокджин. — Вы только представьте, никакой пробки на мосту, никаких «одаренных» водил, которые не пропускают сирену. Прямой подлет. Мы будем на месте через семь минут. С каретой это занимает около получаса. — Если метеоусловия позволят, — добавил Кэмерон. — А то будете сидеть на базе, смотреть на туман и ждать, когда диспетчер даст добро. А если не даст? — Да почему вы все такие пессимисты?! — Оскар аж подпрыгнул на месте, едва не пролив пиво. — Глядишь, если проект выстрелит, нам и зарплату наконец поднимут, и категорию пересчитают. Может, хоть ремонт на станции по-человечески доделают, а то у нас штукатурка в ординаторской на голову сыпется. Мы, блин, буквально в самом центре находимся, лицо города, и всякое такое, а всё финансирование уходит в «Медерик» и эти научные центры. Ненавижу их. Каждый раз, когда они проводят у нас лекции, вид у них такой важный, аж блевать тянет. — Гляжу, кого-то бомбить начало! — ухмыльнулся Сокджин, подбрасывая ветку в огонь. — А с кадрами уже определились? — поинтересовался Кэмерон, игнорируя тираду Оскара. — Кто в итоге в этой авиации летать будет? — Из наших в основной состав берут только Тэхёна, — ответил Сокджин, в тоне его прозвучала гордость. — Насчет остальных парамедиков не знаю, там еще отбор идет. А мне туда вход воспрещен. Тэхён почувствовал, как на него снова устремились взгляды. Они полны осуждения. Ещё бы. Он и сам себя осуждает. Ведь со стороны всё выглядит так, будто бы он пришёл на всё готовое. Это при том, что всё это время, на протяжении трёх месяцев работы, он только и делал, что поносил скорую. — Разве ты не в отцовскую клинику собирался? — уточнил Оскар. — Решил остаться здесь, — коротко ответил Тэхён. — Реально? — Рави отставил банку и подался вперед, заглядывая ему в лицо. — Типа, прямо реально? — Почему нет? — скептично произнес Тэхён, пожав плечами. Атмосфера заметно изменилась. Шейн сосредоточенно ковырял веткой угли, Кэмерон притих, а Сокджин, прищурившись, смотрел на огонь. — Да потому что это безумие, чувак! — между тем Оскар всплеснул руками. — В частной клинике тебя бы на руках носили! А здесь… — он усмехнулся. — Тебя будут дрючить за каждую хрень. Я уж молчу, что ты на годы забудешь про операционную. Ты же хирург по призванию. Какого черта? — Зато он спасет не одну и не две жизни там, где другие просто разведут руками, — вмешался Сокджин. — Чего вы все взъелись то? Человек хочет работать в медавиации, так пусть работает. Сами знаете, какой он упрямый. Если бы хотел в отцовскую клинику, пошёл был в отцовскую клинику. Наступила секундная тишина, прерываемая только треском поленьев. Кажется, пиво окончательно ударило в голову Рави. Он сидел поодаль от них, но было видно, как его руки со злостью запихивают свою камеру в рюкзак, дергая замок так, что тот едва не сломался. — А ты не думал, что с твоей стороны это слишком эгоистично? — вдруг спросил он, вскинув голову. Сокджин натянуто улыбнулся. — Поясни, — сухо бросил он. — Да что тут пояснять? Все же всё видят, — Рави выпрямился. — Тэхён отказал тебе трижды, прежде чем ты его дожал. Ни для кого не секрет, что он получил приглашение в «Медикер». Его ждало хорошее будущее. — Рави, завались, — негромко произнес Шейн, но тот уже не слышал. — До твоего нытья по поводу этой вертолётной бригады всё было понятно! — Рави перевел взгляд на Тэхёна, но обращался всё равно к Сокджину. — Мы могли бы работать себе спокойно, в своем темпе. Но теперь из-за твоих амбиций через три месяца на станцию ввалится куча штабных крыс и залетных врачей из центра. Они будут командовать нами, как захотят, перекроят все смены, заставят отчеты писать за каждый чих. И ради чего? Никто даже не удивится, если через полгода верхушка просто сольет деньги, «отмоет» бюджет и твою шарашкину контору прикроют к чертям, а нас просто вышвырнут на улицу. Ты об этом хоть раз подумал? Все замерли. Тэхён посмотрел на Сокджина. Ему не составило труда заметить на его лице злость. А ещё каплю вины в глазах. Сокджин чувствовал себя виноватым. И тем не менее, в следующую секунду одним ловким движением он смял банку пива и бросил её на землю. — «Работать спокойно», значит? — саркастично бросил он. — Ты под «спокойствием» имеешь в виду то, как ты на каждом втором вызове в машине в телефон втыкаешь, пока твой второй в одиночку пациента обслуживает? Или то, как ты в картах приписываешь симптомы, которых не было, просто чтобы побыстрее смену закрыть и пойти свой блог монтировать? — При чем тут мой блог?! — огрызнулся Рави, вскакивая. — При том, что тебе не «штабные крысы» мешают, Рави, а твоя лень. С новой экспертной группой ты уже не сможешь сказать: «ой, я не заметил» или «ой, я устал». — Эй, эй, полегче! — вклинился между ними Кэмерон. — Парни, тормозите. Оскар тоже вскочил, пытаясь ухватить Сокджина за локоть. — Тебе нужно остыть, — между тем сказал Кэмерон. — Рави просто накрутил себя, ты же знаешь, у него вечно паника из-за сокращений. Никто нас не уволит! — Хватит его жалеть! — крикнул Рави. — Со мной согласна вся наша станция, и только вы делаете вид, будто бы ничего не знаете. Сокджин использовал Тэхёна, чтобы одобрили его проект. Небось думал об этом с самого начала. — Заткнись, — выцедил Сокджин. — Что, правда глаза колет? — Рави уже не мог остановиться. — Ты гробишь его карьеру ради своей мечты о небе. Ты всегда поступал так, как тебе вздумается. Поднялся ветер. Костер снова вспыхнул и Тэхён, что всё это время не мог отвести от него взгляда, наконец, поднялся с места. — Ты так печешься о моей карьере, что я почти растроган, — произнёс он ровным тоном. — Отделение медавиации начнет работать через три месяца, но пока она не открылась давайте проясним одну вещь: я здесь не потому, что Сокджин меня «дожал» и уж точно не для того, чтобы стать его козырной картой. Он обвел взглядом всех присутствующих: Оскара, Шейна, взбешенного Рави и даже притихшего Кэмерона. — Я привык к тому, что люди видят во мне только сына Дэниеля или Николь. Все ждут от меня таких же успехов, но на самом деле в своей семье я самый заурядный. Родители никогда не считали меня талантливым. Я провалил поступление в Гарвард, потому что не набрал нужных баллов. В Калифорнийском университете я постоянно попадал в неприятности, и перед самым выпуском меня едва не отчислили. После учебы я должен был занять место в клинике отца, но он был настолько в ярости от моих выходок, что запретил мне там появляться. Для своей семьи я посредственность. И единственный человек, который разглядел во мне потенциал — это Сокджин. Никто не поддерживал меня так, как он. И никто не относился ко мне с такой добротой. Здесь я впервые почувствовал себя важным. Он не вынуждал меня идти в вертолетную бригаду. Я сам принял это решение и готов к любым последствиям, — Тэхён замолчал, глядя на притихшего Рави. — Поэтому, если ты боишься перемен, Рави, это нормально. Бойся. Но не смей выставлять мой выбор как результат чужих манипуляций. Это оскорбительно в первую очередь для меня. Он резко развернулся, подхватил свою куртку с бревна и, не оборачиваясь ушел в темноту. На поляне воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит костер. — Ни хрена себе «посредственность»… — первым подал голос Оскар, растерянно почесав затылок. — Если он посредственность, то кто тогда мы? Сокджин медленно поднял смятую банку пива, которую бросил в порыве злости, и, не глядя на остальных, последовал за Тэхёном. Он нашел его у машины. Побитого временем «Мустанга», который достался ему в наследство от дяди и был его единственной настоящей гордостью, не считая работы на скорой помощи. Тэхён стоял, привалившись спиной к капоту, в руках у него тлела сигарета. Сокджин замер на пару секунд, прежде чем подойти. Странно, но до этого момента он никогда не видел его курящим. — Не знал, что ты балуешься этой дрянью, — негромко произнес он, останавливаясь рядом и тоже опираясь на машину. Тэхён не вздрогнул. Он медленно выпустил дым через нос, глядя куда-то в сторону. — В универе научился, — отозвался он, голос его звучал непривычно хрипло. На минуту между ними повисла тишина. — То, что сказал Рави… — начал было Сокджин, но Тэхён перебил его, резко стряхнув пепел прямо на траву. — Сплошной бред, — отрезал он, даже не повернув головы. — Как ты и сказал, ему просто впадлу работать. Он из тех, кто привык плыть по течению и винить в своих неудачах других, — он сделал еще одну затяжку. — И я никогда не думал, что ты можешь испортить моё будущее, Сокджин. Я сам выбрал вертолётную бригаду. Ни ты, ни мой отец, ни кто-либо ещё не заставлял меня подписывать контракт. Это был мой выбор. И что бы с нами ни случилось там, наверху… за всё, включая свои ошибки, я буду нести ответственность сам. Сокджин улыбнулся. Казалось, ему полегчало. — Почему ты не рассказал мне о приглашении в «Медикер»? — спросил он, пиная какой-то камешек под ногами. — А это могло что-то изменить? — Тэхён вопросительно приподнял бровь. — Ну… по крайней мере, я бы от тебя отстал, — ответил Сокджин. — Нашел бы себе другого «мятного мальчика», не такого проблемного. — Вряд ли, — утрировал Тэхён. — Ты бы не отстал. Ты присосался ко мне как энцефалитный клещ. — Иди ты! Сокджин усмехнулся. Тэхён затушил окурок о подошву и наконец-то отлип от капота мустанга. Они не спеша пошли обратно. На том же месте, около костра, пьяные Оскар с Кэмероном доказывали Шейну, что вертолетная бригада — это почти как мстители, только вместо трико у них будут синие комбезы и вечный недосып. Рави тем временем ушёл в палатку, но все прекрасно знали, что завтра он притворится будто бы ничего не было. Такова уж его вспыльчивая натура. — Мир? — спросил Шейн, когда они сели по своим местам. — Мир, — ответил Сокджин. Ветер окончательно стих. На небе показались яркие звезды. Тэхён слабо выдохнул. Через три месяца, с началом работы медавиации будет трудно. Будет страшно, будет тошно и, скорее всего, он не раз пожалеет о своем выборе. Но сейчас, сидя здесь среди этих шумных, нелепых и до боли настоящих людей, он впервые почувствовал себя живым. Оказалось, что всё чего ему не хватало — это общения. Он нуждался в друзьях. И Сокджин стал одним из первых.