Radical: Генеральские хроники

Любовь, похожая на кровь Любовь, струящаяся в венах

Он подарил мне на время старое тело. Всесильный и странный, безумец и наркоман. Так много вопросов, ждущих ответа чуть меньше чем через тысячу лет. Я коплю их в себе, подбираю и несу, стараюсь не выронить, не растерять. Почему он могучий серафим, но притворяется тряпкой для вытирания полов. Почему он богоподобен, но его должность так незначительна. Почему он живёт один, за полгода приняв одного-единственного посетителя. Правда, приходил этого гость много раз — другой серафим, красивый и статный, похожий на классического Казанову: чёрноволосый, с пронзительными тёмными глазами. Необычный. И с именем необычным — Эльвэ, что при жизни я не встречал ни в библейских, ни в каких-либо других текстах. Они беседовали подолгу вполголоса, я почти понимал о чём, понимал этот язык. Почти разбирал отдельные слова — иногда резкие, отрывистые и шипящие, а иногда мягкие и плавные, с округлыми окончаниями. Я стоял на коленях и пожирал взглядом их быстро шевелящиеся рты. Мне всё время казалось, что Эльвэ хочет поцеловать Дезерэтта, но не осмеливается. Эльвэ влюблён в Дезерэтта, Дэз знает, но ему плевать. Он слишком похож на меня. На то, чем был я. Ему не нужна любовь, он поглощён своим безумием. Нужно сжаться, опустить голову, не подавая виду, как на этой мысли меня сотрясает боль. Моё наказание. Любовь как кровь, струящаяся между пальцами… Он знает даже это, но не предаёт и не доносит. Молчит. Ехидно смеётся в лицо моей слабости. Но моя душа слишком грязна, за одну эту боль в рай я не воспарю, не покину его. К счастью. Потому что не сожалею и не раскаиваюсь. И не хочу, чтобы Эльвэ осмелел, стал дерзок и самонадеян, как я. Чтобы не похитил моего серафима из бесконечно движущегося вещества огненной пещеры. Меньше всего мне хотелось бы назвать Дэза хрупким, но он как тончайший хрустальный трофей — достанется тому, кто дождётся, когда падут стены и откроются замки, а пьедестал опустится, встанет вровень с землей. Чтобы взяв, ничего не разбить, не карабкаться и не спускаться с бесценным грузом, боясь большой высоты. Победит самый выносливый и терпеливый. Высота. Я падаю с неё сейчас, в подаренном новом старом теле. Я думал, будет не больно. Я забыл, что у плоти есть тяжесть, и трение, и чувство панического разгона в атмосфере. Я падал и горел. Такой же воспламенённый серафим красно-оранжевой кометой нёсся следом, я слышал его торжествующий смех, ему нравилась эта игра в моё смятение и новое приключение. Обугленным болидом я достиг земли, и спёкшаяся чёрно-коричневая корочка, в которую превратилась вся кожа, не позволила мне ни пошевелиться, ни заговорить. Я лежал на опаленной траве посреди чьего-то загородного сада, было темно, должно быть, последние часы перед рассветом, терпеливо сносил боль и терпел, пока серафим нахохочется. Красивым огненным цветком он распускался то в маленьком каменистом озерце на краю сада, то пылал на плодовом дереве по центру, то скатывался в траву, между глиняных садовых гномов, подлезая к самым стенам неизвестного дома. В ноздрях у меня стоял дым и пепел, сгоревшие глаза ничего не видели, и смотрел я на веселящегося Дэза чем-то другим — тем, что объединяло нас на целую эру в хозяина и служку. Хотел вздохнуть, но не мог даже задрожать от треска того, что должно было быть моей грудной клеткой, но расслаивалось и распадалось в твёрдые плоские угольки. — Да ты как из кремационной камеры выпал. Любимый, — едко выговорил Дэз и взмахнул рукой, отворачиваясь. Миг — и я лежу в венце мёртвой травы целёхонек, не голый, в прежней генеральской форме и любимых сапогах, высоких и шнурованных. Но не чувствую ни тени радости, ни благодарности: он встал спиной, он ненавидит меня таким. Тогда зачем? Зачем… Ещё один вопрос, которому томиться без ответа десять сотен лет. — Иди. Куда? В дом? Блак там? Но я давил чешущийся язык. Конечно да, конечно там, надо идти. Времени мало, и я сам попросил эту встречу. Не глупить, не спотыкаться. Я иду, Дэз, я неуверенно пользуюсь всамделишными ногами. Смейся, что чуть не падаю, только не запрещай падать. Я дойду до дверного молотка, постучусь. Нет, не глупить. Задняя дверь, дверь кухни. Обычно их не запирают. Если мы в Америке, в старой доброй одноэтажной Америке. Хорошо, внутрь я проник. Где ты, Блак? Кто ты? Не встретишь ли ты меня восьмилетней розовощёкой девочкой с косичками? Или её пухлым рыжевато-белым котом с подпалинами? Может, бросишься на меня, расцарапаешь руки, как чужаку. А может, ты немощным чахоточным старцем коротаешь последние дни в постели? Меня нет в живых полгода по биологическому времени моего наказания, но по земному его прошло уйма. Если на задания я слетал бессчётное количество раз и принёс в ад тысячи самоубийц. Я прошагал через кухню, стараясь не греметь сапогами на весь дом, заглянул в столовую, в маленький рабочий кабинет, потом в гостиную. Нашёл там на софе игровую приставку популярного производителя, большой руль, джойстик, миску недоеденных куриных крылышек. Невольно фыркнул, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Три двери: спальня родителей, гостевая спальня и детская. Ниоткуда не доносится ни звука. Тяжкий выбор, времени в обрез, Дезерэтт ждёт, Дезерэтт не убьёт, но сделает хуже, чем убьёт. Я осторожно нажал на ручку двери в детскую. Он выглядел в точности так же, как в старшей школе: коротко стриженные русые волосы, страшно мужественное лицо с выдающейся челюстью, широкие плечи, массивное, хоть и по-юношески нескладное тело. И бычий член. И зачем я его тронул, забывшись, машинально… Проклятье. Всё-таки сглупил. Блак проснулся, но не резко, без подскоков. Разлепил веки. И движением, выдававшим многолетнюю привычку, включил лампу-ночник. Пока он её включал, я выпрямился и стоял, приосанившись. Я больше не генерал, не аристократ, не безумец в плену маниакальных грёз и вседозволенности. Но я был им. И в память об этом… я хотя бы могу выглядеть строгим и горделивым. Я пришёл с миром и не собираюсь отдавать никаких приказов, я… — Я просто очень хотел на тебя посмотреть. Я вздрогнул. Понял, что у меня тоже остались неискоренимые привычки: мой внутренний голос по-прежнему находит путь наружу, озвучивая взволнованные и протестующие мысли. По крайней мере — их хвосты и окончания. И Блак вздрогнул. Долго, очень, непозволительно долго изучал меня глазами, такими знакомыми, голубовато-серыми, но в этом сумраке — просто серыми. Я испугался. И тут только понял, почему же Дэз хохотал. Не потому, что я спёкся при полете в горелый мясной пирог, ну нет, конечно не поэтому. И я дважды сглупил, трижды, со своей наивной просьбой о встрече. Но не сметь раскаяться, не сметь! Иначе ад добьётся своего этой чудовищной пародией на наказание. Я заставил себя сделать шаг, чтобы услышать отчётливее шёпот Чарльза, не понурить голову, принимая подлое и неизбежное: — Я знаю тебя. Всю жизнь вижу в ночных кошмарах. И сейчас — ты мне опять снишься или?.. Я наклонился. Отогнул уголок его одеяла. И Блак сильно побледнел, очевидно, почуяв запах геля, скреплявшего волосы на моей голове. Недолго гадать, каким он видел меня в своих снах… …если в реальности я напугал его сейчас до тошноты и полуобморока.