The Phenomenon

12

В медицине есть понятие «золотого часа». Считается, что если доставить пациента с тяжелой травмой на операционный стол в течение первых шестидесяти минут, его шансы выжить максимальны. При ДТП этот час начинает истекать в момент удара. При ножевом ранении в секунду, когда сталь касается кожи. При инфарктах и инсультах времени на раздумья нет вообще. Здесь работает простая биология: чем дольше кровь не поступает к органу, тем больше клеток умирает, а значит каждая минута простоя — это погибшие клетки мозга или омертвевшая сердечная мышца. В учебниках всё выглядит логично: вызов, доезд, стабилизация, госпитализация. Но учебники не пишут о том, что Нью-Йорк плевать хотел на твой «золотой час». Город подбрасывает тебе пробки в пять баллов, неработающие лифты в многоэтажках Бронкса и пациентов, которые до последнего тянут с вызовом, надеясь, что…«само пройдет». Самое паршивое, что «золотой час» бывает не только в скорой помощи или в больницах. В жизни тоже есть моменты, когда нужно успеть принять решение или сказать важные слова, пока не стало слишком поздно. Только в реальности нет мониторов, которые начали бы истошно пищать, предупреждая, что время на исходе. Чонгук понимает это на собственном опыте. После неудачного разговора в процедурной, его личный «золотой час», шанс всё исправить и доказать Тэхёну, что он чего-то стоит, стремительно сокращается… и это уже никак не исправить. Переодевшись в форму, он на секунду замирает, глядя на старую фотографию, приклеенную к внутренней стороне дверцы. Сокджин на снимке улыбается так, будто знает какой-то секрет, а Чонгук не может отделаться от мысли, что он облажался. По всем пунктам разом. С губ срывается тяжёлый вздох. — Ты случайно не уточнял, когда нам выдают зарплату? — раздаётся рядом голос Чимина, сопровождаемый звонким хлопком дверцы. Чонгук медленно закрывает свой шкафчик и поворачивается к нему лицом, чтобы убедиться, спрашивает ли его друг об этом на полном серьезе или нет. Разумеется, он не уточнял. Да и когда бы ему? Последние дни в голове Чонгука крутится только предстоящий суд и выговор Тэхёна, а не цифры на банковском счету. — Нет, Чимин, — отвечает он, а затем тут же нервно вскидывает плечами, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Тебе-то зачем знать? — Зарплата нужна всем, бро. Это же база. Как ты собираешься оплачивать счета и покупать еду, если не будешь знать, когда придут деньги? — хлопая его по плечам, невозмутимо отвечает Чимин. — Жизнь дорогая штука, когда ты работаешь в скорой. Особенно, если ты работаешь в скорой. Чонгук на мгновение замирает, переваривая услышанное. Ему хочется рассмеяться, но получается только кривая ухмылка. — Не всегда дорогая, когда твой отец министр, — бросает он, поправляя шнурки. — Министры долго на своих местах не задерживаются, знаешь ли. — Зная твоего отца… — Чонгук не договаривает, потому что дверь раздевалки с тяжелым скрипом распахивается, и внутрь входит Деннис Уитакер. Разговор мгновенно обрывается. В последний раз они пересекались на прошлых выходных, и с тех пор, как Деннис совершил ту идиотскую ошибку, перепутав антикоагулянты, он и вовсе перестал появляться на сменах. Чонгук невольно отводит взгляд, рассматривая свои ботинки. Ему до тошноты знакомо это состояние: когда ты входишь в комнату, и все вокруг внезапно находят свои дела невероятно важными, лишь бы не смотреть тебе в глаза. Деннис проходит мимо, даже не кивнув, и направляется к своему шкафчику в самом углу. — Давно не виделись, Уитакер, — невозмутимо бросает Чимин. И нет. Он не злорадствует. Просто пытается сохранить вежливость. Но для Уитакера, чувствующего себя загнанным в угол, эта вежливость звучит как издевка. Деннис замирает, так и не открыв шкафчик. Он медленно поворачивает голову и прожигает их взглядом. — Чего тебе, Пак? Хочешь со своей подружкой проверить, не освободилось ли место в основном составе? Или папочка-министр уже подыскал тебе теплое место? Деннис бьет наотмашь, пытаясь задеть Чимина, но парень даже не меняется в лице. Он лишь слегка приподнимает бровь, продолжая застегивать манжеты. — Просто поздоровался, Деннис. Мы всё-таки в одной лодке. Стажеры и все дела. — Да пошел ты со своей лодкой, — Уитакер с грохотом распахивает дверцу шкафчика. — И ты, Чон, не пялься. Я хотя бы не сделал свою пациентку инвалидом. В отличие от некоторых «гениев» медицины. Чонгук чувствует, как слова Денниса бьют под дых, вышибая остатки кислорода из легких. В раздевалке становится слишком тихо. — Слушай, ты, — Чимин делает шаг в сторону Уитакера, кажется, намереваясь его ударить. — Если ты решил, что твоя лажа с антикоагулянтами дает тебе право разевать рот на других… — Чимин, забей, — глухо перебивает его Чонгук. Он хватает друга за локоть, не давая разгореться скандалу. Чонгуку не нужна защита. Сейчас ему больше всего хочется просто исчезнуть, лишь бы не видеть этого торжествующего и одновременно жалкого взгляда Денниса. Тот стоит у своего шкафчика, тяжело дыша, и в его глазах на секунду мелькает сожаление. — Пошли, — Чонгук тянет Чимина к выходу, стараясь не смотреть в сторону Уитакера. — Нам пора на пересменку. — Он не имеет права так говорить, — бросает Чимин уже в дверях, все еще оборачиваясь на Денниса. — Он сказал правду, — отрезает Чонгук, выходя в коридор. — Пошли уже. Фиг с ним. Они привычно направляются проверять свои укладки. В кабинете сегодня пахнет спиртом, видимо, кто-то из ночной смены снова случайно разбил или пролил антисептический флакон. Чонгук заходит внутрь, и из-за гула перестает слышать ворчания Чимина. Пересменка всегда была самым шумным временем: одни парамедики, вымотанные и сонные, сдавали оборудование, а другие заступающие пытались быстро привести всё в готовность. — Здорово, парни, — бросает им Дэйв, парамедик из другой бригады, проходя мимо с пустым кислородным баллоном. — Привет, — в один голос отвечают Чонгук с Чимином. Вокруг центрального стола столпилось несколько человек, обсуждая тяжелый ночной вызов в Гарлеме, поэтому Чонгуку и Чимину приходится опуститься на корточки в углу перед раскрытой укладкой. Они механически пересчитывают ампулы в ампулярии, сверяясь с требованием, и проверяют целостность упаковок с бинтами. Пальцы Чонгука работают сами собой, следуя заученному алгоритму, пока мозг продолжает прокручивать сказанное в раздевалке. — Ты же понимаешь, что он это не в серьез? — пытается утешить его Чимин. — Конечно, — не оборачиваясь, отвечает Чонгук. Он достает кардиограф, проверяя заряд, и пытается сменить тему. — Так зачем тебе зарплата? Чимин откладывает шприцы. — На самом деле, я обещал отцу, что проживу этот месяц исключительно на то, что заработаю сам, — пожимает плечами Пак. Чонгук тут же встречается с ним взглядом. Он невольно пытается отыскать в его лице хоть малейший намек на шутку, потому что заявление друга кажется ему абсурдным. Чимин, который носит часы стоимостью в половину этого отделения и чей отец может одним звонком изменить бюджет здравоохранения целого штата, вдруг решил поиграть в «обычного смертного». С чего бы вдруг? — Ты точно тот Чимин, которого я знаю? — усмехается он. — Тот самый, просто в режиме жесткой экономии, — Чимин кривит губы в подобии улыбки и принимается заталкивать упаковки физраствора в боковой карман укладки. — Вчера я полчаса стоял в супермаркете и выбирал между обычным молоком и безлактозным. Оказалось, что разница в два доллара — это серьезный повод задуматься. Чонгук смотрит на друга, и на мгновение его собственные проблемы отступают на второй план. Он представляет Чимина привыкшего к ужинам в ресторанах верхнего ист-сайда, выбирающим молоко по акции, и это представление кажется ему невозможным. Про себя Чонгук даже не сомневается, что Чимин облажается. Рано или поздно привычка к комфорту возьмет верх, и он вернется к своей платиновой карте. Но вслух Чонгук этого, конечно, не скажет. Задевать друга сейчас, последнее, чего ему хочется. — И на чем ты остановился? — спрашивает он, возвращаясь к проверке кардиографа. — На воде из-под крана, — вздыхает Чимин. — Она бесплатная. — Не хочу тебя расстраивать, «бро», но существует такая вещь, как коммуналка, — усмехается Чонгук, закрывая сумку кардиографа. — И счета за твою «бесплатную» воду приходят ежемесячно. Так что, если не хочешь к концу недели перейти на дождевую, советую пересчитать бюджет. — Да пошел ты, — беззлобно отвечает Чимин, он всё ещё не сверился по количеству ампул. Чонгук коротко хлопает его по плечу и, понимая, что больше не может ждать, поднимается с корточек. — Ладно, я пойду машину проверять, — бросает он. Чимин в ответ только кивает, погружаясь в проверку остатков медикаментов, и Чонгук привычным движением возвращает укладку на место. Он делает глубокий вдох, пытаясь настроиться на работу, и толкает дверь в коридор. Но стоит ему выйти, как сердце пропускает болезненный удар: прямо навстречу ему, не сбавляя темпа, движется Тэхён. На нем всё тот же темно-красный комбинезон вертолетной бригады, в руках планшет. Он выглядит как обычно. Безупречно собранно, если быть точнее. Чонгук на секунду сильнее сжимает края кофты, готовясь кивнуть или выдавить хоть какое-то приветствие, но голос подводит, застревая в горле комом. Ким запретил ему с ним говорить. Они расходятся в узком пространстве, едва не задевая друг друга плечами. Тэхён проходит мимо, даже не шевельнув бровью, будто и не заметил его. Чонгук, так и не издав ни звука, просто идёт дальше, глядя в пол. Между ними не происходит ничего: ни кивка, ни слова, ни жеста. Словно они никогда не работали в одной паре и не было того нелепого разговора в процедурном кабинете. Чонгук сворачивает к боксам, чувствуя, как внутри всё болезненно ноет, но раскиснуть себе не позволяет. Он коротко кивает Михаилу, который затягивается сигаретой у выезда, и рывком распахивает задние двери «форда». В салоне тоже пахнет дезинфицирующим раствором. Чонгук запрыгивает внутрь и первым делом тянется к манометрам основной разводки. Он до упора вертит вентиль кислородного баллона: стрелка с коротким рывком замирает на десяти мегапаскалях, что означает его наполненность. У второго, резервного, выходит шестерка. Жить можно, на пару вызовов с тяжелой одышкой хватит, но в голове он делает пометку, что после этого нужно бы заправиться при первой возможности. Дальше по списку Сокджина, Чонгук щелкает тумблером монитора-дефибриллятора. Тот приветственно пищит, проходя самотестирование. И чтобы не тратить времени впустую, парень приступает к проверке электродов и наличие геля. Затем пересчитывает складные шины в боковом отсеке. По его наблюдениям, они вечно «уезжают» вместе с травмированными пациентами в приемный покой, и парамедики ночной смены часто теряют их в травмпункте. Следом он лезет в фиолетовый кейс акушерской укладки: зажимы для пуповины на месте, стерильные простыни не вскрыты. Запасной окситоцин спрятан. Снаружи из динамиков доносится голос диспетчера. Из списка озвученных бригад их не упоминают, а значит, у него есть еще несколько минут тишины. Чонгук бессильно опускается в кресло. Не думать о Тэхёне на самом деле не получается. Всё очень плохо. В тот день он вывалил на него всё, что копилось в нём годами: и свою фанатичную преданность, и Сокджина, и обвинения в том, что Тэхён превратился в ледяную глыбу. Чонгук наговорил ему столько глупостей, сколько не позволял себе за всю жизнь. Он вскрыл чужие раны, к которым даже было запрещено прикасаться, и теперь должен был за это извиниться. Но как извиняться перед человеком, запретившим с собой говорить? Чонгук смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Извинения в его голове звучат то жалко, то чересчур пафосно, и он понимает, чего хочет Тэхён на самом деле. Уж точно не этого. Он хочет его отсутствия в своей жизни. Отсутствия, которое Чонгук дать ему не может. Ведь в самом то деле, он слишком долго шел к этой цели, слишком многим пожертвовал, чтобы теперь просто уйти с работы, лишь бы не мозолить глаза человеку, ставшему его кумиром. В горле встает горький ком. От тяжелых мыслей отвлекает резкое появление напарников. Рид и Михаил вваливаются в кабину практически одновременно, занимая свои места спереди. Чонгук невольно вскидывает голову, провожая их взглядом, и замирает. На улице октябрь. Да, неделю назад Нью-Йорк внезапно припорошило первым снегом, но он растаял за считанные часы. А вчера и вовсе потеплело до пятнадцати градусов и сегодня город вовсю наслаждался запоздалым «бабьим летом». Но Рид и Михаил переодевшись в зимнюю спецовку, выглядят так, будто собрались в экспедицию на северный полюс. — Нас уже объявили? — теряется Чонгук. Неужели он так глубоко ушел в мысли о Тэхёне, что прослушал диспетчера? — Расслабься, ещё не вызывали, — Рид хохочет, поудобнее устраиваясь в кресле, отчего его куртка снова громко шурухает. — Сегодня у нас особый случай. Едем на каток, будем дежурить на хоккее. Чонгук снова растерянно переводит взгляд с их утепленных плеч на свои руки. На их фоне он в своей легкой форменной кофте кажется почти раздетым. — На стадион? Поэтому вы в зимнем? — Тебе бы тоже укутаться, — кивает Михаил, натягивая перчатки. — Там сегодня какой-то важный матч, велено быть вовремя, без опозданий. — Он прав, сходи-ка быстро к шкафчикам и поищи себе куртку, — добавляет Рид. — Или хотя бы термобелье, если есть. Возле борта тянет так, что через сорок минут перестанешь пальцы чувствовать. А нам еще, не дай бог, капельницы ставить или шины накладывать. — У меня в рюкзаке есть толстовка, — бормочет Чонгук. — Вот и надень, — отрезает Михаил. — И носки шерстяные поищи. Давай, одна нога здесь, другая там, пока у нас дежурство не скомуниздили. — Я то думал почему вы сегодня такие шустрые? — не выдерживает Чонгук. — Обычно вас не дождешься. — Так билеты на этот матч стоят как моя почка! — Рид расплывается в довольной улыбке. — А нам платят за то, что мы будем сидеть в первом ряду у борта. Грех опаздывать на такое шоу. Иди уже! Не дай бог, у нас отберут это дежурство, я тебя с говном съем. Чонгук только улыбается и, путаясь в собственных ногах, выскакивает из машины. Перспектива окоченеть у ледового борта пугает меньше, чем возможность снова оказаться под пристальным взглядом Кима. Он почти бегом пересекает бокс, врывается в раздевалку и тянет на себя дверцу персонального шкафчика. Чонгук лихорадочно стягивает легкую кофту, оставаясь в одной футболке, и так же быстро натягивает толстовку, следом форменную куртку. Не забыв про укладку и кардиограф, он галопом мчится в сторону склада, где Чимин, зарывшись в ампулы, всё еще уныло пересчитывает остатки. При виде запыхавшегося друга, укутанного в тяжелую куртку поверх толстовки, Пак скептично изгибает бровь и выразительно смотрит на залитое солнцем окно. — Ты в курсе, что на улице вообще-то лето? — Чимин крутит в пальцах упаковку адреналина. — Мы едем на хоккей в «Гарден», — Чонгук так и расплывается в довольной улыбке, поправляя съехавшую лямку кардиографа. Чимин замерает. Ручка, которой он отмечает позиции в списке, на мгновение зависает в воздухе. — В смысле на хоккей? Дежурство на матче? — переспрашивает Пак. — Там же сегодня финал лиги. — Именно. — Билеты по полторы тысячи баксов… — В точку подметил. Чимин тут же с грохотом захлопывает свою укладку. — Так нечестно! — выпаливает он, срываясь с места. — С какого перепугу вы? Мы на той смене на трех ножевых корячились и сопли вытирали пьяницам, пока Рид в столовой анекдоты травил! Чонгук только насмешливо пожимает плечами, и вдруг замечает в глазах друга нездоровый блеск. Обычно, это означает что Чимин без боя не сдастся. — Даже не думай. Ты не посмеешь, — предостерегающе начинает Чонгук. Но Чимин, не слушая, на ходу толкает его в бок, едва не сбивая с ног, и на всех парах несется в сторону диспетчерской. — Э-э-эн! А-а-алекс! — истошно вопит он на весь коридор. — Пересмотрите дежурство! Понимая, что сейчас начнется грандиозный скандал и всё может измениться, Чонгук решает не испытывать судьбу. Он подхватывает кардиограф и, не оборачиваясь, дает дёру в сторону гаража. Ему нужно оказаться в машине и заставить Михаила нажать на газ раньше, чем Чимин договорится с диспетчерами. Он вылетает в бокс, тяжело дыша, и едва не влетает спиной в ещё одного стажера. Самого старшего среди них, который как раз выходит из аптеки с бутылками физраствора. Тот лишь недовольно хмурится, но Чонгук, не тратя времени на объяснения, извиняется одним коротким кивком и как можно быстрее запрыгивает в машину. — Советую давить на газ, — выдыхает он, на ходу втискиваясь в кресло и пытаясь унять подпрыгивающее сердце. — Понял тебя, малой, — улыбаясь отвечает Михаил. — Уходим в отрыв. Двигатель взрывается рокотом, и «форд» резко дергается с места, вылетая из бокса под визг шин. Чонгук успевает заметить в боковое окно, как на порог подстанции выбегает красный от возмущения Чимин, что-то крича им вслед, но его голос мгновенно тонет в гуле машины. Чонгук с облегчением откидывается на спинку сиденья, чувствуя, как адреналин после «побега» медленно спадает. Первую половину смены, которая длится около четырех с половиной часов, они проводят в спортивном комплексе. Как и обещал Рид, они сидят в первом ряду прямо у льда. Уже через тридцать минут он перестает чувствовать кончики пальцев, а «пятая точка» на пластиковом сиденье превращается в кусок льда. Михаил, который, кажется, знает здесь каждую собаку, периодически исчезает и возвращается с картонными стаканами горячего кофе, «одолженного» у знакомых охранников или техников. Это помогает им согреться. Пока Рид и Михаил увлеченно спорят, кто из игроков первым полезет в драку, и делают ставки, Чонгук ловит себя на странной мысли, что он впервые по-настоящему наслаждается работой. В этот момент ему остро, до боли в груди, хочется встретиться с Сокджином, хочется рассказать брату, что их профессия может быть не только тяжелой, но и захватывающей. Что быть здесь, видеть всё своими глазами и работать в окружении надежных людей — это именно то, ради чего стоило бороться. Но больше всего ему хочется признаться, какое сильное чувство гордости он испытывает, когда понимает, что может быть кому-то полезным. Быть кому-то полезным… Наверное, это такой комплекс из раннего детства. Потому что ощущение собственной нужности дает ему ту опору, которой так долго ему не хватало, и заставляет верить, что он наконец-то находится на своем месте. Но к сожалению, быть полезным пока выходит не так часто и не так хорошо, как ему хотелось бы. Чонгук до сих пор корит себя за случай с Элизабет Уокер. Но с тех пор проходит столько дней, что он успевает придумать для себя новое кредо:

«Одна потерянная жизнь против сотен спасенных».

Чонгук готов на всё, лишь бы заглушить в себе эту вину. Это становится его личной целью на ближайшие пять, а то и десять лет, чтобы наконец обрести покой и доказать самому себе, а может и Киму, что он достоин этой формы. Когда шайба влетает в ворота, Рид вскакивает с места и радостно хлопает Чонгука по плечу, вырывая его из раздумий. Чонгук улыбается ему в ответ, твердо понимая, что не сдастся. И никто не посмеет его остановить. Ни суд, ни осуждающие взгляды коллег. Ни сам Тэхён.

13

Половина первого ночи. После восьми часов на морозе ноги почти не слушаются. При каждом шаге Чонгук чувствует тупую боль в коленных суставах. Сейчас он готов отдать всё на свете, лишь бы просто сесть и вытянуть их на пару минут. Они заходят в холл одного из небоскребов Манхэттена. Рид уверенно подходит к лифту и жмет на кнопку вызова, но ничего не происходит. Ни через секунду, ни через минуту. — Вот сука, — выплевывает он, еще несколько раз с силой ударяя по кнопке. — В этих элитных скворечниках лифты дохнут чаще, чем бездомные на улице. Чонгук машинально переводит взгляд на лестничную клетку. Мысль о том, что после ледяной арены и затекших ног ему придется тащить тяжелую укладку и кардиограф вверх по ступеням, кажется сейчас невыносимой. — Только не говорите, что нам на сороковой этаж, — тихо произносит парень. — Тридцать второй, если это тебя как-то утешит, — бросает Рид. Он молча забирает у него тяжелый кардиограф, оставляя парню только основную укладку. Они толкают тяжелую дверь и начинают подъем. Уже на четвертом этаже Чонгук перестает чувствовать ступни, а на десятом Рид, который до этого пытался что-то ворчать про «зажравшихся жильцов», замолкает. Оба смотрят вверх, в бесконечный пролет лестницы, понимая, что впереди еще больше двадцати этажей. — А если понадобится спускать на носилках? — истерично улыбаясь спрашивает Чонгук. Рид опирается ладонями о колени, пытаясь выровнять дыхание. Он поднимает на Чонгука тяжелый взгляд, в котором нет ни капли веселья. — Прикуси язык, пацан, — предупреждает он. — Если нам придется тащить кого-то вниз на руках, я официально разрешаю тебе меня пристрелить, — он выпрямляется, кряхтя от боли в пояснице, и снова берется за ручку кардиографа. — Пошли. На пятнадцатом сделаем еще одну остановку. Чонгук отмечает про себя, что до пятнадцатого он не доживет и тем не менее, он идет дальше. На каждом лестничном пролете он заставляет себя не смотреть вверх, чтобы не видеть, сколько еще этажей осталось впереди. Когда они наконец доползают до пятнадцатого, Рид просто приваливается плечом к стене и закрывает глаза. Он тяжело дышит, и Чонгук видит, как у мужчины вздулись вены на шее. Сам Чонгук опускается на корточки, потому что стоять ровно больше нет сил. — Живой? — хрипит Рид, не открывая глаз. — Вроде того, — выдавливает Чонгук. На секунду между ними повисает тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Затем Рид неторопливо выпрямляется, вытирая со лба пот. — Хочешь, я замолвлю за тебя словечко перед Кимом? — вдруг спрашивает он, глядя на парня. Чонгук на мгновение теряется, не зная, как реагировать на такое предложение. Заметив его заминку, Рид усмехается и продолжает, уже переставляя ноги на следующий пролет: — Я ведь не был знаком с твоим старшим братом лично. По правде говоря, это только между нами, я всю жизнь провел в каком-то захолустье в Кентукки, но всегда мечтал работать именно здесь, в Нью-Йорке. Я подавал заявку трижды, парень. И трижды мне прилетал отказ, — он поднял кардиограф и двинулся вверх по ступеням. — Наверное, комиссия посчитала, что деревенщина вроде меня тут не приживется. Не знаю. Чонгук идет следом. Мышцы ног заливаются огнём. — И вот, когда я уже забил и решил, что так и буду до пенсии возить фермеров с грыжей, меня взяли. В последний момент. Оказалось, что освободилось место и им срочно понадобился парамедик. Любой. Вот они и дали мне шанс, — Рид остановился на лестничной площадке и обернулся. — О том, что это место принадлежало твоему брату, я узнал уже после перевода. Выходит, я здесь только потому, что его не стало. Чонгук замирает на ступеньке. В груди становится тесно: то ли от быстрого подъема, то ли от того, что довелось ему услышать. Он сглатывает ком в горле, глядя на Рида, который всё еще ждет какой-то реакции, неловко переминаясь с ноги на ногу с тяжелым кардиографом в руках. — Вы поэтому меня к себе взяли? — наконец осмеливается он спросить. — Из-за моего брата? — Сначала да, — прямо отвечает Рид, не пытаясь смягчить правду. — Ким просил присмотреть за тобой, и я подумал: «Ладно, отдам долг памяти парню, уступившему мне свое место», — он делает шаг к следующей ступеньке, но останавливается и оборачивается через плечо. — А ты вон какой смышлёный оказался. Уколы ставить умеешь. Шины хорошо накладываешь. За порядком следишь. Мне ещё ни разу такие трудолюбивые стажеры не попадались. Чонгук отмечает про себя, что этому он научился до выпуска. — А есть те кто не умеет? — саркастично спрашивает он, пытаясь шуткой скрыть то, как сильно его задели слова о «долге». — А как же без них? — усмехается Рид. — Приходят все такие важные, ждут не дождутся, пока их не выпустят на линию, а как увидят реальное месиво, так сразу в кусты. Но это не страшно, мы то всему научим. Главное, чтобы желание было, — продолжает Рид. Они почти достигают двадцатого этажа. — И у тебя оно есть. Я это чувствую. Все почувствовали. Чонгук на секунду замирает. Воздух на двадцать первом кажется суше, и он чувствует, как футболка под курткой окончательно прилипает к спине, а легкие горят при каждом вдохе. Но слава Рида каким-то образом только внушают ему безразмерную силу. Чонгук понимает, что если такой скептик, как он, готов пойти за него просить перед Тэхёном, значит, он всё делает правильно. Усталость никуда не девается, но в мышцах появляется странная легкость, позволяющая игнорировать боль в коленях. — Рид… — тихо произносит он, глядя на широкую спину мужчины. — Я рад, что это место досталось именно вам… Рид на секунду сбивается с шага. Он не оборачивается, но Чонгук чувствует, как тот напрягается. — Ну ты и выдал, малой, — спустя пару ступенек произносит он. На тридцать втором этаже их встречает женщина в помятой ночной сорочке. Она нервно заламывает пальцы и, не говоря ни слова, жестом приглашает их внутрь, провожая вглубь квартиры. В спальне женщина резко щелкает выключателем, и яркий свет бьет по глазам, заставляя Чонгука на секунду зажмуриться. Пока Рид, прислонившись к дверному косяку, пытается незаметно усмирить одышку и вытереть пот с лица, Чонгук на автомате проходит к кровати. На шелковых простынях, скорчившись в позе эмбриона, лежит мужчина средних лет. Он стонет, прижимая ладони к правой стороне живота. Разговор в лестничном проеме быстро вытесняется вызовом. Чонгук сбрасывает с плеча тяжелую укладку, чувствуя, как дрожат перетруженные мышцы рук. Он начинает стандартный осмотр: замеряет давление, считает пульс и под присмотром Рида аккуратно пальпирует живот пациента. С каждой минутой его напряжение, подпитанное адреналином подъема, постепенно сменяется раздражением. Никаких признаков острой патологии: живот мягкий, температура в норме, а боли, хоть и резкие, больше похожи на обычную почечную колику или последствия переедания, чем на то, ради чего стоит преодолевать тридцать два этажа пешком. Тридцать два этажа пешком… — Когда появилась боль? — между тем спрашивает Рид, без тени удивления на происходящее. Он привычным жестом вскрывает упаковку со спиртовой салфеткой, пока Чонгук ищет лоток. — К полуночи, — отвечает мужчина, и с каким-то странным любопытством принимается рассматривать ампулы. — Ждал, что само пройдет, но жена настояла… Вы мне поставите какой-нибудь укол с обезболивающим? А то терпеть уже нет сил. — Поставим, — коротко бросает Рид, кивая Чонгуку на ампулу спазмолитика. — Но сначала задам несколько вопросов. У вас были аллергические реакции на лекарства? — На антибиотики… гентамицин, кажется. Но его вроде уже давно нет в производстве, — мужчина морщится от очередной вспышки боли. — Он всё еще в ходу, так что спасибо, что предупредили, — Рид делает пометку в планшете. — Хронические заболевания? Гастрит, язва, проблемы с почками? — Панкреатит, — морщится мужчина, когда Рид наклонившись, аккуратно надавливает ему на область под ребрами. — Но обычно он так сильно не прижимал. — Рвота была? Сколько раз? — Один, я сам её спровоцировал перед вашим приходом. — На ужин было что-то острое или алкоголь? — Рид приподнимает бровь, и мужчина виновато отводит взгляд. — Понятно. Чон, набирай спазмолитик и церукал от тошноты. Чонгук аккуратно надламывает стекло от ампулы. Пальцы от слабости слушаются плохо, но он заставляет себя сосредоточиться, помня, что за каждым его движением сейчас наблюдает не только Рид, но и пациент. А кому захочется доверить свою жизнь такому непрофессионалу? — Сейчас мы снимем спазм, — Рид переводит взгляд на пациента. — Если боль купируется, в больницу мы вас не потащим. — Я только за, — слабо кивает мужчина. — Лишь бы боль ушла. Как только мужчина переворачивается на бок, Рид передает сигнальный лист с рекомендациями его жене. — Значит так, — выдыхает он. — Завтра к врачу, а сегодня холод, голод и покой. Если станет хуже, или боль станет опоясывающей и резкой, звоните снова. Но учтите, тогда поедете в госпиталь без разговоров. Чон, колешь. Чонгук делает инъекцию, отмечая про себя, как быстро Рид принял решение. Оставить пациента дома — это тоже ответственность, и он берет её на себя, понимая, что госпитализация при обычном обострении не стоит того, чтобы мучить человека спуском по лестнице. Когда через десять минут мужчину начинает «отпускать», и он впервые за час выпрямляет ноги, Чонгук чувствует странное удовлетворение. Они не спасли жизнь в буквальном смысле, но они избавили его от боли. Это и есть быть полезным?

14

Ночное время в станции словно всегда замирает на одном месте. Между трёх и пяти утра вызовов практический не бывает, и в коридорах воцаряется редкая тишина. Все свободные парамедики, стараясь не шуметь, собираются в ординаторской. Никто не тратит время на разговоры. Каждый старается найти свободное место на диване или в кушетке, чтобы просто закрыть глаза и вытянуть гудящие ноги. Но Чонгук не привык расслабляться, особенно в обществе малознакомых людей. Поэтому он направляется к кухне, надеясь, что там никого не будет. Однако, открыв дверь, он тут же встречается взглядом с Уитакером. Чонгук тут же хмурится. Вот ещё ему не хватало вступать с ним в словесные перепалки под конец смены. Он уже собирается развернуться и выйти, но Деннис вдруг подает голос: — Слушай, Чон. Подожди. Чонгук замирает, взявшись за ручку двери. Уитакер выглядит не менее вымотанным: у него под глазами темные круги, плечи опущены, взгляд потускневший. Он не такой злой, каким пришёл сюда утром. — Насчет того, что я ляпнул в раздевалке… — Деннис заминается. — В общем, забудь. Я не должен был этого говорить. Чонгук молчит, не зная, как на это собственно реагировать. Они оба ошиблись. Ему и раньше казалось, что Уитакер не такой уж плохой парень, если узнать его поближе. Просто сама система подстанции заставляла их быть врагами, заставляя конкурировать за единственное место в вертолетной бригаде. Но теперь, когда они оба допустили халатность, путь туда обоим закрыт. Он поднимает взгляд. Интересно как себя чувствует Уитакер? Грызет ли его совесть так же сильно, как самого Чонгука, или он просто злится на несправедливость судьбы? — Всё нормально, — наконец тихо произносит он, отпуская дверную ручку, а затем медленно проходит вглубь. Несколько минут в кухне царит тишина. Деннис делает глоток остывшего кофе, а Чонгук достает из кармана телефон. Экран вспыхивает, высвечивая пропущенные вызова от матери. С тех пор как он вышел на эту работу, она стала звонить по двадцать раз в день, словно пытаясь убедиться, что он всё еще жив. Чонгук открывает окно сообщений и быстро печатает:

«Мы дома|…»

Он замирает, глядя на экран. Матери всегда не нравилось, когда Сокджин называл подстанцию своим домом. «Это работа», — поправляла она всякий раз, когда он задерживался на дежурствах. — «А работа не может стать для тебя домом, сынок. Там тебя не ждут так, как здесь». В груди появляется неприятный осадок. Чонгук нажимает на клавишу стирания, символ за символом убирая написанное.

«Мы дом|…«. «Мы до|…«. «Мы д|…»

Он делает глубокий вдох и набирает простое:

«Мы на подстанции|…»

— Ким сказал, что в следующую смену позволит кому-то полететь с ним, — негромко произносит Уитакер, дождавшись, когда Чонгук уберет телефон. Чонгук поднимает на него взгляд. Внутри него странным образом сталкиваются два противоположных чувства: облегчение и зависть. Он чувствует облегчение, потому что Тэхён всё-таки не закрыл программу, не стал губить мечты других ребят и дал им шанс проявить себя. Но в то же время его душит зависть, потому что он знает, что этим счастливчиком, который поднимется в небо в кабине вертолета, будет кто угодно: Чимин, кто-то из новых ребят, но только не он сам. Для него, допустившего ошибку нет ни одного шанса. — Значит, он уже выбрал кандидатов? — спрашивает он, чувствуя, как пересохло в горле. — Наверняка. Пак, скорее всего, первый в списке, — Деннис усмехается, но на этот раз без прежней злобы, скорее с обреченностью. — Если бы я только не спутал арикстру с гепарином! Это было так…тупо! До сих пор себя за это ненавижу! Уитакер вертит в руках пустую кружку, рассматривая темный налет на дне. Чонгук тем временем думает о том, какую отговорку придётся найти Чимину, чтобы не лететь с Тэхёном. Ведь он до смерти боится высоты и всех возможных замкнутых пространств. Чимин мог сколько угодно рассуждать о небе, пока они были в ординаторской, но Чонгук помнил, чем это заканчивалось в реальности. Год назад они вместе с Шираком планировали слетать в Лос-Анджелес на каникулы: билеты были куплены, чемоданы собраны, но в аэропорту всё пошло прахом. Чимин тогда внезапно «забыл» паспорт, потом ссылался на жуткую мигрень, а в итоге просто признался, что у него акрофобия. Поездка сорвалась, и с тех пор тема перелетов в их компании стала негласным табу. Чонгук вздыхает и, стараясь заглушить неприятные мысли, тянется к оставленной кем-то на столе вскрытой упаковке чипсов. — А как насчет других стажеров? — интересуется он, глядя, как Деннис провожает взглядом каждую съеденную им чипсу. — Мне так и не удалось с ними познакомиться. Для Чонгука работа на подстанции сплошные вызова, один за другим, где он видел только лица своих пациентов и Рида. Остальные новички были для него лишь именами в графике дежурств или мелькающими силуэтами в коридоре. После случая с Элизабет Уокер он сознательно закрылся, не желая заводить пустые разговоры и отвечать на сочувственные или осуждающие взгляды. Уитакер хмыкает, наконец отставляя пустую кружку в сторону. — А чего там знакомиться? Обычные ребята, зубрят протоколы и надеются, что их не выпрут после первой же серьезной проверки. — Мне так не кажется, — тихо возражает Чонгук, отправляя в рот очередную чипсину. — Я видел ту девушку на вызове. Мишель, кажется. На прошлой неделе их бригада вызвала нас на подмогу. У них там был классический отек легких. Мужчина под сто пятьдесят килограммов, узкий коридор, четвертый этаж без лифта. Когда мы вошли, пациент уже вовсю посинел и хрипел, выплевывая розовую пену. Сам знаешь, как тяжело бывает на таких вызовах: всюду паника, родственники визжат, места нет… А Мишель даже не обернулась на наш приход, — Чонгук откладывает пачку чипсов, аппетит внезапно пропадает. — Пока мы с Ридом готовили носилки, она успела ввести ему фуросемид и подключить к кислороду. Короче, я тогда здорово загнался, подумал, что мне точно здесь не место. Ещё и Чимин с успешной реанимацией… Не то, чтобы я им завидовал, завидую конечно. Просто… Чонгук замолкает, не зная, как подобрать правильных слов. — Просто чувствуешь себя лишним? — заканчивает за него Уитакер.

15

— Сделал что? Кто? — в который раз неверяще переспрашивает Чимин, едва поспевая за другом. — Повторять не буду, — бросает Чонгук. Он делает неопределенный жест рукой, обрывая расспросы, и прибавляет шаг. Ему чертовски неудобно. Говорить вслух о том, что их вечный противник Уитакер, этот заносчивый парень с вечно поджатыми губами, вдруг наступил на горло собственной гордости, было почти физически трудно. Это не вписывается в привычную картину мира, где каждый отвечает сам за себя. — Подожди! — Чимин почти переходит на бег, хватая Чонгука за локоть и заставляя остановиться прямо посреди коридора. — Ты хочешь сказать, что этот индюк пошел к тебе на контакт первым? Сам? И просто… извинился? Без этой… Без этой своей кислой мины, будто он делает одолжение всему человечеству? Чонгук замирает, чувствуя, как взгляд Чимина буквально прожигает в нем дыру. Он тяжело вздыхает и опускает голову, рассматривая потертые носки своих кед. Говорить об этом вслух было почти так же странно, как и сам факт их разговора с Уитакером. — Да, Чимин. Мы… мы немного поговорили, — Чонгук неопределенно пожимает плечами, стараясь скрыть неловкость. — И он сказал, что на следующей смене Ким возьмет кого-то к себе в вертолетную бригаду. Чимин медленно отпускает его руку, и на его лице шок сменяется странным пониманием. — Ничего себе, — уже серьезнее произносит он, убирая руки в карманы штанов. — Значит, Ким ищет замену. Чонгук ничего не отвечает, лишь бесцельно пинает какой-то камушек, застрявший в стыке линолеума и добавляет как бы между двух слов. — Может, он выберет тебя. Чимин на секунду замирает, и Чонгук чувствует, как тот напрягается. Между ними возникает тишина, величиной огромного провала. Кажется, они отдаляются. Ведь, оба понимают, что Чонгук наконец признает собственное поражение. Больше всего на свете парень боится, что его лучший друг займет место, о котором он грезит на протяжении нескольких лет. Чимин же воспринимает это как смертный приговор, ведь перспектива оказаться в замкнутом пространстве вертолета на огромной высоте пугает его больше, чем гнев самого Кима или кого бы там не было. — Меня? — нервно усмехается он. — Ты же знаешь, я и небо вещи несовместимые. И вообще, нахрен мне сдалась эта вертолётная бригада? Чтобы Ким орал на меня при каждом лишнем вздохе? Нет уж, спасибо. Я только вчера смог сблизиться с Энн и пригласить ее на свидание! Если я подпишусь на вылеты, я ее вообще видеть перестану. Чонгук смотрит на него с легким недоумением. Ему трудно понять, как можно ставить свидание выше возможности, ради которой другие готовы на всё. — Ты серьезно? — тихо спрашивает Чонгук. — Ты променяешь вертолетную бригаду на… свидание? — Я променяю вертолётную бригаду на свидание, — повторяет за ним Чимин. — И когда ты вообще успел в неё втюриться? — Чонгук усмехается, наконец отрываясь от созерцания пола. — Мы на вызовах пашем как проклятые. Чимин расплывается в довольной улыбке, которая на его лице обычно не предвещает ничего хорошего. Чонгук знает его как свои пять пальцев. Знает, что Чимин остывает так же быстро, как загорается. Он помнит десятки таких «судеб», которые через три-четыре недели превращались в обузу. Пак всегда действовал по одной схеме. Сначала он идеализировал девушку, а потом начинал придирчиво искать в ней недостатки, даже если их не было, просто… чтобы найти повод уйти. «Не сошлись характером», — так он позже всё объяснял. Месяц затишья, новая девушка и через три недели он снова добровольно входил в тот же круг ада. Замкнутый цикл, в котором Чимин методично уничтожал и свои чувства, и надежды тех, кто был рядом, просто потому что не умел иначе. — В этот раз всё реально по-другому. Я это чувствую, — произносит его друг, прислоняясь к стене. Выглядит он при этом действительно серьезно. — По ней с виду так и не скажешь, но у нас с ней больше общего, чем ты думаешь. Нам даже говорить необязательно, мы как будто на одной…волне что ли?! — Чимин, ты же отпетый бабник, — всё же предупреждает его Чонгук. — А Энн твоя коллега. Не стоит портить отношения внутри бригады из-за очередной интрижки. — Но это не интрижка, — Чимин заметно поджимает губы. — Уж я-то себя знаю, Чонгук. Она мне нравится. По-настоящему. Настолько, что я готов застрять здесь, на скорой, лишь бы быть рядом. Ты же знаешь, как я ненавижу эту работу. Терпеть не могу эти вызовы. Мне тошно от одной только мысли о предстоящей смене. Но стоит подумать, что мы будем вместе, в одной бригаде, что она будет сидеть рядом… и всё! Внутри будто что-то ёкает. Да и к тому же… она говорит, что у меня хорошо получается. Сказала, что я не такой уж безнадежный, понимаешь? А я ведь никогда такого не слышал. Ни от папы, ни от преподов, и даже от тебя… Ни от кого, Чонгук. Впервые кто-то верит в меня больше, чем я в себя. Понимаешь? — снова спрашивает он, а затем тут же отвечает, даже не дожидаясь, что Чонгук скажет. — Понимаешь! Уж ты то точно должен меня понять. Понимает. Чонгук замолкает. Ему становится по-настоящему стыдно за свои поспешные выводы. Если подумать, Чимин действительно никогда не получал искренней похвалы. Все его достижения воспринимались как должное. На практике в больнице он был единственным из их группы, кто без брезгливости и лишних слов помогал санитаркам: приводил в порядок заброшенных лежачих больных, обтирал их, менял белье и даже мыл полы в палатах, если видел в этом необходимость. Пока другие стажеры старались держаться поближе к процедурным и подальше от чужой немощи, Чимин тихо делал то, от чего остальных воротило. Но никто ни разу не сказал ему «спасибо». Для преподавателей и врачей он всегда оставался «сыном министра здравоохранения». С него не просто полагалось. С него требовалось вдвое больше. Как-то так. — Извини. Я не должен был так говорить, — наконец виновато шепчет Чонгук. — Наверное, это так предстоящий суд на меня действует. Нервы ни к черту! Чимин только хлопает его по плечу и они направляются наружу, к машинам, чтобы забрать оттуда все необходимые вещи перед пересменкой, и сдать машину следующей бригаде в идеальном порядке.

16

Программа возобновилась. Стажеры снова получают право претендовать на место в вертолетной бригаде. Прежде чем объявить о своем выборе, доктор Ким вызывает всех в конференц-зал и Чонгук идёт туда без всякого энтузиазма. Ведь всё и так ясно. У него и Уитакера нет никаких шансов. «До конца стажировки вы переведены в линейную бригаду», — так сказал Гилберт, когда вынес свой вердикт. И для Чонгука этот вердикт означает ничто иное как окончательное отстранение от полетов. Тэхён ясно дал понять, что больше не допустит его к вертолётной бригаде. Теперь его местом работы была обычная машина скорой помощи, и Чонгук не видит причин, по которым Ким мог бы изменить своё мнение. Он заходит в конференц-зал, не пытаясь скрыть своего подавленного состояния. Быстро осматривает присутствующих и, не желая привлекать лишнего внимания, садится на свободное место рядом с Уитакером, который уже занял центр первого ряда. — Знаешь зачем мы здесь? — не поворачивая головы, спрашивает Чонгук. — Нет, — тихо отвечает Деннис, а затем добавляет. — Но он заставил Мишель притащить проектор и стопку бланков. Добром это не кончится. Чонгук бросает короткий взгляд на стол в углу зала. Действительно, там уже подготовлены листы, перевернутые текстом вниз, и несколько планшетов. — Думаешь, аттестация? — шепотом уточняет Чонгук, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Хуже, — Уитакер наконец поворачивает голову, и Чонгук видит в выражении его лица такое же глухое раздражение вперемешку со страхом. — Думаю, он решил устроить показательную порку. Проверить, насколько мы деградировали в линейных бригадах за эти дни. Если завалим хоть один вопрос, Гилберту даже не придется придумывать повод, чтобы нас вышвырнуть. Ким всё сделает за него. Чонгук уже собирается ответить, что Ким вряд ли станет тратить время на формальности, если его цель просто избавиться от них, как вдруг дверь зала снова открывается. В проходе появляется Чимин. В отличие от всех присутствующих, он выглядит на редкость спокойным. Пак проходится вдоль рядов, лениво потирая затылок, и, заметив Чонгука, направляется прямо к нему. — Подвинься, — шепчет он, бесцеремонно втискиваясь на стул по левую руку от друга. Чонгук невольно пересаживается, бросая на Чимина недоуменный взгляд. Уитакер справа лишь хмуро косится на новоприбывшего. — Ты чего такой довольный? — спрашивает Чогук, указывая на бланки. — Ким собирается устроить проверку. Чимин даже не смотрит в сторону стола с тестами. Он поудобнее устраивается на стуле, вытягивает ноги и складывает руки на животе, глядя на пустую трибуну с каким-то почти умиротворенным выражением лица. — Видел, — так же тихо отзывается он. — Пусть проверяет. Я лучше здесь два часа попотею над тестами, чем поеду на вызов в какую-нибудь дыру к черту на кулички. Сам подумай: пока мы здесь, наши смены тикают, спины отдыхают, а вероятность встретить неадекватного пациента в ближайший час равна нулю. — А вероятность вылететь отсюда к чертовой матери через этот же час тебя, я смотрю, не пугает? — подает голос Уитакер. Чимин медленно поворачивает голову к Деннису. — Он всегда такой дерганый по утрам? — спрашивает он у Чонгука. Чонгук тяжело вздыхает. То, что ему удалось найти общий язык с Уитакером, вовсе не означает, что тот поладит с Чимином. Парадоксально, но при схожих характерах и одинаковом темпераменте они стали врагами с первой же минуты знакомства и с тех пор, кажется, даже не пытались узнать друг друга получше. — Тише, — шикает Чонгук, заметив, как дергается ручка двери. — Он здесь. Чимин нехотя замолкает, принимая чуть более серьезный вид. В конференц-зале мгновенно становится так тихо, что слышно только гудение кондиционера. Дверь распахивается, и в зал стремительным шагом входит Тэхён. Для Чонгука время словно замедляется. На нем всё та же темно-красная форма вертолётной бригады. Красный… цвет, который на любом другом выглядел бы кричаще, но только не на Тэхёне. Ему он был к лицу. Чонгук против своей воли задерживает дыхание, разглядывая то, как мужчина проходит к трибуне, бросает на неё тонкий планшет и, даже не глядя на стажеров, начинает говорить. — С добрым утром. Хотя, судя по вашим лицам, добрым оно будет не для всех, — Тэхён наконец поднимает глаза, медленно обводя взглядом присутствующих и на секунду дольше положенного задерживается на Чонгуке. — Ошибки, допущенные в течении первого месяца стажировки, заставили нас пересмотреть методы вашей подготовки. Руководство станции, и Гилберт в частности, считает, что простого наблюдения за вашей работой недостаточно, — он делает паузу, опираясь ладонями о край трибуны. — С этого дня вводятся изменения. Теперь каждое утро понедельника вы будете проходить проверку знаний. Правила просты: два сценария, пятнадцать минут на каждый. Ошибка в расчете дозировки, неверный порядок действий при дефибрилляции или заминка в протоколе сортировки и вы будете отстранены от работы до следующей пересдачи. Вопросы есть? Чонгук сглатывает, чувствуя как пересыхает в горле. Ему становится по-настоящему страшно, гораздо сильнее, чем на вступительных экзаменах. Остальные стажеры синхронно кивают головой, и Тэхён просит Мишель раздать всем бланки. Всего их три. В каждом, как и предупреждал Ким, подробно описан конкретный клинический сценарий: состояние пациента, показатели мониторов и набор имеющихся медикаментов. Чонгук опускает взгляд на первый лист. Он делает глубокий вдох, заставляя себя сосредоточиться. Сценарий №1. Вызов: Дорожно-транспортное происшествие. М. 45 лет, водитель легкового автомобиля. Зажат в салоне после лобового столкновения. Первичный осмотр: Сознание спутанное: 8 баллов по шкале Глазго. Кожные покровы бледные, влажные, холодный пот. Дыхание поверхностное, частота 28 уд/мин. ЧСС 125 уд/мин. АД 85/50 мм.рт.ст. SPO2 88%. Травмы: Массивное размозжение тканей левого бедра, открытый перелом со значительным кровотечением. Деформация грудной клетки слева, при аускультации дыхание над левым легким резко ослаблено. Трахея смещена вправо. Набухшие шейные вены. Задание: 1. Укажите ведущий жизнеугрожающий синдром (помимо кровотечения). 2. Определите последовательность манипуляций при декомпрессии. 3. Рассчитайте дозировку препарата для седации перед экстренной интубацией, учитывая массу тела пациента (90 кг) и состояние гипотонии. Всё очень плохо. Чонгук чувствует, как немеют кончики пальцев. Мысли путаются, и на мгновение ему кажется, что он забыл абсолютно всё: от медицинских протоколов до собственного имени. Пытаясь найти хоть какую-то зацепку, он мельком заглядывает в бланк Чимина, который сидит слева, и его охватывает новый приступ паники: у того написаны совершенно другие цифры и диагнозы. Нужно думать. Иначе он рискует остаться без допуска. Он снова перечитывает условия, мысленно подчеркивая ключевые моменты: смещенная трахея, набухшие вены, отсутствие дыхания слева. Если трахея смещена, значит, в грудной клетке создалось избыточное давление, которое давит на сердце и крупные сосуды. Стало быть это напряженный пневмоторакс? Если он начнет с интубации или простого наложения жгута, пациент умрет от остановки сердца, потому что оно зажато воздухом внутри груди. Чонгук замирает. Условия в бланке кажутся ему до странности знакомыми. И он наконец вспоминает. В их самую первую совместную смену, на вызове с ножевым ранением в грудь, Тэхён устроил ему точно такой же допрос прямо по пути к вызову. Чонгук ведь уже тогда разложил ему всё по полочкам. Он отрывается от листа и смотрит на Тэхёна, что выключает свет в зале. На экране проектора появляется первая страница с описанием клинического случая. — У кого в первом пункте ДТП и лобовое столкновение, прошу поднять руку, — между тем каждого обводит взглядом Ким. В зале виснет мертвая тишина, где слышно только гудение проектора. Сердце Чонгука ухает куда-то вниз, когда ему приходится вытянуть руку вверх. Из передних рядов он даже не замечает, как вслед за ним поднимается ещё одна рука, это ему удается узнать позже, когда им велят пройти вперед. — Чонгук, ты будешь в роли старшего. Солл ты его ассистент. Перед вами водитель, — Тэхён щелкает по кнопке, и перед ними на экране возникает симуляционная картинка. — У вас тридцать секунд, чтобы назвать ведущий синдром, который убьет его раньше, чем он истечет кровью из разорванного бедра. Время пошло. Из-за отсчет Чонгук заметно теряется. Он снова смотрит на экран. — Я почти уверен, что у него напряжённый пневмоторакс слева, — пытаясь взять себя в руки отвечает он. — Приоритет — декомпрессия. Кровотечение на бедре подождет, пока мы не дадим сердцу возможность качать кровь. Они встречаются взглядом. Впервые за долгое время. Чонгук чувствует себя уязвимым ровно настолько, насколько давит на него Тэхён. — Чонгук говорит, что нужно провести декомпрессию, — обращается он к Соллу. — Как мы будем её проводить? Солл проходит вперед. — Берем иглу большого калибра. Нам нужен второй межреберный промежуток по верхнему краю третьего ребра, — его голос звучит на удивление спокойно. — По среднеключичной линии., если быть точнее. Вводим до ощущения «провала» и выхода воздуха. Тэхён выслушивает ответ Солла, не меняясь в лице. Он медленно отходит от проектора и делает несколько шагов вдоль рядов, заставляя стажеров провожать себя испуганными взглядами. — Значит, декомпрессия во втором межреберье по среднеключичной линии, — повторяет он. — Чонгук, ты согласен со своим ассистентом? Чонгук кожей чувствует какой-то подвох. Он судорожно перечитывает описание на экране: ДТП, лобовое, деформация грудной клетки слева. Они с Соллом ответили правильно. Ошибки быть не может. — Да, — выдавливает он, чувствуя, как по спине проходят мурашки. — Он действовал согласно протоколу. — Протокол значит, — Тэхён усмехается. Он резко поворачивается к экрану и указывает на изображение мужчины. — Все посмотрели на травму еще раз. Деформация грудной клетки слева. Если Солл введет иглу во втором межреберье по среднеключичной линии пациента, который зажат в искореженном салоне и, отмечу, которого он еще не успел извлечь, то не только не поможет, но и потеряет драгоценное время, потому что доступ к этой зоне перекрыт приборной панелью и рулем, — он делает паузу, и Чонгук чувствует, как земля уходит из-под ног. — Пятый межреберный промежуток по передней подмышечной линии, — грубо чеканит Ким. — Это альтернативный доступ, о котором вы обязаны были знать. Но вы оба предпочли заученный текст из учебника реальной картине происшествия. Поздравляю, ваш пациент погиб от остановки сердца, пока вы пытались подобраться к его ключице. Тэхён переводит взгляд на остальных, и те вжимаются в стулья. — Следующие, — цедит он, меняя странницу на экране. Чонгук разочарованно опускается на место. Ему снова хочется провалиться сквозь землю. И чтобы хоть как-то переключить внимание и унять дрожь в руках, он утыкается взглядом в экран. Сценарий №2. Вызов: Потеря сознания в общественном месте. Ж, 30 лет. Найдена на скамейке в парке без сознания. Видимых травм нет. Первичный осмотр: дыхание редкое, шумное. Кожные покровы бледные, сухие. Зрачки сужены, реакция на свет вялая. Запаха алкоголя нет. ЧСС: 110 уд/мин. АД 100/60 мм.рт.ст. SPO2 94%. Задание: Укажите первый препарат для введен… Чонгук не успевает дочитать первый пункт в своем бланке, как Уитакер и Чимин синхронно поднимаются со своих мест. Оставив его одного за столом, они направляются к центру зала, под самый свет проектора. — Можно я? — пробует Уитакер, храбрости ему не занимать. Тэхён лишь едва заметно кивает, позволяя ему говорить. — Суженные зрачки и редкое дыхание — это классическая передозировка опиатами, — чеканит Уитакер, стараясь звучать серьезно. — Мое решение: 0,4 миллиграмма налоксона внутривенно. С последующим мониторингом витальных функций. Ким медленно, словно нехотя, переводит взгляд на Чимина. Тот стоит чуть поодаль, засунув руки в карманы форменных брюк. — Есть возражения? — спрашивает он. Чонгук не сводит с них глаз. Он слишком хорошо знает Чимина, чтобы не заметить, как тот борется с собой. И он видит… Видит, как Чимин пытается заглушить в себе сарказм. Наверняка, у него имеется своё мнение, в корне отличающееся от версии Уитакера. Он знает правильный ответ, Чонгук уверен в этом на сто процентов. Но тишина затягивается. Чимин бросает короткий взгляд на Тэхёна, потом на дверь, а затем выпаливает простое: — Нет. Тэхён молчит несколько долгих секунд, и Чонгук видит, как на его губах снова появляется разочарованная улыбка. — Если бы это был реальный вызов, мне пришлось бы вызвать труповозку и писать объяснительную, почему я доверил человеческую жизнь двум кретинам, которые не могут отличить наркотическую кому от сахарного диабета, — он резко выключает проектор, и зал погружается в серые утренние сумерки. — Разочарован. Хотя нет… Это ещё слабо сказано. Я вообще не уверен, что кто-то из вас заслуживает работать в нашем отделении. В моих глазах вы потенциальные убийцы. Никто из вас сегодня не допущен к работе. Даю время до обеда. В час, я буду ждать всех на повторную проверку. Если услышу ещё хоть один ответ уровня первокурсника-двоечника, уволю. Тэхён разворачивается и стремительным шагом направляется к выходу. Когда дверь за ним с грохотом закрывается, в зале воцаряется постыдная тишина.

17

— Святоша хренов, — цедит Уитакер, с силой опускаясь на место и едва не швыряя ручку на стол. — Ведет себя так, будто сам в жизни ни разу не ошибался. Чонгук не может с ним не согласиться. Ведь он уверен, что в жизни Тэхёна тоже были промахи. Никакой опыт или ум не может застраховать от простого человеческого фактора. Никто не рождается безупречным врачом, это мастерство всегда строится на прошлых неудачах. Даже Сокджин которого так сильно любили пациенты, облажался на первом же вызове, упустив индексное время инсульта… — Ходят слухи, что он увольняется, — присаживаясь рядом, выпаливает Чимин. — Летом, после аккредитации всех сотрудников. Они уже ищут ему замену. Уитакер, который до этого раздраженно искал свои бланки, замирает. Он наклоняется вперед, чтобы поймать взгляд Чимина, и на его лице отражается явное недоумение. Чонгук тоже не может скрыть своего удивления. Новость кажется почти невозможной. До этого момента Тэхён воспринимался им как неотъемлемая часть этой станции, как человек, который буквально живет здесь, дышит этой работой. Мысль о том, что Тэхён может просто уйти, оставив всё, что он строил годами, в голове не укладывается. — Откуда инфа? — хмуро спрашивает Уитакер. — У меня знакомые в отделе кадров работают, — Чимин тянется к оставшимся на столе бланкам и на секунду задерживается взглядом на потрясенном лице Чонгука. — Говорят, вопрос уже решенный. Он уходит в частную клинику своих родителей в Лос-Анджелесе. Чонгук чувствует, как внутри всё неприятно сжимается. Лос-Анджелес. Другой материк, тысячи миль и непреодолимая пропасть между ними. Это настолько далеко, что ему никогда до него не добраться. Он непроизвольно усмехается, чувствуя себя обманутым, почти преданным. Чтобы оказаться здесь, ему пришлось поставить на карту всё: выдержать грандиозный скандал с матерью, уйти из дома, лишиться поддержки семьи и буквально выгрызать себе место среди лучших. И всё только ради того, чтобы быть с ним рядом… Тэхён приказал ему не говорить с ним. Запретил лишний раз попадаться на глаза. Но даже так, Чонгуку было достаточно слышать его голос на планерках, знать, что они дышат одним воздухом или просто видеть его издалека в узких коридорах станции. Видеть и делать вид, что они совсем не знакомы. Что их ничего не связывает. Что он… не испытывает к нему чувств… Совсем никаких. — Типа, «золотой мальчик» возвращается в семью? — между тем усмехается Уитакер. — Про что это вы? — к ним подходит Мишель, кажется за всё это время они впервые получают возможность поговорить с друг другом. Она выглядит совершенно разбитой: её светлые волосы, которые утром были аккуратно уложены, теперь в беспорядке, а пальцы до сих пор сжимают так и не озвученный бланк с вопросом. Чонгук встречается с ней взглядом и выдавливает из себя улыбку или её подобие. — Да так, обсуждаем шансы на выживание в три-над-цать ноль-ноль, — небрежно отвечает Чимин, ловко сворачивая тему. Он бросает на Уитакера предупреждающий взгляд, чтобы тот прикусил язык. — И кстати, кажется, Ким про тебя забыл, — указывая на её бланки, улыбается он. Мишель выдыхает. — Я его боюсь, — признается она опускаясь на кресло возле Уитакера. — Каждый раз, когда он открывает рот, у меня такое чувство, что я вообще зря пошла в медицину. Будто я дерьмо какое-то. Чонгук смотрит на её подрагивающие руки и чувствует странную солидарность. Ему хочется сказать что-то ободряющее, но слова даются с трудом. — Ты не одна, — произносит он, пытаясь поддержать её. — Мы тоже боимся. И он знает, что прав. Потому что Тэхёна здесь действительно боятся все: стажеры, которые замирают при его появлении, и опытные парамедики, которые стараются не попадаться ему под горячую руку, и даже диспетчеры. Наверное всё дело в его характере. В этой его врожденной вредности и манере общаться так, словно любой собеседник заведомо совершил непоправимую глупость. «Надменный мальчик», — кажется так мама сказала про него в первый день их знакомства. Она всегда умела считывать людей по их походке, осанке и тому, как они смотрят на собеседника. Ей было достаточно одной минуты, чтобы понять, что этот человек не привык идти на компромиссы и ставит себя выше окружающих. Самому Чонгуку редко удавалось понять, какой человек на самом деле перед ним стоит. Он не обладал материнской проницательностью и часто ошибался в своих оценках. В отличие от неё, Чонгук привык доверять людям сразу, не ища в их словах двойного смысла или скрытых намерений. В этом заключалась его главная уязвимость, ставшая со временем личной проблемой. В мире, где каждый второй старался казаться лучше, чем он есть, или скрывал свои истинные мотивы за маской вежливости, прямолинейность Чонгука выглядела почти наивно. — Может подготовим ответы заранее? — голос Солла заставляет парня вздрогнуть и вернуться в реальность. Все оборачиваются назад, туда, где он сидит. Солл выглядит не лучше остальных: у него покрасневшие от недосыпа глаза и несвежие, слегка засаленные волосы. Видно, что он только что закончил ночную смену и у него не было времени даже умыться. Он сидит, сутулясь, и нервно крутит в руках пустой пластиковый стаканчик из-под кофе. — У кого остались бланки? — продолжает Солл, игнорируя их взгляды. — Ким вряд ли станет менять условия задач. Скорее всего, просто проверит, усвоили ли мы его замечания по этим же сценариям. — Ты слишком в нем уверен, — отзывается Чимин, закидывая ногу на ногу. — Ким не из тех, кто упрощает работу. Если он заметит, что мы просто выучили ответы, он изменит задания прямо во время ответа. Солл тяжело вздыхает и прикрывает глаза ладонями. — Мне всё равно. Я готов выучить что угодно, лишь бы этот опрос закончился. Завидев его усталость, все понимающе улыбаются. — С ночной смены? — прямо спрашивает Чимин, разглядывая его помятый вид. — Ага. Даже машину помыть не успел, сразу сюда загнали, — отвечает Солл, не отнимая рук от лица. — Всю ночь на ногах. — Было что-нибудь интересное? — на этот раз подает голос Уитакер. — Да ничего особенного, — отзывается Солл. — Пара сердечников, бытовуха с поножовщиной и два передоза, кажется? Я уже и не вспомню, мозг просто в кашу. А тут еще Ким со своими ребусами! — Никто не предвещал беды, — негромко добавляет Мишель, и все пускают усмешки. Внезапно над дверью оживает динамик, и диспетчер объявляет несколько номеров бригады, отправляющихся на вызов. На несколько секунд в зале повисает мертвая тишина. Все по старой привычке замирают, неосознанно прислушиваясь, не их ли фамилии прозвучат в списке. Позже шум, наконец, стихает, и Мишель, глядя на закрытую дверь, вдруг произносит: — Как думаете… хоть кто-то из нас сможет пройти эту стажировку? Вопрос кажется совсем неожиданным. Никто не спешит с ответом, и эта пауза затягивается слишком надолго. Чимин перестает крутить ручку в пальцах, а Солл так и замирает с закрытыми глазами, не убирая рук от лица. Уитакер просто смотрит в стену перед собой. Чонгук тоже думает о своём. После слов об уходе Тэхёна в Лос-Анджелес и его утреннего разноса перспектива стать частью местного коллектива кажется почти несбыточной. И всё же он не теряет надежды. — Не знаю как вы, ребята, — негромко произносит он. — Но я сделаю всё, чтобы пройти! Все оборачиваются к нему. На фоне их общей изможденности и подавленности решимость Чонгука выглядит почти неуместно, но именно она заставляет остальных немного выпрямиться. Солл медленно открывает глаза и убирает ладони от лица. — Будет позорно, если я, с моим стажем бывшей водилы скорой, проиграю такому переростку, как ты, — он выпрямляется, сбрасывая с себя сонливость. Чимин коротко смеется и хлопает Чонгука по плечу. — Вот это уже другой разговор. Давайте покажем этому снобу, на что мы способны.

17

В час дня, вернувшись после тяжелого вызова, Тэхён выглядит еще более раздраженным, чем утром. В этот раз он не тратит время на лишние комментарии или попытки задеть кого-то из стажеров, а просто сухо задает вопросы по пунктам клинических сценариев. Он отпускает всех по одному, сразу после череды правильных ответов. Солл, безошибочно назвавший дозировку гепарина при инфаркте с подъемом сегмента ST, уходит первым. За ним следует Мишель: она без заминки перечисляет алгоритм действий при остановке дыхания и почти выбегает из зала, не скрывая облегчения. Чимин, ответив на вопрос о признаках внутреннего кровотечения, уходит третьим, бросив на Чонгука сочувствующий взгляд. Вслед за ним выходит и Уитакер. Вскоре в конференц-зале не остается никого, кроме них двоих. Слышно только, как гудит проектор и как Тэхён перелистывает страницы объёмного журнала. Он не спешит задавать вопрос, а Чонгук и не хочет на него отвечать. Ведь, чем быстрее он сдаст зачёт и получит допуск, тем быстрее ему придётся выйти из этого зала и снова превратиться для Тэхёна в пустое место. Каждый успешно пройденный этап проверки лишь приближал момент их расставания, особенно теперь, когда по станции поползли слухи о Лос-Анджелесе. Повисшую между ними тишину прерывает громкий хлопок. Тэхён резко захлопнул папку с документами. — Ты уже нашел себе адвоката? — вдруг спрашивает он, не меняя выражения лица. Чонгук непонимающе хмурится. Вопрос звучит настолько буднично и в то же время абсурдно, что он не сразу находит слов. Он ожидал очередного вопроса по протоколам или замечания по поводу зачета, но уж точно не этого… — Пока нет, — отвечает парень, чувствуя ком в горле. С этим у него действительно возникли трудности. Как выяснилось, юристы, способные вытащить парамедика из дела о врачебной ошибке с тяжелыми последствиями, стоят огромных денег. У Чонгука, который едва сводит концы с концами на стажерскую зарплату и не имеет поддержки семьи, таких сумм нет. Тэхён внимательно наблюдает за тем, как Чонгук опускает голову, не в силах выдержать его взгляда. — Советую всё же его найти, — мягче произносит он. — Чем быстрее, тем лучше. На секунду между ними виснет тишина. Чонгук ничего не отвечает. Он медленно поднимает голову и снова встречается с взглядом Тэхёна, не пытаясь сопротивляться своим чувствам. В это же время он ощущает, как бешено колотится сердце, но внешне остается неподвижным. — Вы правда увольняетесь? — вдруг спрашивает он. Вопрос звучит тише, чем ему хотелось бы, но в пустом зале он отчетлив. Тэхён замирает. Видимо он ожидал очередной попытки оправдаться за случай с Уокер или жалобы на чрезмерную строгость, но… не этого. Чонгук смотрит на него в упор, надеясь отыскать в нем хотя бы малейший намек на неправду. Ведь, если Тэхён уйдет, у него не останется никого, кто знал его брата, и никого, чье мнение имело бы для него такое болезненное значение. — По станции ходят слухи про Лос-Анджелес, — продолжает Чонгук, видя, что Тэхён медлит с ответом. — Это поэтому вы так торопитесь с нашими зачетами? Тэхён медленно выпрямляется, убирая руки в карманы брюк. — Ты всегда был таким любопытным? — вопросом на вопрос отвечает он. — Только с вами, — Чонгук не отводит взгляда, хотя сердце в груди так и продолжает быстро биться. — А вы всегда были таким равнодушным? Тэхён молчит несколько секунд, внимательно изучая лицо парня. Он наклоняет голову чуть вбок, и на его губах появляется едва заметная улыбка. — Не ищи во мне того, чего нет, Чонгук, — тщетно произносит он. На мгновение кажется, что он хочет добавить что-то еще, но в конце концов только слабо выдыхает и снова принимается искать в папке бланки с вопросами. — Давай вернемся к тому, ради чего мы здесь, — он открывает журнал на нужной странице и, не глядя на Чонгука, зачитывает вопрос. — Алгоритм действий при анафилактическом шоке. Расскажи мне о дозировках и последовательности…

18

После зачета остаток смены катится по привычной колее. Пока Чонгук сдавал зачет в душном зале, Рид успевает не только пополнить запасы медикаментов в укладке, но и провести генеральную уборку в машине. После последнего пациента «без определенного места жительства» в салоне остался такой запах, что его не берет ни один антисептик. И как только Чонгук дергает на себя тяжелую дверь, в нос ему бьет застоявшийся, кислый запах немытого тела и дешевого спирта. Парень непроизвольно морщится, прикрывая лицо ладонью, и Михаил с Ридом спереди заливаются смехом. Они шутят долгие пять, а то и десять минут, и когда им поступает вызов к новорожденному, снова едут по вызванному адресу. — Изверги, — произносит Чонгук, опускаясь на место, и тут же открывает верхнее окно. — Хоть бы проветрили. Рид только отмахивается рукой. — Проветривай, не проветривай, а этот дух с нами до конца дежурства. Они подначивают Чонгука еще минут десять, пока им не дают новый вызов. Повод звучит как: «ребенок, две недели, непрекращающийся плач, отказ от еды». Смех мгновенно стихает. Никто из парамедиков не любит детские вызовы. Это всегда нервно, всегда страшно, потому что дети говорить совсем не умеют и на вопрос: «а где у тебя болит?», разумеется ответить не могут. Остается только положиться на свои знания и опыт. Чистое безумие. Они приезжают к обычной многоэтажке. В квартире типичный хаос первых недель родительства и двое перепуганных взрослых. Рид осматривает младенца, первым делом проверяет родничок, затем тонус мышц и чистоту кожных покровов. — Посмотрите сюда. Видите, как он подтягивает коленки к груди и заходится криком? При этом живот напряжен, как барабан. Это классическая кишечная колика. Метеоризм. Малыш просто не может избавиться от газов, отсюда и боль, — поясняет новоиспеченным родителям он. — В любой аптеке вам нужно будет купить самую обычную газоотводную трубку. Сейчас покажу, как ею пользоваться, там ничего сложного, — Рид жестом подзывает Чонгука, давая знак наблюдать, и обращается к матери. — Смазываем кончик вазелиновым маслом или детским кремом. Ребенка ложем на спинку, ножки прижать к животу. Вводим осторожно, вращательными движениями, буквально на пару сантиметров. Слышите? — раздается характерный звук выходящего воздуха, и ребенок почти сразу начинает затихать. — Вот и всё. Лишнее давление ушло. Массаж живота по часовой стрелке, теплая пеленка и терпение. После громкого плача ребенок облегченно расслабляется. Чонгук берет это себе на заметку, ведь в учебниках колики казались ерундой, но на практике это выглядит как настоящая катастрофа для родителей. Ему, никогда не возившемуся с детьми, этот наглядный урок Рида кажется ценнее любой лекции. Следующий вызов бросает их в нижний ист-сайд. Категория вызова на этот раз у них вторая. Диспетчер по рации просит поспешить, и по приезду они тут же натыкаются на толпу столпившихся у детской площадки взвинченных подростков и несколько взрослых, перекрикивающих друг друга. Они с трудом протесняются к пациенту. На земле, неестественно подогнув ногу, лежит мальчишка лет десяти. Чонгук пытается собрать анамнез, но в ответ получает лишь невнятный хор голосов. — Он с дерева упал! — Да не, с козырька прыгнул! — Высота какая? — Чонгук старается перекричать вопли матери мальчика, которая вцепилась ему в рукав. — Два метра? Пять? Он терял сознание? Никто не знает. Под вопли родственников они забирают его в машину, ставят катетер, подключает мониторы, Чонгук фиксирует конечность. А дальше летят в ближайший госпиталь на сиренах, втиснутые в узкое пространство между носилками и оборудованием. В приемном покое их встречает дежурный врач, чей вид не предвещает ничего хорошего. Несколько минут им приходится выслушивать, почему они не предупредили их заранее. Рид только устало успевает отбиваться фактами, и пока Чонгук молча заполняет документы с направлением, они ругаются ещё минуты две. Как только спускается реаниматолог, всё стихает. Врачи с грохотом закатывают каталку вглубь отделения, и Рид, наконец, отступает к стене, вытирая пот со лба. — Ненавижу этот приемник, — выплевывает он, глядя вслед уходящей бригаде. — Вечно у них всё «не вовремя». Сидят на задницах, пока им готового больного на блюдечке не принесешь, а потом еще и морды воротят. — Взаимно, — огрызается дежурный медбрат, с силой бросая пустую историю болезни на стойку регистрации. — Вы толпу в коридоре видели? Это всё ваши «клиенты». Везете сюда каждого первого с царапиной, лишь бы смену закрыть и к себе свалить. Мы тут с утра присесть не успеваем, даже не обедали, а вы нам еще и этот «подарок» без анонса впихнули. Чонгук протягивает медбрату заполненное направление. Атмосфера сгущается, и он едва ли поспевает встать с места, когда покрасневший Рид подходит к стойке ближе. — У пацана живот «доской» и давление по нулям, — цедит он. — Если у тебя глаз замылился от бесконечного потока алкашей, то сходи на курсы повышения квалификации. А не хочешь работать, увольняйся. — Ой, только не надо мне тут лекции читать, — медбрат даже не поднимает головы, остервенело вбивая данные в компьютер. — Сгрузили? Свободны. Рид ещё секунду сверлит его взглядом, и Чонгук, боясь, что дело дойдёт до драки, кладет руку ему на плечо и осторожно толкает к выходу. Рид натянуто усмехается, но всё же разворачивается. Так всё и заканчивается. Между приемным покоем и скорой помощью всегда были натянутые отношения. «Давний конфликт интересов», — как любил повторять Сокджин. — «Всё из-за дефицита кадров, люди не железные, знаешь ли». И если раньше, Чонгук мог наблюдать за этими перепалками только в сериалах, то сейчас он участвует в них сам. Ему как никому другому знакомо, как задыхаются от количества вызовов линейные бригады, ведь диспетчеры передают им всё подряд: от реальных катастроф до жалоб на температуру 37.2, потому что по закону они не имеют права отказать в выезде. В итоге парамедики привозят в больницы огромный поток пациентов, половина из которых не нуждается в экстренной госпитализации. Приемник, в свою очередь, битком заполняется людьми. Им не хватает свободных коек, не хватает медсестер для оформления и врачей для первичного осмотра. Каждого нового пациента персонал воспринимает не как спасенную жизнь, а как дополнительную нагрузку, которая лишает их последней возможности передохнуть. Скорая злится, что их заставляют ждать в коридорах, пока освободится место, теряя драгоценное время смены. Больница злится, что скорая «сваливает» на них социальные случаи и легкие травмы, которые люди могли бы лечить в поликлиниках. Круговорот взаимных претензий и перекладывания ответственности, из которого нет выхода. Они выходят на улицу, и прохладный воздух немного остужает Рида. — Ублюдки, — коротко бросает он, открывая дверь машины. — Думают, мы их специально заваливаем. Как будто я сам мечтаю катать людей через весь город, чтобы просто посмотреть на их недовольные лица в приемнике. Чонгук молча садится на свое место. Сейчас лучше не лезть с комментариями, ведь Риду нужно время, чтобы «переварить» скандал с медбратом. — Куда теперь? — спрашивает он, машинально проверяя, на месте ли коммуникатор. — Нам бы на заправку заглянуть, — подает голос Михаил с водительского сиденья. — Бак почти пустой, да и перекусить не мешало бы. — Значит, на заправку, — бурчит Рид, и Михаил тут же заводит мотор. — Возьмем кофе и хоть десять минут посидим в тишине. Если только диспетчер не… Договорить он не успевает. Коммуникатор в руках Чонгука издает резкий сигнал. — Ну вот, сглазил, — выдыхает Рид. — Читай, что там? Чонгук вглядывается в экран, где светятся стандартные строчки: «Женщина, 24 года. Острые боли внизу живота. Вызывает муж. Категория вторая». — Третья авеню пять, квартира семь, — произносит Чонгук, пристегиваясь. — Снова «живот». Михаил тяжело вздыхает и, вместо того чтобы вырулить к ближайшей колонке, включает правый поворотник. Машина, качнувшись на стыках асфальта, медленно покидает территорию госпиталя. — Если это окажется какой-нибудь запор недельной давности, клянусь, я повешусь прямо на поручне в салоне, — снова закипает Рид, откидываясь на сиденье. — Да брось ты, — усмехается Михаил, крутя руль одной рукой. — Повесишься ты, а труп мне выносить? У меня и так спина после того вчерашнего толстяка до сих пор не разгибается. Ты лучше живи, Рид. Мне лишние грыжи ни к чему. — Ты посмотри на него, — Рид кивает Чонгуку на водителя. — Добрейшей души человек. Обо мне ни слова, зато о себе вон как переживает! — А ты как хотел? — Михаил весело подмигивает Чонгуку в зеркало заднего вида. — В нашей работе главное что? Правильно, здоровье. И тебе, Чон, советую беречь себя с молодости. А то глазом моргнуть не успеешь, как будешь, как наш Рид, никому не нужен. — Это я-то никому не нужен? — Рид усмехается, сосредоточенно шаря по карманам в поисках жвачки. — Спорим, тебя ни с кем другим не ставят, потому что характер у тебя, Миша, противный. Вот ты почему только со мной ездишь? Думаешь, я не знаю, что от тебя все остальные водилы шарахаются? — Ой, напугал! — Михаил крутит руль, и машина, покачнувшись, сворачивает в узкий переулок. — Да они просто за мной не поспевают. А ты, Рид, хоть и ворчишь постоянно, но хотя бы дорогу не путаешь и не тупишь на поворотах. Так что мы с тобой два сапога пара, никто другой нас просто не вывезет. Чон, ты попал в элитное подразделение отверженных, гордись! — Горжусь, — негромко отзывается Чонгук, невольно улыбаясь. Ему с ними нравится. Даже больше, чем в вертолётной бригаде. — Вот и молодец, — Михаил бьет по тормозам, и скорая замирает у облупленного крыльца седьмого дома. — Всё, приехали. Выметайтесь. Постарайтесь там побыстрее, а то я реально проголодался. — Спасём девицу от гастрита, и сразу на заправку поедем, даже освобождаться от вызова не стану, — обещает Рид. Они выходят из машины, захлопывая двери, и направляются к подъезду. Рид всё еще что-то бурчит под нос про «противный характер» Михаила, но стоит им переступить порог дома, как все шутки обрываются. Дверь седьмой квартиры распахнута настежь. На долю секунды Рид и Чонгук замирают на месте. Из глубины прихожей доносятся влажные хрипы. Чонгук сразу понимает, что это значит, ведь обычно такой звук возникает, когда дыхательные пути забиваются кровью. Жидкость внутри гортани или трахеи пузырится при каждом вдохе, мешая воздуху проходить в легкие, и человек фактически начинает тонуть в собственной крови. — Может вызовем полицию? — шепчет он, совсем тихо. Но Рид его совсем не слушает. Не видя смысла ждать, он решительно заходит в прихожую. Чонгук замирает на пороге, он не успевает даже вскрикнуть, когда из кухни вылетает молодой парень. Всё происходит слишком быстро: вот он замахивается ножом, Рид вскрикивает и парень в темной толстовке сбивает стоявшего в дверях Чонгука с ног, вылетая в подъезд. Чонгук запоздало вскакивает, его трясет. Он бросается внутрь. В коридоре, привалившись к стене, сползает Рид. Он прижимает ладони к правому бедру, и сквозь его пальцы толчками бьет алая кровь, у него наверняка повреждена бедренная артерия. Чуть дальше, в проходе на кухню, лежит мужчина. Он пугающе бледен. Чонгук понимает, что этот мужчина мертв, даже не проверяя пульс: на его шее видна глубокая резаная рана, полностью пересекающая трахею и крупные сосуды. — Чонгук… — Рид бледнеет на глазах, он пытается надавить на паховую складку, но пальцы в крови только и делают, что скользят. — Пережми… выше раны. Твою мать, он меня зацепил. В этот же момент из дальней комнаты раздается пронзительный, полный боли крик женщины. — Там… там кажется его жена, — хрипит Рид, хватая Чонгука за край формы. — Иди к ней. Я… я сам попробую жгут… Чонгук, иди! Но Чонгук и шагу сделать не может. Он смотрит на окровавленные руки Рида, затем на тело, лежащее в коридоре, и чувствует, как в ушах начинает нарастать гул. У него кружится голова. Ему страшно. Страшно как никогда. В памяти снова всплывает Сокджин. Он мог умереть в точности так же, как его старший брат, в этом грязном подъезде, и никто бы не успел ему помочь. Грудь болезненно ноет. Резкий запах крови вызывает сильный приступ тошноты. Зря он пришёл сюда работать. Ему не справится. Он продолжает думать о матери и о том, что ее худший страх только что чуть не стал реальностью. А ещё Чонгук понимает, что если не начнет действовать, то станет свидетелем еще одной смерти, которую не сможет предотвратить. Сознание разрывается. Ему хочется развернуться и бежать вниз по лестнице, подальше от этой квартиры, но в то же время он понимает, что обязан спасти Рида. Но ни то, ни другое он сделать не может. Ноги словно приросли к полу, не в силах пошевелить даже пальцем. — Чон… — стонет от боли Рид. — Чон, мать твою… жгут! Чонгук смотрит на пол. Всего несколько часов назад он был на собрании в конференц-зале, слушал Тэхёна и планировал обычную смену. Ездил с Ридом на вызова, а теперь…теперь… всё идет по наклонной. Снова. Реальность кажется ему нереальной, как затяжной кошмар, от которого невозможно проснуться. Взгляд, наконец фокусируется на Риде и только тогда у него получается выдохнуть. Дрожащими руками, он хватает укладку, и судорожно вытаскивает из него жгут. Чонгук и сам не знает, что делает, просто накладывает его. — С-сейчас, — шепчет он, не узнавая собственный голос, а Рид к тому моменту бледнеет еще хуже. — Я с-смогу, я…я всё сделаю… — убеждает он себя. Чонгук накладывает жгут на верхнюю треть бедра, как учили на занятиях. Когда он начинает затягивать фиксатор, алая кровь под давлением бьет из раны, попадая ему на лицо и пропитывая рукава форменной кофты. Пол под ногами становится скользким. Чонгук чувствует, как по щекам текут слезы, смешиваясь с чужой кровью, но он продолжает крутить рычаг жгута до тех пор, пока пульсация в ране не прекращается.Ему не хочется, чтобы Рид умер по его вине. Не хочется стать виновником ещё одной поломанной жизни. Он думает о том, что если Рид умрет, он больше никогда не услышит его ворчания или дурацких шуток. Чонгук представляет лицо жены Рида или его детей, которым придется рассказывать, почему их отец не вернулся со смены. И этот страх заставляет его ускориться в движениях. Как только кровотечение замедляется, Чонгук, поскальзываясь на залитом линолеуме, бросается в комнату. В носу стоит тошнотворный запах железа. Там, привалившись спиной к кровати, сидит девушка. При виде большой луже крови и околоплодных вод, Чонгук цепенеет от ужаса. — Помогите мне пожалуйста, — всхлипывая от боли, шепчет она, ведь сил на крик совсем не осталось. — Пожалуйста! Чонгук чувствует, как его накрывает паническая атака. Всё происходит слишком быстро. Он мечется: его взгляд прыгает с бледного лица девушки на дверной проем, где в луже крови лежит раненый Рид. Ему кажется, что он в ловушке. Он один, от него зависят сразу две жизни, и он физически не может быть в двух местах одновременно. Чонгук словно в бреду снова бежит к укладке, бросает короткий взгляд на тяжело дышащего Рида, и вытирая лицо окровавленными руками, чтобы смахнуть слезы, хватает сумку и возвращается к девушке. — На каком вы сроке? — спрашивает он. Девушка не отвечает, она только всхлипывает, глядя в одну точку. Чонгуку становится по-настоящему страшно, что она сейчас умрет прямо в тот момент, когда он на нее смотрит. Он хватает её за плечи и встряхивает, почти крича ей в лицо. — Срок! Какая неделя? — Восемнадцатая… — наконец выдавливает она. Чонгук нервно опускает взгляд на живот. Для родов слишком рано, и потому он явно понимает, что у неё начался самопроизвольный выкидыш. Он пытается заставить свои руки не дрожать, пока разматывает манжету тонометра. Ему нужно сосредоточиться на цифрах, на протоколе, на чем угодно… лишь бы не видеть этого кошмара вокруг. Но девушка резко хватает его за запястье. — У него был нож… Он просто зашел за ним… Мой муж… он жив? Пожалуйста, скажите, что он жив! Чонгук ничего не отвечает. Он смотрит на её бледное лицо и понимает, что не сможет произнести ложь. Он не может сказать ей, что её муж лежит в коридоре с перерезанным горлом, а Рид, его единственный напарник, медленно умирает в соседней комнате. Но и то, что всё будет хорошо, тоже сказать не может. Чонгук не умеет скрывать правду, особенно когда на него смотрят с такой надеждой. Ему кажется, что всё, что он сейчас чувствует написано у него на лице, и поэтому трусливо отводит взгляд, утыкаясь в циферблат манометра, лишь бы не сталкиваться с ней глазами. Когда стрелка тонометра замирает на отметке 80 на 40, парень нервно сглатывает. Типичный признак начинающегося шока. Он снова на четвереньках переползает обратно в коридор к Риду. Пол настолько скользкий от крови и околоплодных вод, что Чонгук едва удерживает равновесие. На секунду в его голове вспыхивает запоздалая мысль: он не вызвал подмогу. Никто не знает, что здесь происходит и никто не придёт на помощь, пока он не свяжется с диспетчером. Чонгук чувствует, как к горлу подкатывает тошнота от осознания собственной глупости. Его ведь предупреждали: сначала зовем подмогу, потом оказываем помощь пострадавшим. Это база. Но он, как последний дилетант, потратил драгоценные минуты впустую. — Чон… — Рид с трудом размыкает губы. — Катетер… в сумке… поставь мне… физраствор. Чонгук дрожащими пальцами лезет в карман его жилетки и вытаскивает рацию. — Сейчас, — шепчет он, пластиковый корпус тем временем выскальзывает из ладони, но парень перехватывает его и зажимает кнопку вызова. — Михайл, это ты? — комнату заполняет шум. Чонгук начинает ненавидеть себя за то, что продолжает терять время попросту. — Семьдесят первая бригада! У нас «код ноль»! Ранен старший бригады, повторяю, — едва не врезаясь плечом в дверной косяк, он ползет обратно к укладке, чтобы вытащить оттуда сразу два флакона физраствора, один для Рида, а другой для девушки. — Семьдесят первая бригада, у нас «код ноль», ранен старший бригады. Задета бедренная артерия, — он поднимает взгляд на девушку. — Есть беременная пациентка, на восемнадцатой неделе, подозрение на выкидыш и шок! Нам нужна помощь! Отпустив кнопку рации, Чонгук на секунду прижимается лбом к окровавленному полу, пытаясь остановить тошноту и дрожь. Но становится только хуже. Его выворачивает от запаха железа. В рации тем временем слышится встревоженный голос диспетчера, запрашивающий подтверждение, но Чонгук уже не слушает. Он вскрывает пакет с физраствором. Ему нужно немедленно начать восполнять объем потерянной крови Рида. Но вены на руках мужчины из-за критического падения давления полностью спались. Чонгук шмыгает носом, пытаясь смахнуть слезы, и вводит иглу, но она уходит в пустоту. Чонгук пробует ещё раз, и ещё раз. Кожа Рида ощущается холодной и липкой. Чонгуку приходится колоть его снова и снова, трижды, пять раз, но канюля никак не входит в сосуд. Он ведь парамедик! Он должен уметь это делать! Но ничего не получается, и он чувствует себя убийцей, который вместо помощи просто дырявит тело друга. — Прости меня, — виновато вылетает из его уст. — Прости, прости, прости, пожалуйста. Он видит, что рука Рида, которой тот пытался давить на жгут, слабеет и сползает на пол. — Ничего, — почти неслышно произносит Рид, жмурясь от боли. — У неё выкидыш? Чонгук судорожно кивает, вытирая лицо плечом. — Угу. Давление восемьдесят на сорок. — Знаешь, что делать? — Рид приоткрывает один глаз, фокусируясь на Чонгуке с огромным трудом. Больше всего на свете ему важно знать, что с ней всё будет в порядке. Внутри Рида жжет вина, ведь если бы он последовал протоколу и вызвал полицию, ничего бы этого не случилось. Мужчина был бы жив, а Чонгуку не пришлось проходить через этот ад, после которого, Рид уверен, парень попросту уволится. Чонгук наконец попадает в вену. Он видит, как прозрачная жидкость из системы начинает медленно уходить в иглу, и в этот момент в дверях появляется перепуганный Михаил. Он залетает в прихожую, тяжело дыша, и замирает, глядя на окровавленного Рида и Чонгука, стоящего на коленях в луже крови. Парень поднимает на него взгляд, и в его глазах Михаил видит чистый ужас. — Диспетчер уже вызвал полицию! — пытаясь их успокоить, произносит он. Но Чонгуку эта информация мало чем помогает. — Принесите из машины реополиглюкин, — только просит он шмыгая носом. — И еще пакеты с физраствором! И Михаил, повидавший за годы работы всякое, разворачивается, чтобы бежать обратно к машине. — И носилки! — кричит ему вслед Чонгук, вытирая лоб окровавленным рукавом. Убедившись, что пластырь на вене Рида держится надежно, Чонгук на негнущихся ногах бросается обратно в комнату. Девушка всё так же сидит у кровати, но её голова теперь безжизненно откинута назад и её состояние заметно ухудшается. Чонгук понимает, что она находится на грани потери сознания. Он падает рядом с ней на колени, и липкая влага тут же пропитывает штаны. Чонгук заставляет себя не смотреть на то, во что превратился ковер под его ногами, и берет её за холодную руку, чтобы проверить пульс. Брови его тут же хмурятся. — Ложитесь, — командует он, помогая ей переместиться с пола на кровать. Он укладывает её на левый бок, как учили на практике, чтобы матка не пережимала нижнюю полую вену, а затем судорожно запихивает свернутое одеяло ей под таз. — Не закрывайте глаза, — повторяет он, копошась в укладке. Пальцы не слушаются, цепляются за ампулы, рассыпают стерильные салфетки. В дверях появляется Михаил с запасом физраствора. Чонгук вырывает у него флаконы, едва не сбивая водителя с ног и тут же отправляет его обратно за портативным кислородным баллоном. От переизбытка адреналина дрожь в руках продолжается. Чонгук и сам не знает как ему себя успокоить. Он по инерции накладывает жгут на её плечо, несколько раз хлопает ладонью по локтевому сгибу, вызывая вену, и, задержав дыхание, вводит иглу. На этот раз канюля входит четко. С явным облегчением Чонгук подключает систему с физраствором на максимальную скорость, чтобы поднять ей давление. Когда в комнате снова появляется Михаил, Чонгук перехватывает у него кислородную маску. Он с облегчением фиксирует её на лице девушки и открывает вентиль баллона. По комнате разносится шипение. — Дышите глубже, — просит, глядя ей прямо в глаза. — Это для ребенка. Вам нужен кислород. Девушка делает вдох, и её веки тяжело опускаются. Чонгук снова проверяет пульс, он всё еще слабый, но приходит в свой ритм. Из коридора доносятся шаги и голоса реанимационной бригады. В комнату заходит Кейт, и при виде неё Чонгук тут же выдыхает, чувствуя, как напряжение в плечах сменяется резкой слабостью. — Боже, милый, ты в порядке? — женщина быстро оглядывает его, и Чонгук видит, как её зрачки расширяются, когда она замечает его форму, буквально пропитанную чужой кровью. Чонгук усердно кивает, хотя его всё еще мелко трясет. — Я в порядке. Это не моя кровь, — он отходит в сторону, освобождая место у кровати, и быстро докладывает ситуацию. — Девушка на восемнадцатой недели беременности, я не успел её осмотреть, но думаю, что у неё начался самопроизвольный выкидыш. Давление было восемьдесят на сорок, сейчас чуть поднялось на растворах. К кислороду подключил прямо перед вашим приходом. Кейт коротко кивает, уже проверяя реакцию зрачков девушки на свет. Они начинают погрузку, и Чонгук понимает, что больше здесь не нужен. Он выходит в коридор, стараясь не смотреть на то место, где лежал Рид. Михаил уже ждет его у выхода. — Пойдем к машине, — негромко говорит водитель. — Ты сделал всё, что мог.

19

В медицине есть понятие «золотого часа». Считается, что если доставить пациента с тяжелой травмой на операционный стол в течение первых шестидесяти минут, его шансы выжить максимальны. При ДТП этот час начинает истекать в момент удара. При ножевом ранении, в ту секунду, когда сталь касается кожи. Чонгук сидит в кабине скорой, прислонившись лбом к стеклу, и смотрит на цифры на электронных часах приборной панели. Сколько минут из этого «золотого часа» он потратил на панику? Сколько секунд ушло на то, чтобы вспомнить Сокджина, вместо того чтобы сразу наложить жгут? Он смотрит на свои ладони. Кровь на них уже не кажется чужой. Она въелась в поры, забилась под ногти и стянула кожу неприятной коркой. Чонгук чувствует, как по телу проходит неприятная дрожь. Подумать только, всего за один час ему удалось увидеть смерть, почувствовать запах вскрытой трахеи и держать в руках жизнь неродившегося ребенка. Машина мягко тормозит у входа на подстанцию. Чонгук видит через лобовое стекло Тэхёна. Тот стоит, прислонившись спиной к кирпичной стене, и неподвижно смотрит себе под ноги. Только когда яркий свет фар падает на землю, Тэхён вздрагивает и поднимает голову. Он щурится от резкого освещения, но не отворачивается. Чонгук видит, как лицо Кима мгновенно меняется с расслабленного, до рассерженного. Как только Михаил глушит мотор, Тэхён отлипает от стены и делает шаг навстречу машине. Он не сводит глаз с пассажирской двери, ожидая, когда выйдет парень. Чонгук медлит. Последнее, что ему сейчас нужно — это очередные нотации и выговоры за то, что он снова оказался в центре катастрофы. Но Тэхён не дает ему времени собраться с мыслями. Он сам дергает ручку двери на себя и едва ли не силой вытягивает парня из кабины на асфальт. — Ты идиот, Чонгук! — Тэхён срывается на крик прежде, чем тот успевает твердо встать на ноги. — Ты просто законченный идиот! Хочешь сдохнуть так же, как твой брат?! Ты к этому стремишься?! — он хватает Чонгука за ворот, встряхивая его и тут же мечется взглядом сначала по бурым пятнам на форме, затем по размазанной крови на щеках Чонгука. — Есть протокол! Есть правила безопасности! Вы должны были стоять на улице и ждать полицию! Ты не имел права заходить внутрь! Я же знал, что так будет! Знал, что ты вляпаешься! Потому что ты безответственный, самоуверенный мальчишка, который не ценит свою жизнь! Чонгук чувствует, как внутри него закипает злость. Его трясет от обиды, потому что Тэхён в очередной раз делает его виноватым в случившемся. Ему больно от осознания, что мужчину волнует только нарушение правил, а не то, через что Чонгуку пришлось пройти. Даже Кейт, которая видела его всего пару минут, спросила о его самочувствии, а Тэхён только и делает, что кричит. Он резко вырывается из его хватки. — Почему вы всегда нападаете на меня? Почему вам всегда мало того, что я делаю?! — кричит он в ответ, по щекам тем временем текут обжигающие слезы. — Вы даже не спросили, как я. Вам всё равно, ранен я или нет! Вам просто нужно, чтобы я уволился, да?! Чонгук вытирает лицо рукавом, размазывая по коже кровь вперемешку со слезами. Он чувствует себя абсолютно опустошенным и одиноким. — Буд-то бы я хо…хотел там оказаться, — прерывисто произносит он. — Вы думаете, мне не было страшно? Рид чуть ли не умер на моих глазах. Я и сам мог у-умереть, как…как С-Сокджин, — шепчет он заветное имя. — Я д-думал, что вы под-держите меня. Что вы поймете ме-меня. А вы… вы просто снова меня растоптали. Чонгук опускает голову вниз, не в силе вынести на себе тяжелого взгляда. Между ними снова возникает мертвая тишина размером в пропасть. Они снова отдаляются, и Чонгук чувствует, как бешено колотится сердце, и эта пульсация отдается даже в кончиках пальцев. Он всё еще злится, но его влюбленность в Тэхёна, которую он так долго пытается подавить, сейчас дает трещину. Через несколько долгих секунд, парень слышит шаги. Тэхён подходит к нему вплотную. На этот раз он до странного нежен, и Чонгук вздрагивает, когда чувствует прикосновение холодных пальцев к своей шее. Тэхён медленно зарывается ими в его волосы на затылке, а затем большим пальцем начинает осторожно поглаживать его щеку, стирая след от слезы. — Я не хотел тебя растоптать, — шепчет он. Пальцы Тэхёна плавно скользят ниже и на мгновение касаются нижней губы Чонгука. От этого простого жеста у парня перехватывает дыхание. Вся его злость и обида тут же растворяются, оставляя после себя огромное желание, чтобы это прикосновение… не прекращалось. Ему хочется прижаться к нему. Чонгуку просто жизненно необходимо чувствовать, что Тэхён рядом. — Неужели ты не понимаешь, что я за тебя переживал? — тише добавляет Тэхён. — Чонгук, всё, что я делаю, я делаю исключительно для твоей же безопасности. Я никогда бы не посмел… — он делает паузу, подбирая слова, и его пальцы на затылке Чонгука едва заметно сжимаются. — Я бы не вынес, если бы с тобой что-то случилось по моей вине, понимаешь о чем я? Конечно, Чонгук понимает. От его слов в груди разливается едкая горечь, от которой снова становится трудно дышать. Осознание того, что всё это время он пытался уберечь его от опасности, приносит не облегчение, а новую боль. Одна только мысль о том, что Тэхён, глядя на него, видит только Сокджина, разбивает его окончательно. Ведь, Чонгук так устал быть всем заменой. Сначала для отца и матери, которые искали в нем черты покойного сына, потом для Фрэнсис, а теперь…и для Тэхёна. Он начинает плакать. Уже не от обиды, а от изнеможения. Он даже не пытается подавить в себе рванные всхлипы. Ему хочется быть собой. Чонгуком, который совершает ошибки, который спас сегодня двоих людей, который живет здесь и сейчас, но из-за рыданий он не может произнести ни слова. Тэхён как ни странно, не отстраняется. Напротив, Чонгук чувствует, как его руки смыкаются на его спине, прижимая к себе почти до боли, лишая возможности пошевелиться. Он держит его так крепко, словно боится, что Чонгук исчезнет, если он ослабит хватку хотя бы на секунду. И от этого Чонгуку становится только хуже. Его не радует эта близость, потому что теперь он знает её причину. Чонгук понимает: что бы ему не пришлось сделать, на что бы ему не пришлось пойти, для Тэхёна он всегда будет оставаться младшим братом Сокджина. Не больше и не меньше, чем живое напоминание о чьей-то смерти. Не больше и не меньше, чем второй шанс для того, кто уже давно мертв.