Radical: Генеральские хроники

Не спеши. Я забрал себе всё время в мире

На место я прибыл «готовый». Голова кружилась от желания вколоть себе хоть один миллиметровый шприц эфира, желудок крутило как при сильной тошноте, ногти царапали дуло спрятанного револьвера, а ногти другой руки — гуляли в обивке автомобильного сидения, не справляясь с моим приступом агрессии. Мне поможет чья-нибудь быстрая мучительная смерть. Или… или секс. Хм, секс. Нет, только не с таксистом, от него несёт дешёвым парфюмом и плохим фастфудным пищеварением. Меня не удовлетворят ничьи протухшие кишки, плоть должна быть молодой и свежей. — Двадцать четыре доллара и восемь центов, по счетчику, — он поставил на аварийку, не заезжая в чужой двор и не паркуясь. Но притормозил у обочины так, чтобы парадный вход в сороковой дом был наилучшим образом виден и сбоку, и через лобовое. Ловко. Что там у меня в кармане… Дэз не умеет мелочиться: вытащились сразу три хрустящие сотки. Без комментариев я отдал таксисту одну, на его нелепую протестующую жестикуляцию не реагировал — делать мне нечего, только сдачу ждать, если карманы всё равно бездонные — и пошёл звонить-стучаться. Над дверным молотком псевдозолотой краской полупечатными буквами выведено «G. Molina». И два кривых вензеля, будто пьяный маляр, натрудившись, со стремянки упал, не выпуская из рук кисти. Я нажал два раза и отошёл чуть-чуть. Мало ли кто такой этот Молина, злой черномазый боксер или олимпийский бегун. В чате у Блака никого с такой фамилией не высветилось, я бы запомнил. Молина… А ведь мне его ещё целовать и обнимать — как-то. Муки фантазии резко закончились, едва начавшись. Открыла мне миловидная девчушка шестнадцати-семнадцати лет, типичной для этих краёв внешности: жёлтые пережжённые волосы, собранные в два хвостика, яркий неуместный макияж с чёрной подводкой. И килограммов десять лишнего веса, отложенного пончиками на ночь под мелодраму, пиццей с лучшей подругой «если бросил парень, забудь его и веселись» и воскресными хот-догами, поджаренными всей семьёй на большом домашнем гриле. — Франческа, — произнёс я, вовсе и не наугад — узнал её лицо, в точности такое же круглое и розовощекое, как на аватаре, — с днём рождения, — и хищно протянулся вперёд. Дэз, а, Дэз… Я ведь по-прежнему сражаю их наповал своей непозволительной красотой и порочностью? Им нравится мой сумасшедший взгляд и сухой, едва приправленный флиртом голос? Нравится, безусловно. — Вау! Это подарок?! Подарок от медвежонка! — она захлопала было в ладоши, но быстро опомнилась, что она уже не ребёнок, а я не клоун и на живые подарки следует реагировать чуть иначе… и решительно сграбастала меня в пухлые объятья. Дыхнула мартини, блуждая неуклюжим поцелуем по щеке. Славная девочка. Хоть и глупая. Пьяненькая. — Как вас зовут? Уверен, что сказал бы. Но раньше, чем я издал хоть звук, меня осенило и перекинуло на батут неистового хохота. Я рыдал и обливался им, зловещим и мефистофелевским, подбрасываемый вверх, где-то в адских красных облаках, но на земле сохранял маску приличия, будто замявшись с ответом. Имя. Пампушечка, ты хочешь имя? Я хладнокровно не исключал вероятность, что Дезерэтт обманул меня, подсунув вместо Чарльза чужого человека в хорошо знакомой оболочке, доставшейся тому по роковому совпадению. И до сего момента меня ещё немножечко терзали подозрения на этот счёт: что Блак не Блак, промашка вышла. Что ж, Дэз не обманул, дошло, сомнений нет. Пусть новый Блэкхарт не знает меня, не помнит, ненавидит за проклятые повторяющиеся сны. Но я — грёбаный бывший генерал-фельдмаршал по имени Фрэнсис. И в девушки мой суровый солдафон и бывший подчинённый выбрал себе не перспективную фотомодель, не популярную и длинноногую чирлидершу, а маленькую толстенькую Франческу. И, конечно, сам не понял — почему. «Фрэнк»… «Франческа»… Блак, ты единственный и неповторимый, просто выдающийся идиот, не видящий дальше кончика упрямого носа. И я вырежу тебе глаза, если ты не откроешь их и не взглянешь в лицо правде.

* * *

Злюка-таксист укатил, удовлетворенный оказанным мне тёплым приёмом, а Франческа не стала переспрашивать имя: очевидно, оно мне без надобности. Может, я нанятый стриптизёр? То есть выполняю эту роль в отсутствие настоящего, который в пути случайно задержался или в ДТП попал. Дэз уже устраивал нечто подобное для себя и Ксавьера, не его ли это опять проделки? Не важно, я в нужном месте в нужное время. Девушка провела меня наверх, едва удерживая пьяное равновесие на крутых деревянных ступеньках и непрерывно гикая, пока не бухнулась на ярко-зелёное кресло-мешок, валявшееся на открытой площадке перед её, полагаю, комнатой. Я инстинктивно почуял, что Блак там. Меня безумно потянуло к нему. Но Франческа тянула меня в противоположную сторону, блестящие глаза и настойчивое (но неудачное, из-за потерявших координацию пальцев) расстёгивание блузки диктовали, чем я должен заняться в ближайшие двадцать-тридцать минут. — Твой парень не участвует? — спросил я нарочно погромче. — Он в игру засел, — прогудела Франческа с хрипотцой, изображая сексапильный голос. — В танчики. Я уже так заскучала, а тут ты… Я оглаживал её колыхающиеся бёдра, освобождал от юбки и кивал. Мне не будет противно, трупы самоубийц напрочь отбили брезгливость, через мои руки прошли человеческие тела любой степени ожирения или анорексии. Конечно, мне не нужно было их трахать, но… Так, теперь груди. Без лифчика они ещё больше. Кружевные стринги?! Дэз, ты такое видел? Я подавил новый приступ хохота, осторожно целуя и сминая соски шершавыми губами. Обхвата моих рук как раз хватило под обхват её бёдер, идеально. Осталось ссадить её с мешка на пол и расстегнуть себе джинсы. Или она сама расстегнёт? Глазами пожирает меня, но ни вымолвить ничего не может, ни ковыряющие воздух руки утихомирить. Я поднял их, прижав к фигурным столбикам перил, у которых мы устроились. Я бы приковал её к ним, было б чем. Ни цепей, ни верёвок. Секс, не отходя от лестницы, м-м. — Ты, урод, не трогай мою толстую девушку! Толстую? Толстую?! Ну, Блак, ну какой же ты… мудак. Меня накрыл третий приступ нервного веселья, это было слишком, я сдался. С размаху въехал головой в пышные прелести Франчески и отчаянно, на глубоком выдохе, расхохотался. Растерянная голубушка от прозаического появления парня-рогоносца отрезвлению не подлежала, поэтому захихикала тоже, вторя мне. Зачем ты так, Франческа, он же сейчас по привычке рассвирепеет. Не муштровал его здесь никто, не ставил по струнке. — Хорошо, не буду, — я посмотрел через плечо, по достоинству оценив его домашний вид: озверевшее лицо, цветастые семейники, носки и длинную майку. — Я бы лучше тебя потрогал. — Чего?! Проваливай отсюда, недоносок! — И ты не спросишь, как я сюда попал? — Мне насрать! Выметайся! Франческа протестующее забубнила про деньги и отползла из-под меня в открытую комнату, как была, в одних стрингах. Я нарочито внимательно проводил её смешно перекатывающуюся от бега на четвереньках жопу и медленно перевёл взгляд на покрасневшего до лиловости Блака. Он плясал с пятки на носок и снова на пятку, нависнув надо мной и крепко сжав кулаки. Сейчас ведь врежет. Обозлённый, как бык. Не желающий ни в чём разбираться. — Расскажи о снах. В которых убивал. По моему приказу. — Убирайся! Я освободился от бесформенного кресла и вскочил, подобравшись под самую его физиономию, нос к носу. — Ты проливал кровь по моему приказу. Продавал наркотики. Доставал мне наркотики. Доставал мне пленников. Разъезжал на бронетранспортёре, давя цивильных. Поджигал и резал. Не размышлял. Не рассуждал. Но тебе нравилось. Следовать добуквенно. Каждому приказу. — Убирайся, убирайся, убирайся… — теперь он цедил тихо, каждый слог, сквозь сумасшедше стиснутые зубы, очень жутко, не забавно, а угрожающе, на бычьей шее напряглись все жилы. Белки глаз в бешеных багровых прожилках, натуральный бык. Я не боялся, но и смешно мне наконец-то не было. Его ненависть… втянуть ноздрями можно. Она разлита в воздухе ароматом моей ещё не пущенной из дёсен крови. Но я пойду до конца. — Тебе снилась война. И военная база. Но больше, сверх этого… ничего тебе не снилось? — УБИРАЙСЯ!!! Я выброшен — то есть со свистом и ветерком ногами вперёд вынесен — под дом на коротко подстриженную газонную траву. Что-то из костей треснуто и вывихнуто, но не так чтоб и сломано. И лежу я печальным образом в небо. Меня, однако, не интересует небо, я уверен, что никогда на него не попаду. Так что и нечего смотреть. Без конца щуриться мне больно, поэтому закрываюсь от яркого летнего света руками. Я ищу в себе поражение и досаду, разочарование или гнев. Но мне достало уверенности вымести этот хлам вон. Вон из головы много-много лет назад. Я знаю, под стальным панцирем моей планеты плещется отчаяние, оно как серо-зелёный океан, выделяет ядовитые испарения. Но я никогда ими не траванусь. Я сожрал слишком много дерьма, отвечая за свои поступки, чтоб позволить слабостям хоть раз взять верх. — Только с Кси, — издевательски подсказал я себе, перейдя на устный разговор. Имя белокурого оборотня хотелось смаковать вслух. — Только с Кси. Хорошо быть мертвецом под крылом у серафима. Захотел — достал из пустого нагрудного кармана сигареты, а из пустого джинсового кармана — зажигалку. Плохо быть мертвецом под крылом у серафима — тебе некуда пойти. Лежишь и ждёшь, пока чёртовы последние отведённые часы этих суток иссякнут и он автоматическим межмировым троллейбусом притянет тебя домой. — Какого междометия ты до сих пор тут?! А, Блак. Вышел на крылечко, видать, тоже на перекур после инцидента и продолжительной ссоры с пассией. Франческа отказалась ласкать его, попробовав меня? Какая ирония… Ведь тонкокостная Минерва тебе не досталась, Чарли, по той же причине. Видимо, он прочитал осколки уничижительных мыслей в моих глазах и всей развязной позе, потому что в который раз резко рассвирепел и, уже не тратя времени на переговоры, набросился с кулаками. А отбиваться незачем. Я принимал удары с наслаждением. Чарли, ты понятия не имеешь, с какой болью мне пришлось жить после смерти, вежливо здороваться с ней каждое утро, почтительно целовать её холёную ручку… и со смирением четырежды казнённого ждать, когда её кожаные плети с тяжёлыми набалдашниками опустятся на мою многострадальную спину. Ты бьёшь меня как девчонка. Перед пробежкой разминаешься? Я ничего не чувствую. Улыбаюсь разбитыми губами, мне жаль твои старания, а ты, видя, что я почти открыто нагло ржу — ещё пуще свирепеешь. И мне от напрасной траты твоей энергии становится скучно. — Хватит, — с силой, о которой я просто не подозревал — так как до этого ею не пользовался — я сжал Блэкхарта за запястья, остановив покрасневшие кулаки в миллиметре от своего холёного носа. — И дураку ясно, что ты ненавидишь меня, но у твоей девушки есть любопытные соседи, которые обязательно настучат, что ты избивал на своем участке худосочного, безоружного и лежачего. Какие о тебе тогда сплетни потянутся? Не создавай проблему на ровном месте. — Ты и есть проблема! — он отпрыгнул, в заметном замешательстве и растерянности вертя головой. Забор в десятке метров, а за ним на соседском участке действительно собрались на бесплатное представление две пожилые пары. Блак скорчил в их сторону устрашающую рожу. — Не появился бы — не выставил бы сейчас идиотом перед всеми! И бесишь, бесишь меня одним своим видом, долбанный ты призрак! Уматывай отсюда! Почему ты до сих пор не съебался?! — А некуда, — я как можно безразличнее пожал плечами. — Я прилетаю на землю только за тобой. Дом, конечно, был, но больше не принадлежит он мне. Нет причин в него возвращаться. — Бомжара! — Блак проорал что-то ещё неразборчиво, видимо, модное сейчас у подростков ругательство. От хлопка дверью содрогнулся весь коттедж Франчески. До свидания, упрямый адъютант. И снова я один на один с палящим солнцем и небом. И можно докурить. Уже нельзя. Наверное, серафим почуял неладное, или ему какой шпион-связной доложил, что меня обидели, обматерили и пошвыряли об кулаки и об сырую землю. Секунду — я ещё тут, шарю в суховатой траве, нахожу и подкуриваю половинку сигареты. А в следующую — я обмираю, взятый в цельнометаллические объятья, не доставая ногами до пола. Дезерэтт целует моё лицо, всё моё побитое лицо… Прикосновения его губ на этот раз напоминают крошечные воздушные водовороты: очень сильные, вращающиеся со штормовой скоростью, но они настолько малы, что приятно щекочут кожу, а не ранят. Я боролся с ужасной благодарной улыбкой. Ну вот что он со мной делает, во что превращает своей преступной заботой? Право поддаться и размякнуть отобрано, моё тело — твердыня, мой дух закован в панцирь из каменного льда. Но обожать серафима я хочу и буду бесконечно, потом, когда переживу эру рабского повиновения и вынужденного бесчувствия. — Мне не больно, — просто сказал я, отстраняясь и с оглядкой падая в его оплавленные по краям глаза. Их сталь при сильном нагреве становится ржаво-оранжевой, это безумно красиво. И совершенно секретно. Но нужно не запутаться в сторонах света для обратного пути, не забыть, где верх у колодцев, в которые я упал. Высоко держать голову над расплавленным стальным океаном, не пойти ко дну, не дать себя растворить. — Оставь. — Отступишься? — в микросхеме, вставленной в его лоб, потекли медные контакты. Слишком жаркий. Слишком злой и перевозбуждённый гневом серафим. Пещера от него тает, постепенно и безвозвратно теряя вещество, но хоть на куски не разваливается. — Нет. Готов тащить его к себе за ногу мордой об асфальт снова хоть сейчас. — Сейчас нельзя… любимый. Ненавистное ядовитое слово. Ласкающим ядовитым тоном. Как хорошо я его выучил. И как идеально вымучил свой покорный ответ — на коленях с захлопнувшимися глазами.