Radical: Генеральские хроники

Во имя брошенных чувств и иллюзий Ты слышишь моё дыхание?

Следующую вылазку удалось предпринять только спустя шесть месяцев. От моей вечности откололся год. А Блаку исполнилось тридцать два. Мне страшно от одной мысли? Я запрещаю себе её думать. Где бы он ни был, во что бы ни превратился — я иду. Гончей по давно остывшим и стёршимся следам. Его отчий дом продали и затем снесли, построив взамен приют для животных. Пришлось очень деликатно опрашивать соседей, прикинувшись старым школьным другом. Почти правда. Узнал, что постаревшие родители переехали во Флориду, открыли там ресторан, а сам Блак обосновался в центре Бостона, работает автомехаником и вроде как преуспевает. Женился на какой-то богатой адвокатше. Растит сына и дочь. Приезжает на выходных в гольф-клуб. Аккуратно платит членские взносы. Болеет за красноносочных¹. На этот раз Дезерэтт обернул меня подростком с модной стрижкой (мою ассиметричную чёлку при этом всё же оставил свисать, сжалившись), худым до анорексии и одетым в самые дорогие брендовые шмотки. Моя кожа гладкая, как у несовершеннолетней манекенщицы. Только характерная ямочка на подбородке указывает, что это всё ещё я. Я не тратил время, соображая, кого в таком виде должен заарканить первым делом. Дети ещё малы, Блак меня и видеть не хочет, кто остаётся? Правильно. Поехал на Лэнгли Роуд, нашёл офис некой Миранды Салингер Фуллер. Она не сменила фамилию, а взяла двойную, какая проказница. Судя по всему, она старше Чарльза, то есть Трента Фуллера, на пару лет. Когда я вошёл к ней в кабинет — понял, что старше на все десять. Украдкой оглядел себя ещё раз в зеркальной стене: что за бред? Мне-то от силы лет шестнадцать. И Миранда… однако… ведет уголовные дела по несовершеннолетним. Это что, шутка? Борьба адвокатши-педофилки с педофилией? Но я взял себя в руки и вспомнил, что перед сделкой с дьяволом мне было сорок три. А сейчас — я, наверное, бессмертен. Какая разница, насколько молодо тело, в которое я заключён? Я уверенно подошел к ней, сидящей в просторном кресле, и наклонился, пытливо всматриваясь в невыразительные голубые глаза, окруженные «гусиными лапками». Блак, она же некрасива. Синий чулок. Ноль шарма, ноль изюминки. Ты что, на её деньгах женился? Или… что-нибудь сам натворил, будучи несовершеннолетним? Я был хорош настолько, что лишил её дара речи. Лишил ещё больше, когда поцеловал. Секс, которым веяло от моей мальчишеской худобы, носил клеймо ада, но мне было всё равно. Её рабочий день в разгаре, придёт пара клиентов? Уже не придёт, офис запирается и ставится на сигнализацию. Я веду её под руку на парковку, сам сажусь за руль, и пока она делает мне минет, я везу нас домой, на Талбот авеню. Я не знаю, когда приедет Блак из своей автомастерской. Но я не буду ублажать его женушку. Я просто привяжу её к кровати и напою снотворным. Наверное, первыми домой вернутся дети, кто из сада, кто из младшей школы. Поиграю с ними, представившись родичем. Миранда носит на шее медальон с их крошечными фотографиями и выгравированными именами. Бен и Мари. Как это мило. Я поставил машину в гараж, и только после этого расслабился и кончил. Адвокатша похотливо задышала мне в ухо. Нет, дорогая, твой зад и прочее предназначены только мужу. Что до рта… если сглотнула — молчи. А если нет — тем лучше. Дом как дом, восемь комнат. Родительская спальня на втором этаже. Никаких секс-игрушек, всё чинно уныло, пришлось самостоятельно искать нейлоновую веревку под предлогом того, что я вышел принять душ и освежиться. Аспирин, ксанакс, ресторил, валиум… Хорошая аптечка у них тут в шкафчике. Отсыпал Миранде три таблетки, хладнокровно затолкал в глотку, влил затем минералку. Не вопила — так сильно испугалась, видать. На всякий случай заклеил ей рот, посидел минут двадцать, проверяя, что точно уснула, и ушёл встречать адъютанта. Пощёлкал телик, подключился там в интернет, почитал новости, но это быстро наскучило, и я просто сел ждать. Блак явился в пять вечера, с выводком. Присутствие детишек на пороге, собственно, заставило его только в лице мучительно перемениться, не проронив ни единого матерного слова. Узнал ли он меня? О да. Сто раз да. По взгляду понял, что снюсь ему во взрослой жизни если не каждую ночь, то всё равно с завидной регулярностью. — Папа, это твой друг? — звонко вскричала Мари, милая и русоволосая, с двумя хвостиками. — Можно с ним поиграть? — Я первый захотел поиграть! — завопил Бен, похожий на лысого толстяка-лилипута, но Блак обоих придержал за капюшоны курточек. Молча отвёл на кухню. Не знаю, что именно там делал с детьми, но воцарилась тишина. Вернувшись, он зверским жестом поманил меня в подвал. Не спорю, удобное место, чтобы убить, расчленить и наконец избавиться от надоедливого призрака. Но не тут-то было. — Чарли, это бесполезно, — шепнул я ему, встав на цыпочки, как он любит. — Я вернусь в любом другом теле. Я не просто так тебе снюсь. Точно не хочешь поговорить? Он точно не хотел. В подвале был верстак, молотки, пилы, ещё — детский набор для резьбы и выжигания по дереву. Наверное, купил Бену, но Бен предпочёл объедаться фастфудом и не иметь ничего общего с благородным ремеслом. Резьба по моей коже получилась знатной. Я мог орать от боли, но тупо не хотел. Лежал неподвижно и заставлял бледное лицо Блака покрываться бисеринками пота. Он почти распилил меня напополам, отделив диафрагму от груди, а я всё равно не умирал. Я видел свои аккуратные кишки, вывалянные в пыли, металлической и древесной стружке. Они были красивыми. Внутри я так же красив, как и снаружи. А ещё — в моём теле совсем нет крови. Так странно. Зато Чарльзу не придётся тут драить всё и выкидывать измаранную рабочую одежду. Дэз забрал меня очень поздно — когда осталась только грустно глядевшая в потолочную лампочку голова. Её Блак изувечить не успел. Ей было холодно в очень горячих руках серафима. И жар от пылающего вещества его жилища будто не достигал меня. — А в этот раз — отступишься? Он пошёл на твоё убийство, — в спокойствии его голоса я уловил угрозу большую, чем просто жажду убить кого-то. Он на пределе. И готов превратить существование Чарльза в непрерывную череду бесполезных мольб об избавлении… если он не прекратит и не уступит. Но он не уступит. Не сейчас. — Он одержим мною, как злым бесом. Он ненавидит меня. И не может с этим справиться. Почему я должен сдаться? Моё имя в каждом его вдохе и выдохе. Как скоро ты отправишь меня вновь на землю?

* * *

Время шло, отчаяние росло, а обещания ржавели и рассыпались. Прикованный к серафиму, я едва заметно любил его, хотел его, но гораздо больше — мечтал не уметь хотеть. Так, чтобы вместо мозга, набитого теннисными мячами и ракетками, была сквозная дыра. То равнодушие, с которым смотрели люди или, точнее, то, что осталось от людей, укладываемое мною в большие чёрные мешки. Одинаковые люди, одинаковые мешки. Сотни самоубийц каждый день. Сотни потерянных душ. А я вишу на короткой цепи, меня тошнит. Есть искушение обернуть эту цепь вокруг своей шеи и крепко затянуть. Я давлюсь этим искушением, как мог бы давиться слезами, но слёзы запрещены, поэтому… с каждым днём я просто становлюсь несчастнее. С каждым грёбаным днем, которых на земле проходит в шестнадцать раз больше. Блак стареет, Блак умирает, Блак безвозвратно теряется в толще времени, которого даже нет: я подслушал из разговора серафимов, времени не существует, и всё же оно неумолимо убивает меня и мои шансы вернуться туда, куда больше не разрешили вернуться. Сегодня. Что такое сегодня? Четверг, суббота или понедельник? Дата неизвестна, а год больше не важен и страшен, как лицо войны. Но сегодня серафим впервые не ждал гостей, а сам отправился к кому-то с визитом вежливости. Пещера раскрылась песчаной воронкой наоборот, выталкивая, а не затягивая — в открытый мир, незнакомый и безрадостный. Ад похож на мертвенную пустыню: ни деревца, ни травинки, только голые скалы, гладкие и блестящие, как чёрное и тёмно-вишнёвое вулканическое стекло. Тропа, проложенная в этом твёрдом стекле, похожа на длинную ломаную трещину. В тусклом багровом небе сияют маленькие красно-оранжевые солнца и большие серые луны. Много солнц, я не сосчитал их, и две луны. Мне всё в диковинку, всё интересно, но я вынужден играть в безразличие и не задирать поминутно голову в изумлении. Я обязательно побываю в каждом уголке этого странного места, однажды — будучи свободным. А пока мы пришли в большой чёрнокаменный город, стоящий на очень высоких бастионах, в свою очередь, парящих в воздухе. Город полон бесов и другой нечисти, он кажется наполненным жизнью — благодаря бойко идущей тут торговле. Что за товары здесь в ходу и чем за них платят? Грешниками? Я снова давлюсь. Такое слабое мимолётное желание узнать что-нибудь новое, а сколько в нём коварства. Дезерэтт останавливается у какого-то прилавка, пристально впивается в мои тихо молящие глаза и произносит заветное, такое долгожданное: — Absolvō². Радость? Меня охватывает сильнейший страх. Сколько Блаку лет теперь? Шестьдесят? Семьдесят? Зачем он мне нужен? И главное — зачем ему нужен я. Но рабская цепь уже отстегнулась и отскочила, меня выбрасывает за пределы царства Люцифера. Горящим болидом я привычно вхожу в земную атмосферу, спекаюсь в болезненной корочке ожогов без стонов и криков, и в награду она аккуратно слезает сама, когда я прибываю в пункт назначения. Отряхиваюсь от горелых ошмётков, голый и красивый, пока глаза привыкают к темноте. Меня забросили куда-то глубокой ночью на… На кладбище. Замираю на неизвестный отрезок вечности в панике. Я опоздал, Блак умер, опять всё кончено? Но издалека доносится рев автомобиля, и я прячусь за ближайшим надгробием, как был, в чем мать родила. Жду ещё минутку, пока грузный человек с фонарём подойдёт поближе, протопает мимо и остановится метрах в двадцати перед чьей-то могилой. Жена была намного старше, наверное, она и померла. Какая досада. Но зачем навещать её ночью? Или это кто-то из детей трагически погиб и Чарли не желает рыдать при свидетелях? Он светит фонарем на целый склеп с барельефом. Э, нет, в такой роскошной усыпальнице он бы своё семейство не хоронил, деньжат бы не хватило, да и резона. Я подкрадываюсь поближе, стараясь не хрустеть валяющимися тут всюду опавшими листьями, читаю самую нижнюю строку фамилий и дат и кляну себя за глупость и слепоту. Конечно, всё сразу встало на свои места. Блак на моей могиле. Пусть тела я не оставил, но быть навечно пропавшим без вести тоже не мог. Он разыскал меня за тридевять земель от Бостона, он приехал, и он говорит со мной. Шепчет. Ближе, нужно подобраться ближе. — Оставь меня. Оставь. Слышишь? Я не могу спать, не помогают врачи, лекарства, гипноз и самовнушение. Ты сидишь в моей тупой башке всю жизнь, насмехаешься, издеваешься, отдаёшь приказы, отнимаешь мою волю, целуешь меня и топчешь. Вот я пришел воззвать к тебе, если сохранилась в твоей чёрной душе садиста хоть капля человечности. Я никчёмный, ничем не примечательный старик с расстройством пищеварения, скучный, играющий день-деньской в нарды и щёлкающий пультом по каналам телепрограмм. У меня растут внуки, они навещают меня по воскресеньям, я рассказываю им сказки, но самую страшную сказку мне рассказываешь ты. По ночам. Я разменял восьмой десяток, в жизни не совершив ничего дурного и постыдного, у меня безупречная репутация работника и семьянина, в нашем пансионе меня считают уважаемым и благопристойным человеком. Но ты приходишь и наливаешь меня жгучей кровью, даришь грязные сногсшибательные улыбки и прикасаешься. Я почти лишаюсь сознания, от стыда, от мучительного запретного чувства, ведь я не должен желать ни твою, ни любую другую плоть. Оставь меня, пожалуйста. Я хочу дожить свой век спокойно. Фрэнсис… Так вот зачем я обнажён. Выйти в кружок света, напугать и довести до исступления. Он может умереть сейчас от сердечного приступа, не снеся моего появления. Я подкрался уже вплотную, чувствую его старческий запах. Он всё еще плотный и широкий, но сгорблен, стал ростом ниже меня, башка не облысела, но совершенно седая. Старина. Старый-старый Чарли. Моя жалость кажется почти неуместной. Но я не трону того, в чьих глазах стоят слёзы такого искреннего непонимания, недоумения и упрека. Ты ни в чем не виноват. Мне нужно тихо уйти, исполнив твою просьбу. Но куда? Ох, Дэз, какая же ты сволочь. Ещё двадцать три с лишним часа торчать мне голым на кладбище, скрываться, материться сквозь стучащие от холода зубы и заставлять других посетителей накладывать кирпичей в штаны.