Абсурдные встречи
24 декабря 2017 г., 20:35
Светлая, уютная кухня наполнилась прекрасным ароматом свежеиспеченного пирога, когда Арловская открыла духовку.
— Ах, сестрица, я уверена, что он получился чудесно! — счастливо воскликнула Ольга, неуклюже выглядывая из дверного проема. — Можно я попробую первой?
Черное, короткое платье на Черненко имело недвусмысленно открытое декольте и отсутствующие рукава. Данное платье было подарено ей Брагинским несколько дней назад. Однако позже, как выяснилось, он никак не мог ожидать, что он будет таким. Не платье такое, фигура такая. А судя по тому, как Черненко вдохновленно бегала по длинному коридору и обнимала краснеющего брата, та даже и не заметила всей сути своего облегающего наряда. Но даже так Наташа чувствовала явную жажду разнести все на своем пути.
Арловская недовольно шикнула, всем своим видом давая понять, что пирог достанется Ивану. Оля взяла несколько блюд с кухни и пошла продолжать накрывать на стол, не снимая заботливую улыбку с лица. Она была счастлива, потому что знала, сколько времени её сестра училась готовить, не расставаясь с красивым ультрамариновым фартуком, который подарил ей брат. Наташа изучала массу рецептов, подбирая самое грандиозное блюдо для Ивана. Пусть Арловская и не умеет выражать свои чувства правильно, но все же она очень трепетно и искренне относилась к Брагинскому.
До Нового Года оставался всего один день, но богатый праздничный стол, пышная зеленая красавица, запах мандаринов и само атмосферное влияние будто приблизили этот праздник. Однако для Наташи и Ольги именно тридцатое декабря был самым значимым и важным днем. Ведь сегодня день рождения Ивана Брагинского.
Хотя, если говорить по-честному, этот праздник был важен только для них, потому что для самого именинника эта дата перестала значить что-либо еще пять лет назад. После окончания университета Брагинский перестал видеть в нем какой-то смысл. С каждым годом он сужал круг общения, пока не настала пора, когда единственными гостями в его доме были только его сестры. И если Оля явно волновалась за него, то Наталья напротив — она была рада избавиться от лишних персон, проводя все свое время вместе с Иваном. Сейчас Ваня прибывал на своей работе, пообещав быть дома уже к пяти.
Ольга восторженно вздохнула, когда отошла от стола, чтобы в полной мере полюбоваться размещенными на нем яствами. Они с сестрой еще никогда так много не готовили. Оля знала, что они не съедят все это, но ведь так хотелось сделать что-то приятное для брата. В последнее время он был мрачен, неразговорчив и подолгу задерживался на работе, но, тем ни менее, никогда не срывался на сестрах. Черненко ценила это, ведь когда-то и в её жизни был такой период. Но контролировать свое состояние было практически невозможно.
Задумчиво оглядывая стол, она заметила, что там все еще есть свободное место.
«Как раз для пирога Наты», — улыбнулась она, направляясь на кухню.
— Слушай, Нат, ты законч… — слегка опешив, Ольга остановилась у порога.
Кухня, несколько минут назад имевшая приятное благовоние и теплую атмосферу, наполнились зловещей аурой Арловской. Та, усердно хлопоча над пирогом, взяла его на руки и безмолвно уволокла его к общему столу.
Недоумевавшая Оля подошла к кухонному столу, с интересом разглядывая необычные ингредиенты. Лиловая склянка с серым порошком, мешочек с приправами, черновик с текстом на незнакомом языке. «Что-то вроде сахарной пудры?» — призадумалась она, когда по всему дому разнесся телефонный звонок.
Арловская добралась до сотового первой и судя по ее изумленному лице, звонил Ваня.
— Слушаю, братик, — проговорила Наташа, одной рукой развязывая фартук. — Скоро будешь?
Черненко присела на диван, не скрывая любопытства. Последовала короткая тишина, судя по которой Иван что-то сообщал. Когда лицо Натальи застыло в немом шоке, Оля грустно поняла, что он задержится. Однако, последующий спектр эмоций сестры, заставил насторожиться и невольно привстать с дивана. Арловская постоянно пыталась что-то сказать, но молчала. Лишь её лицо могло выразить все чувства без слов. Сначала было отчасти детское удивление, потом явное непонимание и в конце всё смешалось в едином крике:
— Как это ты улетаешь в срочную командировку?!
— В командировку? — громогласно повторила Оля, столкнувшаяся с растерянным взглядом Наташи.
Альфред
Альфред угрюмо сверлил потолок небесно-голубыми глазами, устало оглядывая плакаты. «Ну и додумался же этот старый маразматик проводить эту дурацкую затею с „милионным пассажиром“ его собственного авиалайнера, которого будут обеспечивать бесплатным жильем, экскурсиями и развлекательной программой на целую неделю, — кривился Джонс. — Пусть проводит хоть сотню таких событий, но причем тут я?» Сон не шел, и с каждой минутой Джонс становился все мрачнее и мрачнее. Он был вынужден провести свое католическое Рождество в кругу семьи. И, по правде говоря, этот праздник никак не отличился от его обычных дней. Разве что елкой. От воспоминаний, где все в гробовом молчании бесстрастно поедали традиционные блюда, используя только официальную лексику, его тошнило. Ал был окрылен тем, что Новый Год ему удастся провести в кругу друзей, делая обескураживающие вещи, обмывая уходящий год в шумной компании, где можно было по-настоящему отдохнуть. Но не тут то было. Угораздило же отцу прийти именно в тот момент, когда пышногрудая блондинка навесилась на Джонса в кабинете отца. И вот теперь ему приходится ютиться в душной комнате отдыха для стюардесс, где невозможно было даже встать в полный рост. Едва услышав стремительные шаги, Альфред вскочил с кровати, попутно ударившись белобрысой головой о потолок. В комнату вошел статный мужчина лет сорока-пятидесяти в деловом костюме. Хмурые поседевшие брови на лице с четко выраженными скулами и соломенные волосы, приобретшие проседь, лишь более украшали его. — Идем, Ал, время пришло, — приманивая того рукой, сказал он. На груди черного пиджака сверкнул миниатюрный жетон с выгравированным на нем именем «Дарен Джонс». Альфред слегка поморщился, но все же последовал за отцом. «Будто на казнь ведут», — иронично подумал он, но высказывать это вслух не решился. Они остановились в кабинке, отгороженной от пассажирского салона плотной шторой, где сидел тот самый везунчик. Отец принялся негромко обсуждать что-то с одним из подчиненных, и, входя, взгляд Альфреда упал на сервировочный столик, где расположился пышный, благоухающий букет и путеводитель. Парень кротко вздохнул. Он и сам не понимал, чем так расстроен. Все, что ему предстоит, так это вручить букет, проводить победителя в отель, изредка интересоваться его самочувствием, рассказать что-нибудь о здешних достопримечательностях и все. Да, все его друзья в Нью-Йорке, а дело будет обстоять в Чикаго, но была и другая причина. Причина в виде тридцатого декабря. Где-то глубоко, в недрах его разума, неустойчивой искрой разгоралась ностальгическая печаль. Альфред зажмурил глаза. Вздохнув полной грудью, он распахнул глаза, отгоняя непрошеные воспоминания и засиял прежней улыбкой. — Что от меня требуется? — усмехнулся Джонс. Мужчина отвлекся от обсуждений и, бросив изучающий взгляд на сына, приблизился к нему, чтобы поправить изысканный галстук под бежевым жилетом от классического костюма. — Вот и отлично, — пробормотал Дарен с горсткой родительской заботы в голосе. Подчиненный принес ему букет из фиолетовых и белоснежных ирисов, окруженных яркими герберами. — Сейчас ты, привлекая как можно больше внимания, провозгласишь нашего победителя, вручишь букет с путеводителем, проявляя свою харизму. Ты можешь, я знаю, в конце концов, это у нас семейное. Отец широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. Что-что, но бесподобную улыбку старость не затронула. Альфред взял на руки презент и улыбнулся в ответ. — Я готов. — Вот и отлично, — повторил отец. — Постой, забыл добавить, насколько я знаю, на том выигрышном пассажирском месте расположилась прекрасная леди, — он укоризненно сузил глаза. — Ты ведь понимаешь, что если ты повторишь свой прошлый проступок, то простой работой уже не отделаешься? Но Ал его уже не слушал. Всю эту процессию отец повторял сыну в сотый раз. Какой идиот сумеет залажать столь простое поручение? Он показательно распахнул плотные шторы и торжественно объявил: — Дамы и господа, леди и джентльмены, хочу объявить об окончании акции «миллионный пассажир авиаланера Ан-69», в результате которой побеждает… Заметив десятки прикованных к нему глаз, изнемогающих любопытством, он выдержал интригующую паузу. С прикрытыми глазами Альфред, как в безупречном танце, кружась, элегантными движениями привстал к нужному месту. После чего, словно оторвав от сердца, вытянул благоухающий букет. Джонс медленно распахнул глаза и горделиво убедился, что подошел к правильному месту. Он засиял счастливой улыбкой и опустил букет, заглядывая в лицо изумленной деву… — Иван?! — Альфред?! Он крикнул это даже раньше, чем успел что-то сообразить. Едва букет приоткрыл макушку волос, как Джонс понял, что это даже не блонд, а пепельный цвет, жидким серебром падающий на фиалковые глаза, что глядели прямо на него сквозь густые белесые ресницы. Американец качнулся, услышав вместо тонкого женского голоса, хрипловатый возглас Ивана Брагинского. Такой родной голос. Иван не выглядел счастливым или удивленным, скорее изнуренным и раздраженно-шокированным. Брагинский мало чем изменился за эти четыре года. Все те же привлекательные, пухлые губы, лучистые, переливающиеся закатным светом глаза и ястребиный нос. Для Джонса он всегда был уникальным и единственным в своем роде. Даже во вполне теплом самолете на нем был нежно-кремовый шарф поверх черного пальто из твида. Альфред абсолютно растерялся, позабыв, как нужно дышать. Не прекращая зрительный контакт с Иваном, он отшатнулся и в тотчас поймал мелкую дрожь, когда понял, что его сверлят разгневанные глаза отца. «Действительно, какой идиот сумеет залажать в чем-то подобном? Только я». — Кхм! Я имел в виду… — собрался с мыслями он и, стараясь закончить со всем как можно быстрее, продолжил: — Вы, мой глубокоуважаемый друг, победитель данной акции. И в награду Вам полагается бесплатное недельное проживание в пятизвездочном отеле, а также масса других привилегий от лица нашей компании.
