В Дерри сегодня душно

Может, я отправляюсь в ад, и это не остановить, Может, я грешник, а может, и святой, Я хотел бы испытывать гордость, но сейчас мне стыдно. Я просто маленький мальчик в мире, полном боли. The Neighbourhood — R.I.P. 2 My Youth

Генри докуривает в ванной чужую поломанную сигарету, придерживая её двумя пальцами, и выпускает дым в заросшую пылью вентиляцию. Вторую часть — ту, что с фильтром, — он днём растёр ботинком на асфальте, прямо на том месте, где подобрал папиросу. У Генри горит щека. Горит и чешется, да так, что охота содрать к чертям кожу, а заодно и выпотрошить ту выскочку-шизуху, оставившую отметину на его лице. Задушить. Переломить. Прирезать. Своим выкидным ножом, конечно. И высечь своё имя у неё на теле, где-нибудь на видном месте: на лбу, скулах или горле. Может, на ладони, чтобы всех, кого она приветствовала, приветствовал и он. Чтобы все видели и оторопело спрашивали: за что это он так с тобой? Чтобы заранее боялись. А она больше не думала соваться в его дела. Бауэрс смотрит в одну точку, ухмыляется мыслям и щелчком стряхивает табачный пепел в водосток. Да-а… Ещё бы он мог прожечь ей веки, оставить пару опалин на горле или костяшках, а возможно даже… С-с-с-с… Пальцы больно жжёт окурок. Генри делает последнюю затяжку и просовывает через заглушку в раковине дотлевающую сигарету. После отлипает от прохладного края ванны, на котором громоздился всё это время, промаргивается, разгоняя перед собой ещё не выветрившийся горький дым, и ловит своё отражение в зеркале. Приглядывается, чуть сощурившись. Шершавая короста на ссадине стала пепельно-серой, прямо под цвет грифеля проклятого карандаша ёбаной сучки. И в тон изгари, спикировавшей с кончика сигареты да осевшей в глубине умывальника. Генри приближает лицо к зеркалу. Видит: кожа вокруг тонкого длинного пореза воспалилась болезненно-красным — наверно, поэтому так свербит и чешется. Он вплотную прислоняется к холодной поверхности саднящей щекой и крепко сжимает пальцами покатый обод раковины, предвкушая, как старый алюминий не выдержит и сомнётся, подобно жестянке из-под газировки. Уверенный, у него бы хватило на это сил. А потом, как сработавший переключатель, щелчок в мозгу: Нет, он ощущает, как под лопаткой набухает очередной лиловый синяк Генри не может этого допустить, два нижних ребра, куда пришёлся последний и самый увесистый пинок отцовского ботинка, нестерпимо ломит если подобное случится, если хоть одна вещь будет изломана — боль от удара об кухонный косяк прошивает позвонки старик-алкоголик его точно прибьёт. Напряжённые руки, будто ошпарившись, дрогнули, выпустив жалкий умывальник, подошвы шаркнули по полу. Бауэрс упёрся спиной в стену. Бордовая майка без рукавов прилипла к телу и потемнела, постепенно пропитываясь потом. Чёрт, это он так взмок или комната настолько влажная и душная? Генри вдруг понимает, что не может свободно дышать. Духота мастикой налипла на лёгкие, горечь сигареты комком застряла в глотке. Он запускает пальцы в примятые волосы у лба и топорщит их, рывками пропуская фаланги между прядями. Раз за разом. Сжимая в кулак и тут же выпуская. Яростнее и бесконтрольнее. Уже вырывая по клочку со злости. Он рычит и бьёт ладонями по вискам, совершенно не жалея себя — синяки и головную боль он сможет пережить, а вот новые нападки после очередного запоя своего старика — едва ли. Генри уже хочет выблевать сигаретный дым и смолы, которые он успел вдохнуть, пропустив через лёгкие. Он хочет сломать себе нос, чтобы ни черта не чуять. Но вместо этого распахивает дверь в ванной, выпуская гулять табачный смрад по пустому дому, и выкручивает кран, чтобы смыть пепел. Прибивается в угол и давит костяшками пальцев на глаза, зациклено прокручивая: Чёрт! Чёрт! Будь всё проклято! Генри сходит с ума от ярости. Он злится. На отца, за его пристрастие к алкоголю, за грёбаные военные истории и кулаки. Беснуется из-за мелкого жирдяя, изловчившегося влепить ему пинок в живот и улизнуть благодаря милости припизднутой шлюшки. На потаскуху он, кстати, сегодня сердится в особенности. Вся эта идиотская заварушка из-за неё! Может, ничего этого и не было бы: ни половинчатой сигареты, ни удушающей жары, ни старых синяков, возобновившихся давно ушедшей болью… Ни черта! Если бы он знал, как лучше расквитаться с ней. Генри хуёво. Его колотит, он на пределе. Ему надо остыть, надо выпустить пар. Жизненно необходимо деть куда-то то, что так давно просится разорвать изнутри. Бауэрсу надо срочно решать, как проучить глупую девчонку. Он отворачивается от зеркала, касается лихорадочно-горячим лбом заплесневелых плит кафеля и тянется к пряжке кожаного ремня. Генри запаленно дышит, хрипит, от чего в горле отдаёт глухой болью. Во рту у него до сих пор ощущается запах табака. Зажмурившись, он расстёгивает пуговицу на джинсах и дёргает замок молнии вниз. Запускает ладонь под резинку трусов и сжимает зубы. Разум его растапливает теплом. Генри Бауэрс знает, как будет мстить.

***

Она проходит мимо памятника, что у школы, и боковым зрением ловит какое-то движение. Едва оборачивается, опасаясь увидеть расплату за свою легкомысленную смелость, и подбирается в холодном ужасе: воздаяние здесь, как и обещалось в кинутой напоследок ощеренной острастке. Тебе кранты, сука! Так и знай! Пожелавший жестокого искупления парень, оттолкнувшись ногой от скульптуры, быстро спускается по холму и пристраивается длинной тенью позади неё. Шагает не торопясь, нога в ногу, удерживая допустимое расстояние. Раздумывает: как только паршивке удалось убежать, оступившись, как минимум, четырежды? Во-первых, она осмелилась отвлечь Генри и его шайку от расправы над сисястым выблядком. Во-вторых, кинула камень — целилась она, видно, совсем не в голень, но сил хватило только на скользящее попадание Бауэрсу в ногу. В-третьих, сучка скрябнула острозаточенным карандашом Генри по лицу. В-четвёртых, оступилась по-настоящему: утопла носком туфли во мхе, в попытке улизнуть от погони. Бауэрс не растерялся лишь однажды: стоило девчонке грохнуться, он с разбега повалился на неё, немедленно пригвождая к земле. Плевать, что вырвалась. Сегодня Генри её не отпустит.

***

Если бы Генри спросил её, как так вышло, что какая-то жалкая девчонка возымела нахальство покушаться на его дела да разборки, она бы честно ответила, что не помнит и не знает откуда в ней взялась эта смелость, и попыталась бы всеми способами загладить конфликт. Правда, в с е м и. Она не этого хотела, не того искала, когда спасала мальчишку от кучки хулиганов с ножом. Индиа ни о чём не думала. Если бы Генри попросил её, она бы извинилась. Но Стокер никто не спрашивает. И она бережно прокручивает в голове картинку, цветастыми всполохами появляющуюся у нее перед глазами: как освирепевший Бауэрс с гортанным выкриком резко отшатывается от неё, прикрывая ладонью располосованный правый профиль. Картинку с кровью между его пальцев и серый стержень, внезапно окрасившийся в красный, Индиа тоже бережёт. Если бы хоть кто-то поинтересовался, она бы смутно припомнила возню, неразборчивые пинки и пихания, резкий всплеск адреналина в крови — и побег без оглядки к дому, с выслушиванием отборной ругани, врезающейся острыми клиньями в спину. Ах, ещё был камень! Выпущенный в затылок, но угодивший ниже колена. Плохой был манёвр для отвлечения, хороший — для растравки. Индии Стокер тогда посчастливилось улизнуть, сегодня она не уверена в своём успехе. Индиа, естественно, видела, как Бауэрс шмыгнул за ней, там, у школы, но не остановилась и не оглянулась, только сжала холодными пальцами тонкий ремешок сумки, перекинутый поперёк тела, и в голове её проскользнула тревожная мысль: сегодня убежать не получится. Стокер искренне не понимает, как же так получилось: ещё вчера у неё в кармане была фора в несколько футов и смелость, сегодня за пазухой — колотящееся сердце и холод по телу, а ещё острое понимание того, что этот парень и в половину не такой психопат, каким хочет казаться. Ей от этого, вроде, спокойнее. Стокер ясно знает как выглядит безумие: как жёлтые подсолнухи — круглые, с острыми лепестками; как глаза, синеющие морем, в сочетании с улыбкой, за которой скрывается оскал; у него вкус сладкого пломбира, медленно тающего на языке, и скрежет льда на зубах; на ощупь оно, как сотни конвертов — нераспечатанных, тонких и гладких, — и в каждом из них обращение к ней. Индиа оборачивается и не находит у Бауэрса в руках ни подсолнухов, ни мороженного, ни писем. Даже улыбки на губах. Глаз его, к сожалению, она не видит. Стокер знает, чем чревата эта прогулка. Как-то раз краем уха уловив имя сопровождающего, она нахваталась подробных историй о десятке его школьных провинностей, от самых мелких (прогулы, катастрофически низкая успеваемость) до крупных — в виде драк с расквашиванием носов и переломанных пальцев. И она верит во всё услышанное, так как самолично была очевидцем, едва ли не жертвой, хладнокровной расправы. Может, её бы это не коснулось. Чужие промахи так и остались бы чужими. Она бы и не думала примерять на себя разнообразные проявления жестокости Бауэрса, если бы не вчерашнее злосчастное столкновение на мосту. А сегодня, Индиа знает, что-то случится. Когда череда жилых домишек резко обрывается длинными заборами цветущих кустарников — красивых, зелёных, с благоухающими розоватыми бутонами цветов, — она не пугается. Там дальше — ещё постройки, выкрашенные в приятный белый цвет. В голове давно созрел план: она при первой же возможности вильнёт за одно из ограждений и там попросит помощи у своего приятеля. Бауэрс не станет рваться в чужой дом, это она выяснила ещё вчера. Генри не думает нападать — здесь всё на виду. Он наметил себе план спровадить её к лесу, а там доходчиво объяснить, почему не стоит впутываться в его дела. Бауэрс смотрит ей в спину, точно между лопаток и ухмыляется — его веселят девичьи нервные вихляния. Она, взволнованная его компанией, пробует ускоряться и замедляться, часто оглядываться или не оборачиваться вообще. Генри вторит постоянно меняющемуся ритму её шагов и, не размыкая губ, посмеивается, когда она сталкивается с ним взглядом. Ему, откровенно говоря, начинают нравиться эти неспешные догонялки, но ровно до тех пор, пока девчонка не норовит свернуть к чужому дому. Стоит только ей сделать шаг в сторону, Бауэрс впервые за всю дорогу выдаёт хриплое и грубое: — Не вздумай. И Стокер впервые пытается остановится. Пытается, потому приказ действует лишь наполовину. Пытается, потому что как только она прекращает движение, шаги позади слышатся отчетливее. Преследователь приближается едва ли больше, чем на дюйм, а она, ужаленная волнующим испугом, пускается во весь опор. Реакция Бауэрса молниеносна, он срывается за ней, как пёс за брошенным далеко вперёд лакомством, и в пять широких прыжков настигает её, перехватывая за пояс. Она не успевает ни пискнуть, потому как рот сразу накрывает широкая шершавая ладонь, ни ухватиться за калитку знакомого дома — её сразу оттаскивает в сторону. Стокер запинается в чужих ногах, хватается руками за кожаные браслеты на мальчишеских запястьях, надеясь ослабить хватку. Дурёха силится сбежать ещё не вырвавшись. Генри, в попытке увести осмелевшую потаскуху от дома, тащит её, сопротивляющуюся, резво брыкающуюся, назад, совершенно не видя дороги. Нога его чиркает о край асфальта, а дальше, потеряв равновесие, он валится в дикие кустарники, утягивая за собой девчонку. Карусель событий, прикрытая столбами пыли, на бешеной скорости уносит их обоих вниз по склону. Бауэрс сбрушивает спину об корягу и тут же перекатывается на Стокер. Индиа чувствует, как ремешок сумки лопается, запутавшись в той же сухой коряжине, поскуливает, поцарапавшись плечом об острые камни и в мгновение оказывается верхом на Генри. Он ударяется затылком об очередную кочку, и перед глазами вспыхивают разноцветные пятна. Девичьи пальцы выкручивают ворот его майки, едва не придушивая. Бауэрс снова глотает воздух вперемешку с пылью только тогда, когда Индиа отдергивает от него руку, в безуспешной попытке схватиться за попадающиеся ветки. Охапки листьев, корявые сучья и мелкие камни, прихваченные в стараниях притормозить падение, летят за ними грязной нарастающей лавиной. Генри не знает за что он держится: за девичью блузку, за запястья, талию или предплечья, может, он вообще сжимает ей горло. От многочисленных ударов и суматохи, от невозможности разлепить глаза, Бауэрс теряет способность на ощупь определять части тела. Индиа же, одной ладонью то шарит по холму, то хватает Бауэрса за плечо, второй — остервенело собирает в кулак ткань майки на его груди, ни на секунду не думая выпускать. Намертво вцепившись друг в друга, они кубарем катятся по ухабистому склону, собирая по пути путающиеся в волосах еловые иголки и мелкие веточки. Генри не отлипает от девчонки, даже когда они, наконец, оказываются у самого подножия холма, на ровной поверхности, а не на опасно обрывающейся земле. Стокер больно придавливает ему руку, навалившись сверху, но он не разжимает пальцы, потому что знает, чего может стоить опрометчивость. Краем рассудка справедливо признаёт, что она может оказаться ловчее. У Бауэрса сегодня нет права на ошибку. Они запальчиво дышат, ошарашенно молчат, сжимая в пальцах края одежды, лежат без движения некоторое время, опаляя горячим дыханием друг другу шеи. Чувствуется головокружение от падения, шум в ушах, покалывание в ладонях и нарастающий жар. Девчонку сильно мутит от испуга, ушибов и всей этой круговерти. Ей надо бежать, надо подниматься и линять поскорее отсюда. От этого чокнутого ублюдка. Она, откашливаясь от проглоченной пыли, отрывается от часто вздымающейся юношеской твёрдой груди, опирается руками по обе стороны от его головы и приподнимается на подкашивающихся ногах, едва разгибая колени. Пробует перемахнуть через парня и тут же валится в траву, перехваченная цепкими пальцами за лодыжку. Прикладывается скулой об землю и барахтается, как пловец, попавший в отбойное течение. И всё это быстро, пятнами и урывками, как при лихорадке — ей так кажется. Бауэрс тянет её на себя, крепко удерживая за подол длинной юбки и за ногу, чуть выше щиколотки. Индиа бессвязно подвывает, рывком переворачиваясь с живота на спину. Генри соображает, что нужно заткнуть ей рот. Ловко перехватив вторую лодыжку, он с рывом подвигает девчонку к себе, не давая ей сдвинуть ноги. Пальцы хватают за полы шёлковой юбки, потом за саднящие острые коленки, за бедра, тонкий пояс на талии, давят на рёбра, проходятся по плечам, трепещущему горлу и накрывают распахнутый рот, заглушая постанывания. Он всем своим телом пригвождает её к земле. Стокер на этот раз не убежит и не спрячется. Так ей и надо, сучке! Жгучим ударом хлыста отпечатывается хлёсткий удар на некогда вспоротой щеке Бауэрса. Блять, он забыл про руки. Генри даже не отшатывается, только больнее сжимает её скулы, ударяя девчонку затылком о землю. У той летят искры из глаз, шире открывается рот. Бауэрс под ладонью чувствует влажные тёплые губы и скалится. По его подбородку тонкой струйкой стекает кровь и капает на блузку, расплываясь крохотными алыми пятнышками — подзажившая рана лопнула от пощёчины. У Индии соль на губах, но она может поклясться, что не проронила ни слезинки. Даже не вскрикнула. У Индии спутано-загадочные ощущения: ладонь жжёт, будто огнём опаленная, тяжесть чужого тела не даёт как следует вздохнуть, внизу живота тянет и теплеет. Обе её руки скрещиваются над головой, скованные грубыми путами Бауэрса. Он дышит на неё, устраиваясь поудобнее между ног, плотнее втираясь в промежность. Стокер чудится запах тлеющей сигареты. Она не дёргается, не кричит, только смотрит в глаза Генри — морозно-голубые, в них нет ни капли моря. Ей страшно, больно и по-странному любопытно. Когда он впопыхах убирает ладонь от её лица, чтобы расстегнуть ремень, снять штаны и отодвинуть ширинку её трусов, Индиа со свистом втягивает воздух. Что ж, в происходящем определённо есть её вина: в конце концов, она видела, кто за ней идёт, догадывалась, что последует после того, как он её догонит, она знала, и, надо сказать, хотела, чтобы это произошло. У Бауэрса такое впервые. Не то чтобы он раньше не пытался ублажить себя в сексуальном плане, скорее наоборот: частенько мастурбировал в ванной, оставаясь дома один; куда с меньшим рвением соглашался на предложение Хокстеттера подрочить ему; резко отсекал надоедливые просьбы отсосать. Но трахаться, тем более в такой обстановке, ему ранее не доводилось. Индиа чувствует пульсацию его паха ещё до того, как он в неё проникает — Бауэрсу достаточно просто прижаться. Сквозь мутную пелену перед глазами она видит напрягшиеся мускулы на его руках, вздувшиеся вены на шее, жилы… А после мир плывёт смазанной пастелью, когда член проскальзывает внутрь, заставляя судорожно дёрнуться и выгнуться. Он входит во всю длину и её веки плотно закрываются. В горле подпрыгивает комок, она сглатывает, беспорядочно цепляясь пальцами то за ворот своей блузы, то шаря по земле в поисках опоры. Индиа будто ещё летит с холма, сбрушиваясь о каждый выступ. Рука её сама тянется к его распоротой щеке — и сама отдергивается. Индиа боится его касаться. Бауэрс и сам не стремится полапать её — только держит за плечи, вдалбливаясь резче и глубже. По счастью, как думает Генри, девчонка настолько напугана или безумна, что не пытается ни вырваться, ни позвать на помощь. Индиа распахивает глаза и видит белый полуденный свет, злое лицо Бауэрса, болтающуюся цепочку на его шее и мириады звезд, родившихся под веками, застывших и раскачивающихся вверх-вниз, в так его толчкам. Жгучие выдохи плавят кожу лица и шеи, чужие пальцы с силой вжимаются в плоть, оставляя красные отметины. Тело у Стокер ломит и сводит, особенно там, внизу живота. Жутко болят плечи и спина от прерывистых вдавливаний в землю. Индиа напрягается, когда Бауэрс ускоряется, и сжимает бёдра, упираясь в его бока. Запрокидывает голову, учащенно дыша, почти давясь рвущимися всхлипами. По телу проходятся разряды невероятной силы. Всё смешивается в вереницу вздохов, отчаянных цепляний, импульсивных столкновений. Кружащей спиралью внизу живота разрастаются лижущие, сжигающие волны жара. Индиа захлёбывается, теряет силы и ведёт слабыми холодными пальцами по шее Бауэрса, ныряя за границу слипшихся на загривке волос. Стокер нравится вот так лететь вниз, оставляя после себя пепельные всполохи. Бауэрс хрипит, склоняясь всё ниже, вдалбливаясь в девчонку: мокрую, узкую, горячую. Ему определённо импонирует её усердие вырваться и остаться одновременно. Она то хватается за него, то отпускает, едва хнычет и, выгнувшись, блаженно стонет. Бауэрс рычит сквозь зубы, толкаясь в тёплой девичьей тесности. У Генри не всегда выходило кончить: даже надрачивая самому себе, даже позволяя передёрнуть Хокстеттеру или Вику. Получалось, наверно, через раз или того реже. Но стоило вогнать член в Стокер, чёрт, Бауэрс готов был спустить сразу. Девчонка глядит на него по-морскому синими глазами настойчиво, облизывает пересыхающие губы, ведёт пальцами по коже. Скула у неё рассечена, щёки красные, волосы скомканные. Она вся пылает, бьётся в истоме каждым изгибом и каждою жилкою. Трогается умом так же, как и он. Бауэрс притормаживает перед тем, как кончить: медленно вводит член до основания и резко подаётся бёдрами назад, а потом снова всаживает — девчонка охает от неожиданности, прикусывает губу. Генри отлипает от Стокер, наскоро застёгивает джинсы, заправляет в шлёвку ремень, попутно рассматривая медлительную, разморенную пылкостью девчонку. И пусть та первым делом одёргивает длинную юбку, обычно скользящую по щиколоткам подолом, Бауэрс с нахальной ухмылкой успевает заметить раскрасневшиеся узкие бёдра и ободранные острые колени. Индиа поправляет пояс, выпутывает из волос ломкие веточки, стряхивает с блузы пыль, хоть и безуспешно — грязь и кровь прочно въелись в белую ткань. На дрожащих ногах, ещё не оправившись от безумного вихря, она поднимается с земли. Бауэрс обнаруживает полупустую сумку с перекидным клапаном и швыряет в сторону. А сам, не оборачиваясь, карабкается вверх по холму. Он наконец-то может свободно дышать. Он в кои-то веки не чувствует тяжести. Располосованная щека больше не саднит. И теперь он знает наверняка, как мстить за девичьи оплошности. Кожаный портфельчик, трепеща лопнувшим ремешком, приземляется у носков туфель Стокер вместе с фразой, сквозь зубы выплюнутой Генри: — Больше не смей соваться в мои дела. Индиа прижимает ладонь к ушибленной скуле и смотрит Бауэрсу вслед.