plastic bliss

Это была бесконечно долгая и крайне беспокойная ночь для Чонгука. Эмоционально и физически вымотанный страхом, что зародился в ту самую секунду, когда омега рухнул мешком костей на паркетный пол в столовой особняка, Чон был выжат, словно лимон. Страх этот, уродливый и мерзкий, вцепился в мужчину своими цепкими когтями, не отпускал ни на секунду. Врачи уверяли, успокаивали: Мин всего лишь навсего был слишком вымотан, перенервничал на гормональном фоне, причин для беспокойств не было никаких. Однако, сердце, бешено стучащее под ребрами, не могло успокоиться, волновалось за каждый чужой вздох и взмах едва дрожащих ресниц. Юнги, чья алебастровая кожа выглядела бледнее обычного, напоминал собой спящего мертвым сном, того, кто больше никогда не проснется. Ушедшие с лица краски хотелось вернуть касанием рук, пальцев, но сколько бы Чонгук ни старался, легко касаясь губами красивого носа, лба, щек, омега все так же крепко спал, вымотанный. Альфа сидел в глубоком кресле, аккурат подле парня, лежащего на больничной койке, держа осторожно за руку и наблюдая за каждым глубоким вздохом. Уже крупноватый для хрупкого тела омеги живот манил к себе, просился, чтобы его погладили - Чон это и делал. Мужчина чувствовал, ощущал всеми своими инстинктами, как малыш внутри тоже тянулся в ответ к отцу, отвечал и реагировал. Ни с чем не сравнимое чувство эйфории, охватившее Чонгука "от" и "до", заставляло глупо улыбаться. Стойко отдежуривший до самого рассвета альфа уснул в том самом кресле, устроив голову на скомканном пиджаке. Его в таком положении нашел наконец проснувшийся Юнги. Омега с великим усилием открыл сухие, горящие огнем глаза, пытаясь приноровиться к довольно яркому свету. Его мутный взгляд рассматривает тяжелые, дорого выглядящие шторы цвета ночного неба, обращает внимание на непогоду за окном, изучает мебель из натуральных камня и дерева, а затем спотыкается о Чонгука, мирно спящего под боком. С трудом понимая что к чему, Мин складывал паззл воспоминаний воедино. Вот первые толчки ребенка в утробе, введшие в легкую панику, вот ужин с Чоном, вот неприятный разговор... "Браво, Мин Юнги. Устроил истерику альфе, потерял контроль над своими словами и телом, хлопнулся в обморок. Просто, браво" - ехидно думает омега про себя, пытаясь избавиться от тонкого проводка, что тянулся от руки к капельнице. Раздражение на самого себя и чувство вины гложет его изнутри, словно миллиарды термитов, раня тонкую душевную организацию. Всплеск эмоций чреват нервными срывами, что в свою очередь чревато плохо сказаться на здоровье малыша. Его берегли, как зеницу ока, все в один голос твердили: отдыхай, не переживай, будь расслаблен, медитируй. Не помогло. Ну что мог поделать Юнги с собственным горячим и горящим сердцем внутри, что мог поделать с чувствами и страхами? В сотый, тысячный раз сожаления, угрызения совести. Его натура оказалась не такой сволотной, у него откуда-то появились нежные чувства, а панцирь-защита, который он себе нарастил, оказался стеклянным, треснувший едва его коснулась чонгукова горячая рука. Снова хотелось плакать, рыдать в голос, потому что отчаяние накрывало с головой; каждый тяжелый вздох приближал его к истерике, которая бы если началась, то пиши пропало. В груди мятеж, горло сдавливает то неприятное чувство перед слезами, глаза жжет солью. Изо рта вылетает полузадушенный всхлип, заставляющий до сих пор спавшего альфу, проснуться. - Что такое? Тебе больно? Плохо? - в чужом голосе гигантская доля беспокойства, граничащего с паникой. - Сейчас вызову врача. - Нет! Только и может выдавить из себя омега, хватая мужчину за руку. Смуглая ладонь большая, теплая, к ней хочется льнуть, прижиматься - Юнги себе в удовольствии не отказывает, прикладывая ее к своей влажной щеке. Успокаивается, затихает на мгновение, чтобы потом поднять красные глаза к чужим. - Прости меня, - севшим голосом. Мин покашливает, чтобы прочистить горло, шмыгает носом. - Прости меня, я правда не хотел, чтобы такое случилось. В первую очередь я должен был подумать о ребенке, не стоило так эмоционально на все реагировать. Не знаю, чем я думал. - Не кори себя. В случившемся виноват только я - я слишком давил на тебя. Я понял, что тебе следует дать время на все. Мне никогда до этого не приходило в голову, каким большим стрессом является для тебя все, что сейчас происходит. Прости меня за то, что не понимал этого. Мне следует дать тебе волю и терпеливо ждать, пока ты сам не наберешься смелости на разговор. Юнги молчит, не знает, что сказать, что сделать. Он способен лишь улыбнуться и прикрыть глаза, крепче сжимая чонову руку в своей. Альфа дарит ему целомудренный поцелуй в лоб, шепчет в ухо, чтобы Мин отдыхал и набирался сил, обещает вернуться сразу после важных дел. Омега, так и не раскрыв глаз, чтобы увидеть, с какой любовью посмотрел на него Чонгук напоследок, проваливается в глубокий, тревожный сон, в котором ему снится недалеко будущее. В огромном воздушном замке, сплошь сделанном из облаков и застывших капель дождя, бродит Чонгук, укачивающий новорожденного ребенка. Повсюду солнечный свет, согревающий и ласкающий, прячущийся и создающий радуги-дисперсии, солнечных зайчиков. В этом замке Юнги чувствует себя самым счастливым, чувствует, что Чонгук и их малыш тоже счастливы. Это витает в воздухе, наполняет легкие и вбивается в поры. Наконец, сумевший поймать своего альфу Мин видит потрясающей красоты ребенка на руках у отца. Точная копия старшего Чона, малыш хлопает очаровательными глазами в которых непременно затерялись вселенные, тянет маленькие пухлые кулачки к папе, но как только омега делает шаг навстречу, ребенок и Чонгук исчезают, обращаясь вмиг дымом. Черный густой дым лезет в нос - начавшийся внезапно пожар обжигает легкие, лижет босые пятки, причиняя невыносимую боль. Солнца больше нет, облаков и капель тоже, ничего не осталось. Юнги пытается бежать от огня, но вокруг только он и сплошной мрак, окутавший все. Будто на свете ничего кроме не было. Липкое отчаяние утягивает в себя, словно в болото, а омега больше не сопротивляется. Бежать не смысла.

***

Намджун наслаждался семейным вечером в окружении своих братьев, чувствуя себя умиротворенным и спокойным впервые за долгое время. Его, всегда находившегося меж двух огней, весть о том, что Тэхен и Сокджин помирились порадовала как ничто другое на свете. Джин помог младшему восстановиться в университете без потери того, что уже было пройдено, позволил вернуться в родное гнездышко, в порыве братских чувств наградил ключами от новехонького хищно-красного ferrari portofino и время от времени приглашал к себе в офис, чтобы обучить азам ведения бизнеса, терпеливо объясняя все тонкости и детали, одну за другой. Их вечер проходил, по давней и почти забытой традиции, у Сокджина, на летней веранде, где чуть ранее они отужинали потрясающими скандинавскими яствами - дикими ягодами, лангустинами с Фарерских островов, засоленным балтийским лососем, перченым съедобным мхом и главным бриллиантом сегодняшнего стола, поронкяристюсом* (новый приглашенный повар в доме очень любил экспериментировать). Погода была идеальной для времяпровождения на открытом воздухе, потому и все трое решили остаться снаружи, предпочтя отказаться сегодня от камина. Купленное Тэхеном из личной коллекции одного большого ценителя красное вино прекрасно украшало их неторопливую светскую беседу за партией в шахматы ручной работы из платины и серебра. Намджун пока наблюдал за игрой в кресле-качалке, посмеиваясь на колкие комментарии братьев друг другу. - Надо быть осмотрительнее, - с улыбкой произносит Сокджин, безжалостно смахивая чужого слона с доски своей ладьей. - Все равно я выиграю, - усмехается Тэхен, ища глазами наилучший вариант для хода. Он дерзил, но сам понимал, что с вероятностью девяносто процентов, его хен победит, ведь у него не осталось сильных фигур, кроме ферзя и обороняющегося короля. Все его кони, слоны и ладьи пали в долгом бою. - Не спеши радоваться. - Просто признай свое поражения, Тэ. Я всегда играл в шахматы лучше всех в этой семье, этого у меня не отнять. Едва альфа заносит руку над шахматной доской, чтобы сделать ход пешкой, у Намджуна начинает звонить телефон. Причем, не его личный, а служебный. Взгляд быстро мечется к циферблату:

01:24

Его бы не стали беспокоить по пустякам в такое время. - Алло, Ким Намджун. - Господин Ким! - альфа узнает голос Сонгюна, дворецкого в доме Чонгука. - В особняке произошел взрыв! Холодный пот прошибает спину, мгновенно взмокают лоб и ладони. Нешуточный страх за жизнь своего босса поднимает волну беспокойства внутри, тревожа желудок. - Что с Чонгуком, он жив? - С господином все в порядке, его не было дома на момент взрыва. Пострадавших нет, слава Богу. Господин Чон вас просил немедленно появиться там, нужно уладить все. Услышав, что обошлось без жертв, Ким облегченно выдыхает и бросает спешное: "Понял, еду", сбрасывая звонок. - Что-то случилось? - спрашивает встревоженный Сокджин, совсем уже позабывший про шахматную партию. - Да, взрыв в особняке Чонгука, - растерянно кивает Джун, спешно удаляясь. - Извините, мне нужно ехать. Ошарашенные новостью братья Ким переглядываются друг с другом. До Тэхена доходит запоздалая мысль, что Юнги жил в особняке Чона, а значит, мог пострадать. Страх за бывшего парня обращается легким позывом тошноты, кружится голова (хотя кто знает, может дело в вине и необычной кухне, но может, и в том, и в другом). Земля не уходит из-под ног, но становится не самым надежным другом. На ослабевших ногах, с туманом в голове, Тэхен догоняет старшего брата в прихожей, где тот пытался обуться. - Что с Юнги? С ним все в порядке? Он не пострадал? - Юнги в больнице, - без задней мысли отвечает Намджун, уже схватившийся за ручку двери. - Лежит на сохранении. Тэхен подрывается следом, залезая в первые попавшиеся кеды, напрочь забывая про телефон и куртку. Едва не сбив хена с пути, хватается за его руку, цепляется за дорогую ткань рубашки, умоляя сказать ему где именно Мин содержался. Ким, грозно блеснув глазами, отказывает брату. - Прошу, Тэ, не надо лезть туда, куда не просят, - альфа, грубо оттолкнувший брата, закрывает дверь своей машины, заводя мотор. - С ним все в порядке, это единственное, что я могу тебе сообщить о нем. Намджун уезжает, набирая с полоборота бешеные несколько сотен километров в час, оставив растерянного и потерянного донсэна во дворе. Вышедший следом Сокджин подходит к Тэхену, обнимает за плечи и просит вернуться домой. - Что случилось? - старший Ким никогда не видел своего брата таким, это не могло не волновать. - Ты, вроде, никогда не питал особой любви к Чонгуку. Неужели, переживаешь из-за случившегося? Тэхен поднимает полные слез глаза, смаргивает с них влагу и, как-то жалобно всхлипнув, мотает головой. У Джина в сердце разрываются снаряды, впивающиеся в душу осколками - он уже очень давно не видел слез донсэна. - Эй, ты чего, ты чего плачешь? - альфа прижимает парня к себе ближе, подставляет свой плечо, исполняя роль жилетки. - Что случилось такого страшного? Расскажи мне, Тэхени. Мне можно доверять, ты ведь прекрасно об этом знаешь. - Юнги, - выдыхает донсэн, борясь с желанием разрыдаться в голос, словно омега. Сокджин больше ничего не спрашивает, обнимает брата крепче, слушая, как тот пытается прийти в себя и успокоить сбившееся дыхание. Альфа чувствовал, как быстро билось чужое сердце, там, с левой стороны под ребрами; он старался впитать в себя всю боль, что источал младший, крупицу за крупицей. Неужели Тэ так любил этого омегу? Мужчина и не подозревал об этом, он вообще думал, что у братика один ветер в голове, что ему не до серьезных там чувств и игр в любовь. Словно прочитав мысли брата, Ким охрипшим голосом тихо шепчет: - Я его люблю, Сокджин. Что мне делать? Сокджин не знал, что делать.