Нарциссы

Декабрь – время самых долгих ночей и сумрачно-тусклых дней, когда солнце либо яростно пробивается на несколько часов сквозь толстую корку облаков и светит урывками, исступленно, либо вообще не показывается из-за слоя низких снеговых туч. Декабрь воет метелями, словно неизбывная тоска разъедает его изнутри, и он кричит, рвется, наполняемый предновогодними огнями и праздничной суетой, созданной словно специально для того чтобы замаскировать, скрыть тяжелую болезненную пустоту этого холодного до самого своего сердца месяца. Юле всегда казалась страшно глупой традиция отмечать Новый год в конце декабря. Для нее этот месяц был пронизан печалью и становился все печальнее ближе к концу. Ей казалось, что куда органичнее празднование Нового года вписывается в апрель или май, когда природа по-настоящему пробуждается и рождает новую жизнь. Но в том году Юля все меньше и меньше задумывалась обо всем этом. Декабрь никогда не был таким наполненным, и его стенания никогда еще не звучали так далеко и бессмысленно. Последнее занятие математикой с Виктором Валентиновичем было назначено на тридцатое декабря. Они могли бы заниматься и тридцать первого, они оба этого хотели, но не позволяли правила приличия. Правила приличия зажимали их души в жесткие рамки и душили, как душит птицу клетка, как душит мышь мышеловка. Виктор Валентинович знал, что Юля не хочет отмечать праздник с родителями, а Юля знала, что он не хочет отмечать с женой. Но день тридцатого декабря был последним официальным днем занятий в университете, когда студенты сдавали или пересдавали зачеты, снуя по коридорам с таким беззаботным видом, словно уже отмечали Новый год. У Виктора Валентиновича было много работы. Он принимал зачеты, возился с горе-студентами, умоляющими о пересдачах, проверял итоговые контрольные работы, но, казалось, что все эти навалившиеся снежным комом дела только радовали его, помогали забыться и давали лишний повод задержаться на кафедре. У Виктора Валентиновича действительно было много работы. Но он находил время для Юли. И Юля хотела как-то отблагодарить его. Она не помнила, чтобы хоть один человек когда-либо проявлял такую искреннюю заинтересованность ее судьбой. Ей хотелось сделать учителю подарок, но что можно подарить мужчине на двадцать лет тебя старше, преподавателю, чтобы не попасть в неловкое положение? Юле пришлось как следует поломать голову, но, в конце концов, она нашла решение. Оно пришло спонтанно, когда девушка прогуливалась между витрин украшенного сверкающими гирляндами супермаркета. Юля увидела теплый шарф в коричнево-голубую клетку. И так вышло, что Юля тут же представила в этом шарфе Виктора Валентиновича, они с шарфом были просто созданы друг для друга. Теплый коричневый идеально подошел бы к его волосам, а морозный голубой – к глазам. К тому же, тот шарф, который учитель носил сейчас, совсем никуда не годился. Юля улыбалась, когда заворачивала свою покупку в красивый пакет и перевязывала лентой. Тепло разливалось у нее в груди там, где раньше была пустота, тепло заполняло собой весь ее внутренний кокон, заставляя его гореть и светиться. Именно такой теплый подарок Юля хотела для него. Для человека, который помог ей обрести свой путь в жизни, найти призвание. Так думала Юля тогда. Так она думала, когда бежала со всех ног на последнее занятие тридцатого декабря, а снег звонко скрипел под ногами, а лютый холод пробирался в рукава пальто и скользил змеей по позвоночнику, словно желая выстудить ее сердце. Она бежала. На плече сумка с учебниками и тетрадками, в руке – пакет с эмблемой супермаркета, в котором она прятала другой пакет – темно-синий с серебристыми снежинками, пакет, в котором было спрятано все тепло ее души. Она бежала. Улыбалась. Виктор Валентинович уже ждал ее в кабинете. Сегодня он почему-то пришел раньше и стоял у окна, когда Юля вошла, раскрасневшаяся, запыхавшаяся. - Здравствуйте! – громко воскликнула она с порога. Он обернулся, улыбнулся той самой улыбкой, которая делала его на десять лет моложе. - Добрый день, Юля! Замерзли? - Нет, совсем нет, я торопилась... – неловким жестом поправив примявшиеся под шапкой волосы, Юля прошла к своей парте, пряча при этом пакет за спину. - А я ждал одного студента, у него сегодня направление на пересдачу, но парень так и не пришел! Я потратил целый час впустую, - с грустью вздохнул учитель. - Если бы я знала, я пришла бы раньше, - сказала Юля, и Виктор Валентинович снова долго смотрел ей в глаза, как бы обдумывая эту фразу, но ничего не сказал. Юля выложила учебник, тетрадь и ручку на парту, но Виктор Валентинович не спешил садиться рядом и все смотрел на нее в некой задумчивости, почти не моргая, как он, бывало, смотрел на трудное уравнение, которое невозможно запросто решить в уме. А потом словно очнулся, и было видно, что он смутился, что он счел подобное разглядывание непозволительным, и, опустив голову, быстро сел на свое место. Очки при этом сползли ему на нос, и Юле пришлось спрятать улыбку в кулак, чтобы он не заметил и не смутился еще больше. - Ну, где мы тут вчера остановились... – Виктор Валентинович принялся поспешно листать учебник, заминая страницы, и Юля видела, что он пропустил нужное место, но ничего не сказала. Пусть. Пусть он ищет подольше. Его руки сегодня были нервными и быстрыми, и Виктор Валентинович был очень похож на человека, который изо всех сил старается удержать некий внутренний порыв. Он был похож на декабрь. Он рвался изнутри, вот только кричать не мог. Они оба знали, что заниматься математикой им сегодня совсем не хочется. Пока Виктор Валентинович искал нужную страницу, пошел снег, и Юля не упустила случая сообщить об этом. Учитель поднял голову от книги и посмотрел в окно за спиной девушки. Снова улыбнулся, и в тот момент что-то внутри него как будто немного успокоилось. - Красиво! – сказал он. – Люблю вот такой крупный и медленный снег. - Я тоже... Но Юля смотрела не в окно, а на своего учителя. Она думала о том, что сегодня видит его последний раз в этом семестре. А потом каникулы, сессия, снова каникулы, и только потом начало нового семестра, когда она вновь сможет приступить к учебе. Это примерно полтора месяца. Неужели она не увидит его так долго? - Сразу вспоминается, как мы с одногруппниками играли в снежки, словно дети, - Виктор Валентинович улыбнулся еще шире, и в уголках его глаз проявились тончайшей паутинкой морщины. – Нам было по восемнадцать, как тебе. Но мы вели себя совсем как мальчишки... - Мне сложно вообразить Вас играющим в снежки, - усмехнулась Юля, подпирая голову рукой и внимательно его рассматривая. - Мне теперь тоже сложно! – он рассмеялся. - Вы тогда уже учились на математическом факультете? - Да, как раз на первом курсе, - Виктор Валентинович тоже подпер лицо одной рукой, а вторая рука бездумно стучала карандашом по коленке. – Я уже почти забросил свои занятия скрипкой, потому что математика отнимала все мое время. Но бывали дни, когда я просто дурачился с ребятами... Надо же, я сам не заметил, как это прошло. Юля уловила грусть в его голосе и произнесла: - Вы, наверное, хотите сказать, чтобы я ценила эти годы? Потому что они никогда не повторятся... Он смотрел на нее. Они смотрели друг на друга. Он улыбался. - Не только эти годы, Юля. Ничего никогда не повторится. Даже этот момент. Мы сидим в пустом классе, идет снег, и сегодня тридцатое декабря. Этот день, это мгновение исчезнет и не повторится уже никогда. И самое грустное в этом то, что мы никогда, никогда не знаем, какой именно момент нашей жизни будем потом вспоминать с ностальгией. Порой нам вспоминаются самые обычные вещи, как мне, например, вспоминается, как мы играли в снежки. Тогда я не знал, что это особенный момент. Но потом он исчез, и сейчас его не вернуть, он обрел смысл. Виктор Валентинович закончил говорить, и в классе стало очень тихо. Тогда Юля еще не знала этого, но сейчас, спустя столько лет, она смогла по-настоящему осмыслить его слова. И то, как он был прав тогда. Тот момент, когда они сидели в пустом кабинете, и за окном шел снег, и они просто разговаривали вместо того чтобы заниматься математикой, тот момент и был особенным. Его не вернуть, но он застыл где-то во времени, навсегда остался там, нетронутый, все такой же прекрасный, обретший свое совершенство в ее воспоминаниях. В тот день они так и не приступили к занятиям. Прошел час, прошло два часа, а они все говорили. Виктор Валентинович рассказал о своей юности, о том, как играл на скрипке, прогуливал скучные пары в университете, о том, как любил математику больше, чем когда-либо мог полюбить человека, о том, как цифры были его смыслом. На улице уже стемнело, когда Юля спросила: - А сейчас? Сейчас цифры для Вас по-прежнему важнее людей? Юля знала, что задала сложный вопрос, ведь таким образом она могла выяснить, каково его отношение к жене. И Виктор Валентинович это знал. Он прищурился и улыбнулся одними уголками губ. - Думаю, для меня с тех пор мало что изменилось. Вот такой ответ, который, в общем-то, можно расценивать как положительный. Виктор Валентинович только что признался, что любит науку больше, чем собственную жену. И именно тогда, именно в тот момент в голове Юли впервые проскользнула отравляющая мысль: «Интересно, а могла бы я значить для него больше, чем цифры? Могла бы я занять то место, которое занимает в его сердце математика?». Но тут же она испугалась этой мысли и поспешила отогнать ее. Она сказала: - Я хочу поблагодарить Вас за помощь с математикой. И, в общем... – Юля неловко потянулась за пакетом. – Вот. - Это мне? – искренне удивился Виктор Валентинович, принимая из ее рук пакет со снежинками. - Ага. - Ну что ты, Юля, не надо было... – он смутился и снова проронил это сокровенное «ты». - Пустяки! – Юля замотала головой. – Это самое меньшее, что я могла сделать! - Он замечательный! – выдохнул Виктор Валентинович, когда открыл пакет и развернул шарф. - Правда? Я так боялась, что Вам не понравится... - Мне очень нравится! – он обмотал шарф вокруг шеи, и Юля заулыбалась. Она оказалась права – расцветка шарфа очень шла учителю. – Вообще-то, я тоже кое-что для тебя приготовил... - Для меня? – сердце Юли всколыхнулось, словно поднимаясь беспокойной и сильной морской волной. Она не ждала этого, тогда она еще ничего не ждала от него взамен, а потому была слегка шокирована, и происходящее замедлилось для нее, время изменило свой ход. Вот Виктор Валентинович тянется за своей сумкой и копается в ней, и волосы падают ему на глаза, на толстые стекла очков, он шепчет что-то себе под нос, и, наконец, лицо его оживает, когда он находит нужное. - К сожалению, я не смог красиво это упаковать, поэтому пришлось обойтись так... – Виктор Валентинович протянул ей новенькую книгу «Магия простых чисел». – Я видел, как тяжело тебе было расставаться с ней, поэтому... Вот. Уже придя домой, Юля прочитала надпись на форзаце. Его надпись. «На память Юле от Виктора Валентиновича. Пусть математика станет магией твоей жизни». * * * Они уже досмотрели «Фантомаса» до того момента, когда кровать Луи де Фюнеса начала двигаться, и Саша вдруг сказал: - Ты сейчас не здесь. - Что? - Юля перевела на него рассеянный взгляд. - О чем ты думаешь? - поинтересовался Саша, перевернувшись на бок и уставившись на нее. Юля вздохнула, закрыла глаза и улыбнулась. - Я просто вспоминаю то, что уже никогда не вернуть. Знаешь, до того, как с нами случилось все это, я жила и не задумывалась особенно о прошлом. Но сейчас ведь действительно уже ничего не вернуть, понимаешь? - ее усталые веки поднялись, и она посмотрела на Сашу блестящими глазами, в зрачках которых мелькали крошечные кадры из фильма. - Ты понимаешь? Все те люди, которых мы знали, которые были частью нашего прошлого, они исчезли, их больше нет. И даже если бы мы захотели что-то вернуть, теперь это невозможно. Возможно, мы больше никогда не увидим их. Саша догадывался, о ком она говорит, о ком были ее воспоминания. «Тот самый старый мужик, который сделал Юлю асексуалкой! Эх, попадись он только мне...». В этот момент Саша даже порадовался, что все люди исчезли, потому что он запросто мог бы найти того проходимца и надавать ему по одному месту, чтобы тот сам забыл о сексе во веке веков, аминь. Но Саша мог быть терпелив. Он не стал заводить разговор об этом человеке. Он сказал только: - Я понимаю. Но я понимаю также и то, что тех людей давно уже нет. Они умерли еще до конца света, ты знала об этом? Юля смотрела на него с явным непониманием. Саша продолжил: - Их нет уже давно. Они остались в нашем сердце, остались такими, какими были тогда, но только в сердце они и живы. Потому что время забрало их у нас. И сейчас это уже другие люди с другой жизнью, все меняется, всегда, это закон жизни. Поэтому не вали на конец света, Юля. Мы все равно не смогли бы вернуть все назад. Это была бы уже другая жизнь, другие мы и другие они, а те мгновения ушли, все, пш-ш-ш-ш-ик и нет! - Саша развел руки в стороны. Глаза Юли широко раскрылись, словно она только что осознала что-то. А Саша смотрел на нее и думал о том, сколько раз они с Катюшей вот так разговаривали по ночам? Наивные, ничего не знающие о жизни несовершеннолетние любовники-философы. Они могли болтать всю ночь напролет, времени не существовало для них. Их отношения не были страстными, и секс, несмотря на гормональную бурю в организме, занимал в этих отношениях не такое уж важное место. Он был легким и приятным дополнением, но никогда не значил больше, чем их разговоры. Можно сказать, что у них был интеллектуальный роман. И сейчас он смотрел на Юлю и думал, что у них завязывается нечто похожее. Только с полным отсутствием секса. Ну, совсем уж интеллектуальный роман, интеллектуальнее некуда. - А ты когда-нибудь виделся снова с той девушкой, которую любил в юности? - спросила Юля. - Откуда такая уверенность, что она стала другой, что она «умерла»? - Виделся, - Саша кивнул. - Прошло долгое время, она действительно изменилась. Я приехал к ней как-то в гости. Даже познакомился с ее мужем, представляешь? - он усмехнулся. - Не представляю, - честно ответила Юля. - Это правда. Кстати, довольно милый человек. А главное, твердо стоящий на ногах. Она никогда бы не выбрала какого-нибудь витающего в облаках романтика, она была практичной. - Он тоже любил математику? - Нет. Но он работал на железной дороге и получал хорошие деньги. Он был довольно умным парнем, а главное, добрым. Она была счастлива с ним, я уверен. Внезапно Саша поймал себя на том, что говорит о Катюше в прошедшем времени, словно она действительно умерла. Но если она исчезла, разве это не то же самое? - Я не верю в это, - прошептала Юля. - Не верю, что после такой большой и единственной любви, можно быть счастливым с кем-то другим. - Это я уже понял, - он снова усмехнулся, и усмешка вышла какой-то сухой и колючей. - Быть может, ты права, и это действительно невозможно, ведь я не мог заглянуть к ней в душу. Однако по себе могу сказать, что пережить такие чувства снова мне так и не удалось. - Ей тоже, я уверена. - Как бы там ни было, этого мы уже никогда не узнаем! Может, это и к лучшему. Прошлое умерло вместе с этим проклятым миром, а мы остались. Должно же это что-то значить, правда? Юля улыбнулась. - А может, все наоборот, и мы умерли, а мир остался? - В любом случае, прошлое точно умерло. - Да, - согласилась Юля. - Его больше нет. Ее взгляд вновь затуманился грустью, и Саша побоялся, что Юля опять начнет вспоминать о своем дядьке-педофиле. Он хотел отвлечь ее, но все, что приходило в голову, было каким-то неприличным... - Скажи, а как вы, асексуалы, относитесь к... ну, к поцелуям, например? Юля скривилась, скептически взглянула на Сашу. - Ты опять за свое, да? - Нет-нет, что ты! - и Саша изобразил такую невинность, что сам ангел позавидовал бы. - Мне просто любопытно, я ведь никогда раньше с такими людьми не сталкивался! - Ну... что тебе сказать? Асексуалы все разные, - Юля пожала плечами. - Кто-то равнодушен к сексу, но целоваться непрочь, а некоторые не терпят даже простых прикосновений. - Что, бывает даже так? - Саша заволновался. - А ты? Тебе тоже неприятно, когда к тебе прикасаются? - Да нет... не то чтобы неприятно. Но я могу спокойно жить без объятий и всякого такого, не впаду от этого в депрессию, понимаешь? - Но а если... - Саша ухмыльнулся. - Если я все-таки дотронусь до тебя, как тогда, в первый вечер нашего знакомства, тебе не будет неприятно? - Так... Кажется, кто-то здесь сейчас получит! - Юля пыталась сделать серьезное лицо, но Саша видел, что это дается ей с трудом. Он обрадовался — пусть так, пусть по-дурацки, но он все же смог развеселить Юлю! - Да ладно тебе, я просто немного потрогаю... - Я тебе сейчас потрогаю! - Потрогай! - с готовностью предложил Саша, за что получил локтем в плечо. - Какой же ты все-таки придурок! - Юля уже не сдерживала смех. - А ведь иногда кажешься таким умным, нормальным человеком! - Я и есть умный! Разве что... не совсем нормальный... - он улыбнулся. - Но все-таки, можно мне обнять тебя, совсем невинно, чтобы теплее было? - Ну ладно! - проворчала Юля. - Только на поцелуй не надейся, понял? - Понял, - Саша выставил руку, предлагая Юле устроиться у него на груди. - Иди сюда. - Тебе правда станет от этого легче? - с сомнением спросила Юля. - О да! Конечно станет! - Ладно, поверю тебе, - Юля пододвинулась к Саше, опустила голову ему на руку, а свою руку положила ему на грудь. Саша обнял Юлю, чувствуя легкое напряжение в ее теле. Он спросил шепотом: - Что ты чувствуешь? Тебе неприятно? - Мне немного странно. Не знаю. Я пока не привыкла. - Хорошо, привыкай, - кончиками пальцев Саша погладил ее плечо. Какое-то время они лежали молча. Усталость брала свое. Сон вырывал, выплескивал их из реальности. И Саша почти задремал, когда Юля спросила: - Знаешь, что я сейчас чувствую? - Что? - Тепло. Саша улыбнулся. Этот ответ его вполне устроил. В ту ночь они так и не досмотрели «Фантомаса».