Нарциссы

Ничего не менялось. Юля словно оказалась в замкнутом круге, и события снова и снова повторялись, и каждый день был тот же самый день. Ничего не происходило, Юля не выходила из своей комнаты, и каждый вечер звонила Виктору Валентиновичу, но его телефон по-прежнему не работал. Один раз Юле удалось поймать Виктора Валентиновича на работе, и, прежде чем он успел положить трубку, она сообщила ему, что планирует завтра покончить с собой. Виктор Валентинович помолчал несколько секунд, а потом Юля услышала лишь короткие гудки. И это задело ее больше всего. Ему словно было все равно, он полностью наплевал на ее чувства, на то, что может произойти с ней. Надежда, которую не так просто было убить, все еще нашептывала Юле, что, возможно, Виктор Валентинович бросил трубку, чтобы приехать к ней, чтобы забрать ее из этого ада. Но он так и не приехал. Так и не забрал. Ни в тот день, ни на следующий. И тогда Юля поняла, что ничего не изменится. Что он действительно бросил ее. И она подумала, что хватит уже кормить его обещаниями и угрозами. Он думает, что все ее слова – это пустой звук, но как же он ошибается! Наступил октябрь и покатился вяло, день за днем. Юля не торопилась. Самоубийство – это дело, которое не терпит спешки. Если поторопиться, если упустить хоть одну маленькую деталь, не учесть любую мелочь, все может пойти насмарку. А Юля не хотела этого. Она не была из тех чокнутых подростков, что необдуманно бросаются в объятия смерти, а в глубине души надеются, что их спасут и начнут больше любить, поняв, наконец, как на самом деле они страдали. Но Юля не хотела, чтобы ее любили. Не хотела, чтобы ее понимали. Она вообще ничего уже не хотела. Она хотела просто умереть. Сидя часами в своей комнате и наблюдая, как по оконным стеклам хлещет дождь, Юля планировала свое самоубийство. Ей не хотелось уродовать свое тело, и она никак не могла понять, почему человечество еще до сих пор не изобрело наименее мучительного способа умереть. Почему нельзя просто выпить какой-нибудь чудесный порошок и уснуть навсегда? Это решило бы столько проблем! И не было бы посиневших утопленников, не было бы размазанных по земле неудачников, которые прыгнули с крыши, решив хотя бы перед смертью все-таки взлететь. Нет, люди должны иметь право умирать тогда, когда им этого хочется. Юля не понимала, почему все способы убивания себя такие болезненные, и почему расставаться с жизнью так тяжело. Но в итоге она остановилась на таблетках. Пусть ей суждено умереть в луже собственной блевотины, но, по крайней мере, ей не свернет шею и не проломит череп. Юля думала о том, что будет с Виктором Валентиновичем, когда он увидит ее мертвой. Она надеялась, что с лицом у нее будет все в порядке, ну, насколько это вообще возможно для покойницы. Главное, чтобы глаза не вылезли у нее из орбит. И тут же, вслед за этим приходила другая мысль: «Да он ведь вообще не придет ко мне. Он не появится на похоронах. Поэтому я могу хоть выпустить свои мозги в стенку, он все равно не увидит меня». И от этой мысли Юле хотелось как можно скорее покончить со всем, потому что боль становилась такой сильной, словно все ее внутренности, и особенно сердце, жгли каленым железом. Но нужно было терпеть. Нельзя было торопиться. Нужно было следовать плану. А план был таков. Чтобы никто не помешал Юле довести свое дело до конца, ей требовался будний день, когда родители уйдут на работу. Юля планировала в этот день уйти вместе с ними, якобы на учебу. Это помогло бы ей усыпить их бдительность. Но через час Юля вернулась бы домой и проглотила отцовский флакон Донормила. На ее счастье, он как раз недавно купил новый и успел выпить всего пару таблеток. Юля плохо представляла, сколько должно пройти времени, прежде чем снотворное подействует, и сколько вообще требуется времени, чтобы умереть. Возможно, это затянется часа на три или четыре. В любом случае, к возвращению родителей, то есть к шести вечера, она должна быть уже трупом. И Юля готова была постараться ради этого. Иногда в минуты прояснения сознания, когда боль немного стихала, Юля думала: «Господи, что я делаю вообще? Что же я делаю? Зачем?». Но она быстро вспоминала, зачем. И больше не задавала себе этот бессмысленный вопрос. Просто жизнь ее уже закончилась. Ее тело еще существовало, но самой Юли в нем больше не было. Ее души больше не было, ее ведь никогда на самом деле не было. Ее душа всегда была частью его души. А зачем жить на свете человеку, у которого даже нет души? Итак, все было решено. День был выбран. Юле суждено было проститься с жизнью в понедельник шестого октября. Перед этим она не спала всю ночь, решив, что выспаться еще успеет после смерти. Какой смысл спать, если это твоя последняя ночь? Юля позволила себе всю ночь вспоминать Виктора Валентиновича, вспоминать его руки, губы, смеющиеся глаза с сетью морщинок, тепло его объятий, в которых она всегда чувствовала себя защищенной. Она вспоминала их знакомство, их первый поцелуй, первый раз, когда они занимались любовью. Каждое дорогое воспоминание выжигало шрам на ее сердце, но Юле необходимо было проститься с ними перед уходом, и она прощалась. Она задумывалась о том, что ждет ее там, после того, как тьма поглотит ее сознание. Юля не верила в жизнь после смерти, ведь она была слишком рациональным человеком, и привыкла думать, что миром правят цифры. Она надеялась, что там не будет ничего. Что она просто уснет без сновидений и никогда больше не проснется, ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Юля не стала писать прощальную записку или письмо, или еще что-то подобное. Родителям ей сказать было нечего и извиняться перед ними она не собиралась. А Виктору Валентиновичу она уже сказала все, что хотела. Ну а все, что она не смогла сказать, скажет за нее ее поступок. Утром в понедельник она чувствовала себя на удивление бодрой и немного взвинченной. Она даже улыбнулась себе, когда стояла перед зеркалом и собиралась, якобы на занятия. - Вернусь поздно, много пар, - сказала она родителям, уходя. А потом Юля шла по улице и наслаждалась последними в своей жизни лучами восходящего солнца, уже холодного, осеннего, но от этого не менее прекрасного. Такого далекого, обманчивого солнца. Солнца, которое дарит и отбирает жизнь. У Юли был примерно час в запасе, и она решила потратить его на прогулку до парка, где они с Виктором Валентиновичем впервые поцеловались. Она дошла до той ивы и, прислонившись к стволу, долго смотрела, как сквозь ее оголенные ветви просвечивают косые солнечные лучи. Здесь все началось. Здесь все и закончилось. Внезапно Юля со всей ясностью осознала, что никогда уже не увидит Виктора Валентиновича. Не увидит даже издалека, не услышит его голоса, ни прикоснется ладонью к его щеке. Если бы она выбрала жизнь, она могла бы хотя бы иногда видеть его, украдкой. Но она выбрала смерть, а у смерти были свои правила, смерть – категорична. И снова, снова, снова – сердце Юли сжалось от такой сильной боли, что она пожалела, что не может умереть прямо сейчас, под этим деревом, на этой земле, где они были так счастливы прошлой весной. - Я так скучаю по тебе... – прошептала Юля. И почему-то ей казалось, что даже после смерти эта дикая, разъедающая грудь тоска, не оставит ее. Даже после смерти она будет так же сильно скучать по нему. Ее плоть превратится в прах, а тоска останется. Незримая, глухая, немая. Холодная. И, оглянувшись в последний раз на место, где когда-то она была самым счастливым человеком на земле, Юля пошла обратно к дому. Теперь она была окончательно готова. Она простилась со своими воспоминаниями, со своим прошлым, простилась со своей жизнью и с этим миром. Теперь она действительно готова была умереть. По возвращении Юлю встретила опустевшая тихая квартира. Девушка переоделась в домашнюю одежду, принесла из спальни родителей флакон Донормила и налила себе два стакана воды, чтобы запить всю эту кучу таблеток. На секунду она задумалась о том, что, возможно, ей следовало бы принять душ, чтобы умереть чистой, и чтобы ее не пришлось потом обмывать. Обмывать покойников – то еще занятие. Но потом Юля вспомнила, что сообщить о том, что она помылась, уже не сможет. А оставлять записку типа «Я помылась перед смертью, не беспокойтесь» - было уж совсем полным идиотизмом. Поэтому Юля отказалась от этой идеи. В конце концов, то, что будут делать с ее телом после ее смерти, Юлю не должно волновать. Ее дело – умереть. Юля отнесла таблетки и воду в свою комнату, поставила на прикроватную тумбочку. Ну, вот и все. Юля сверилась с часами. Виктор Валентинович сейчас как раз должен быть на первой паре. Поэтому даже позвонить ему, чтобы в последний раз услышать его голос, она не может. Ну что ж. В конце концов, она с этим уже смирилась. А если она будет медлить и ждать возможности в последний раз позвонить ему, ее план может сорваться. А этого Юля не могла допустить. Так, одну за другой, Юля выпила все таблетки, которые были в пузырьке. У нее даже осталось немного воды. Ощущение было странным. Юля понимала, что уже переступила границу, что пути назад уже нет, но никаких изменений в себе еще не почувствовала. Но они будут, эти изменения, и скорее всего, они не заставят себя долго ждать. Юля не знала, сколько у нее есть времени до мучительной смерти. Возможно, минут десять или пятнадцать. Что можно успеть за это время? О чем вообще следует подумать перед смертью? Юля прилегла на кровать, положив руки на живот, словно уже чувствовала боль. Она хотела последний раз подумать о Викторе Валентиновиче, но почему-то не получалось, словно она уже превысила лимит мыслей о нем. Вместо этого она думала о всякой ерунде и проклинала себя за то, что даже в такой момент ведет себя как полная идиотка. Она не смогла достойно прожить жизнь и даже умереть достойно не может. Что ж, это не удивительно. Юля закрыла глаза, все еще надеясь, что она все-таки уснет, и мучиться не придется. Она прислушивалась к ощущениям внутри себя, но ничего не слышала. В ее груди больше не было тепла, не было жизни. Что же стало с ее коконом, который она так берегла? Возможно, его уже не было, этого кокона. Потому что в своей груди Юля ощущала лишь пустоту. Юля не знала, сколько времени она так пролежала на кровати. Возможно, десять минут, возможно, полчаса. О том, что с ней происходило потом, у нее сохранились весьма отрывочные и смазанные воспоминания. Она помнила внезапно начавшееся жжение в желудке, которое все нарастало и нарастало с каждой минутой, и желудок словно пульсировал и увеличивался в размерах. Вслед за болью пришла тошнота. Юля помнила, как сбилось для нее течение времени – время вдруг потекло очень медленно. Ей казалось, что она мучается уже вечность, согнувшись пополам. В какой-то момент она обнаружила себя на полу, попыталась подняться, но не смогла – руки скользили по чему-то липкому и мокрому. Похоже, ее стошнило, но она почему-то этого не помнила. Сознание затуманивалось, отключалось, меркло. Юля хваталась за последние обрывки реальности, но не могла поймать их. Все предметы в комнате то приближались, то отдалялись от нее. Возможно именно в тот момент, кокон в ее груди наконец разорвался. Он умер именно тогда, выпустив последние остатки тепла, любви и жизни. Он умер и оставил после себя лишь пустоту, с которой Юле предстояло жить еще восемь лет. Но тогда она не знала об этом. Тогда она думала, что это конец, ведь ей было так плохо, что она была уверена, что выкарабкаться уже не сможет. Юля не сомневалась, что умирает. Она буквально ощущала, как жизнь выходит из нее, как холодеют ноги и руки, а в животе – наоборот все горит огнем. А потом на какое-то мгновение все вдруг прекратилась. Юля лежала и смотрела в потолок. Ей было так странно – неужели все прошло? Неужели таблетки не подействовали? А потом она вдруг поняла, что не может пошевелиться. Словно осталось лишь одно ее сознание, а тела больше не было. И тогда она поняла, что боль не ушла, просто она эту боль уже не чувствует. Мысли текли вяло, перед глазами то и дело возникали какие-то беспорядочные, ничего не значащие образы. Юля вдруг увидела себя шестилетней девочкой, увидела, как она бежит по дорожке в парке и смеется, а за спиной идут, держась за руки, ее родители. Она видела и что-то еще. Картинки все мелькали перед глазами и были на удивление яркими. Но в какой-то момент и они закончились. И осталась темнота. И пришла смерть. * * * Днем Саша и Юля занимались переселением на новое место. Если конечно, эту древнюю пыльную квартирку можно было так назвать. Марина и Владимир Николаевич решили не отделяться от них и поселились в соседней квартире, которая оказалась очень даже хорошей, с современным ремонтом, евроокнами и здоровым плазменным телевизором. Марину тоже заинтересовала «математическая» комната и она пообещала приходить к ним в гости, чтобы вместе решать задачки. «Я, конечно, понимаю, что вам со мной будет неинтересно, ведь я всего лишь девятиклассница, - сказала Марина чуть смущенно. – Но мне бы не хотелось ставить для себя планки. Возможно, я смогу чему-нибудь научиться у вас». Юля сама не заметила, как пообещала Марине, что позанимается с ней математикой. Это обещание просто сорвалось с ее уст, прежде чем она успела подумать о своих словах. Но это вышло так естественно, что Юля решила не душить в себе благородный порыв. Кто знает, вдруг это действительно будет интересно? Когда с переездом было покончено, компания решила прогуляться по центру. Сидеть дома в этот вечер никому не хотелось. Они не нашли никого из выживших людей, но не особо печалились по этому поводу. Ведь они нашли себе новое жилище, которое станет их домом на ближайшие недели, а, возможно, и месяцы. И они были совсем одни в этом потрясающем мистическом городе. Места для тоски и сожалений по прошлому просто не оставалось. Вновь дойдя до Дворцовой площади, они завернули туда, куда еще не ходили и набрели на Исаакиевский собор. Не удержавшись, они заглянули внутрь, но не смогли пробыть в соборе и пяти минут. Сумрачная атмосфера действовала угнетающе, отовсюду на них смотрели суровые лики святых, которые словно обвиняли их в исчезновении всего мира. Как бы там ни было, но это место уже не было местом, где можно спокойно обратиться к Богу. Никому не верилось, что Бог сможет услышать их отсюда. - А давайте лучше поднимемся на колоннаду! – предложил Владимир Николаевич, который всегда умел сглаживать тягостное впечатление увиденных ими мест. – Когда-то мы поднимались туда с женой, вид открывается просто потрясающий! Город как на ладони! Конечно же, Марина приняла эту идею с восторгом, и они обошли собор, чтобы войти с другого входа. Наверх они поднимались по витой каменной лестнице, которой, казалось, никогда не будет конца. Марина бодро бежала впереди всех, а следом за ней, отставая на пару десятков ступеней, плелись Саша, Юля и Владимир Николаевич. - Боже всемогущий, - стонал Саша. – Мы уже сутки поднимаемся! По-моему, я уже успел состариться! - Тогда я уже успел умереть, - мрачно пошутил Владимир Николаевич, и все рассмеялись, несмотря на ноющую боль в ногах. За каменной лестницей последовала железная, с остекленной крышей, и Саша чуть не расплакался, когда увидел ее, ведь он был уверен, что подъем наконец-то окончен. - Надеюсь, это стоит того, иначе я сброшусь с этой колоннады, - проворчал Саша. - Стоит, поверь мне, молодой человек, - улыбнулся Владимир Николаевич, и Саша внезапно поверил ему. - Ну же, давайте быстрее! – кричала сверху Марина, которая уже поднялась. – Тут осталось совсем немножко! Вид открывается обалденный! И это было правдой. Когда они наконец оказались наверху, на узкой смотровой площадке с перилами, они забыли про только что пережитый подъем, про боль в ногах, про ноги и вообще про все на свете. Они шли вдоль перил, обходя башню по кругу и осматривая город со всех сторон. Крошечные домишки внизу, серая и мрачная Нева, Александрийский театр, купола далеких соборов, заводские трубы и застывшие подъемные краны, которые так и не успели завершить строительство. И ни одного человека там, внизу. Ни одного признака жизни, движения. Даже деревья как будто застыли и не хотели шевелиться, замерли, уснули вечным холодным сном. Низкие серые облака нависли над городом, солнце садилось, и Петербург готовился погрузиться во тьму. Наступит ночь, и ни одного огня не зажжется там, внизу. Юля прислонилась к колонне и смотрела на дрожащие воды Невы вдалеке. Она улыбалась. Она была потрясена величием и красотой этого огромного города, такого прекрасного и такого гармоничного. Этот город словно жил своей жизнью, даже сейчас, без людей. Он словно был самостоятельным организмом, самодостаточным и сильным. Он заряжал энергией, он вселял веру. - Красиво, правда? – прошептал Саша где-то над ухом. – Я даже не думал, что будет так здорово. Просто дух захватывает! И в его голосе Юля услышала то, что билось в ее собственном сердце, и она поняла, что они чувствуют сейчас одно и то же. - Красиво... – отозвалась Юля. Внезапный порыв ледяного ветра коснулся ее лица и шеи, Юля вздрогнула и добавила, поежившись: - Только вот холодно. И Саша, ничего не говоря, обнял ее сзади, защищая от ветра. А Юля поразилась тому, как Саша может быть одновременно таким пошлым идиотом, и в то же время таким милым и заботливым парнем. В его объятии не было никакого намека на романтику – он действительно хотел согреть ее. И в то же время в нем что-то все же было, в этом объятии. Но Юля не знала, что. Она смотрела на этот исчезнувший город и думала о том, как же все-таки странно повернулась ее жизнь. Когда-то она так хотела умереть, но в итоге она стоит здесь и смотрит на мертвый город. Все эти люди, которых здесь больше нет, вряд ли они хотели погибнуть. И, тем не менее, они возможно погибли. А она, которая мечтала о смерти, сильнее их всех, стоит здесь живая и почти невредимая. Почему Бог отбирает жизнь у тех, кто действительно ее любит, и заставляет жить тех, кто эту жизнь совсем не ценит и не бережет? Юля приложила столько усилий, чтобы избавиться от непосильного груза жизни, но смерть не захотела принимать ее. Смерть оттолкнула ее. Она почти приняла Юлю, но в какой-то момент отвергла, словно передумала. Юля пережила клиническую смерть, они была одной ногой там, куда живые люди никогда не шагают и откуда очень редко возвращаются. Но почему-то смерть отказалась от нее. Почему? Раньше Юля часто думала об этом. В первые месяцы после того, как она вернулась в мир живых, она все пыталась вспомнить, что пошло не так и почему. Она была уверена, что видела что-то по ту сторону, видела что-то там, где она побывала, когда находилась в состоянии клинической смерти. Она все цеплялась за эти обрывочные воспоминания, но так и не смогла ничего вспомнить. Ни темного коридора, ни лестницы в небо, ни встречи с Богом, который сказал бы ей возвращаться обратно, потому что ее время еще не пришло – ничего такого не было. Смерть просто отвергла ее и заставила жить дальше. Но что-то там все равно было. Оно отпечаталось в сознании Юли, но так глубоко, что извлечь его оттуда не представлялось возможным. Разве что под гипнозом. Юля часто завидовала тем, кому удавалось в состоянии клинической смерти узнать какие-то тайны мироздания и вернуться в свое тело уже другим человеком. Юля тоже вернулась в свое тело другим человеком, но другим в плохом смысле. Она вернулась в свое тело еще более опустошенной, чем была раньше. И она не смогла чудесным образом изменить свою жизнь, ее жизнь не стала лучше. Она стала еще более пустой и бессмысленной, чем была раньше. И все равно Юля почему-то была до сих пор жива. Почему? Мертвый Петербург не мог ответить на ее вопрос, и Юля вздохнула. Почему она, недостойная жизни, стоит здесь и смотрит на эту завораживающую красоту? А люди, которые жили в этих домах, там, внизу, исчезли, возможно, навсегда. Они не просили об этом, но жизнь распорядилась по-своему. Юля явственно ощутила, как что-то в груди болезненно сжимается. Ничего подобного она не ощущала уже очень давно, наверное, с тех пор, как ей было девятнадцать лет, и она собиралась убить себя. Юля ощущала чудовищное, всепоглощающее сожаление от того, что всех этих людей больше нет. Впервые за все это время, что она прожила в бесконечном восемнадцатом ноября, Юля по-настоящему захотела вернуть мир обратно. И пусть сама она давно умерла, умерла в тот октябрьский день, восемь лет назад, пусть этот мир живет. Потому что он прекрасен. Он так прекрасен, что Юля обязательно бы заплакала, если бы могла плакать. - Мы должны вернуть все на место, - сказала Юля твердо. Саша молчал несколько секунд, а потом спросил тихо: - Тебе грустно от того, что всех этих людей больше нет? Юля кивнула. - Они должны жить. Должны продолжать проживать свои жизни. Никто не смеет отнимать у них это право. Саша обнял ее крепче и тихонько усмехнулся: - Юля, моя дорогая. Кажется, в тебе действительно проснулась любовь к этому миру. Ты впервые подумала о других, а не о себе. - Сама не знаю, что со мной... – прошептала Юля растерянно. - Этот красивый вид так странно действует на меня. - Да. Он заставляет даже нас забыть о своем эгоизме, - сказал Саша уже серьезно. – Что ж. Если мы действительно возьмемся за это, все у нас получится, ведь правда? Когда два эгоиста берутся за спасение мира, это дорогого стоит! Юля улыбнулась. - Ты прав. Похоже, все в этой Вселенной перевернулось с ног на голову. Если бы восемь лет назад кто-то сказал мне, что я соберусь спасать мир, я послала бы этого человека ко всем чертям. - Я тоже, - усмехнулся Саша. – Мне никогда не было никакого дела до этого мира. Мир был сам по себе, а я – сам по себе. Я никогда не считал себя его частью. Но сейчас... Все меняется почему-то. Этот мир должен жить. Эти люди должны жить. И мы должны жить. - И мы будем жить, - сказала Юля. Солнечный диск опускался за горизонт, окрашивая небо алым маревом. Солнце ускользало от них, но Юля не боялась. Она знала, что солнце вернется снова. Оно всегда возвращается, и, пожалуй, это единственная самая надежная вещь в этом мире. Мир исчез, но солнце продолжает возвращаться снова и снова, каждый день. И пусть его лучи так часто бывают обманчивы, но само солнце – это незыблемый неизменный закон. И Юля мысленно благодарила солнце за его постоянство, за то, что она осталась не одна в этом мире, за то, что Саша обнимает ее сейчас и дарит тепло, которое просто не может быть иллюзией. Юля благодарила солнце за все настоящее и по-настоящему важное, что появилось в ее жизни. Когда-то давно Юля все мечтала коснуться солнечных лучей, поймать их, но сейчас, когда Саша обнимал ее, Юле почему-то казалось, что ей наконец-то это удалось. Словно само солнце, сама жизнь и все тепло этого мира обнимали ее в этот момент на продуваемой всеми ветрами колоннаде. И что-то неуловимо дрожало в ее груди, там, где уже давно было тихо. Что-то дрожало и билось, пробуждаясь.