Не судьба

      К двенадцати часам дня Зоро уже был пьян. Он искал именно такой бар - какой-то полутемный, маленький, с нарисованной от руки вывеской и всего одним столиком помимо мест у стойки, а еще — открывающийся как можно раньше. Действительно, бар, который работает с девяти утра? Идеально для Зоро. Он плутал среди ночи по улицам, и вышел к нему, когда утренний туман рассеялся. Именно тут, вдали от всех знакомых, он может наконец надраться и подумать.       Что у него есть по факту: соулмейт и счастливое с ним будущее? Декорация. В реальности он ублюдок, который изменил своему соулмейту в первые же месяцы. Бери выше, он изменил Куине — честной, цельной Куине, которая не заслуживала такого паскудства. А еще страшнее — он не раскаивается. Завитушка может быть бесконечно прав со своими занудными доводами о том, что они сделаны друг для друга и жестоко лишать Куину главной жизненной опоры, но факты остаются неизменны, что ему Мистер Бровь ни втемяшивай, — Зоро может смириться и быть с Куиной, но точно знает: сожрет собственные ботинки, как только у Санджи вдруг найдется кто-то для «долго и счастливо».       Купить дом с Куиной, открыть совместное додзе, завести детей? Какое идеальное будущее, но Зоро четко себе представляет, как не спит ночью на большой постели в их новом общем доме и просматривает телефон в беззвучном режиме. А сообщений нет. Это «нет», все и усложняло, если бы проблема была в Зоро и Куине, но она еще и в мировоззрении Санджи. Зоро наконец решил быть с собой максимально честным. Если бы в тот вечер Санджи позволил ему остаться на ужин, Зоро бы так и не вернулся из его квартиры к Куине. Но для Завитушки это дико и неправильно, как может соулмейт не желать быть со своей парой каждую минуту, они же созданы друг для друга. Тоже мне, эксперт нашелся.        И на пятом стакане Зоро осенило. Да он же долбаный однопроцентник! Никакой он не эксперт, чтобы диктовать Зоро, как правильно строить жизнь людям с соулмейтами! А Зоро развесил уши, покорно оставил хитрого Завитушку и несколько недель упорно и безуспешно себя перекраивал. И все потому что у чертовой Завитушки язык лучше подвешен, а Зоро так и не смог грамотно выразить всего того, что у него на душе. Он даже сейчас сам себе не может, долбаная тройка по языку…       Когда Зоро понял, что ему не обязательно слушать «эксперта по всему и вся», однопроцентника без соулмейта, который вещает ему, как жить с соулмейтом, стало почему-то легче. — Еще такой же! — он решительно поднял стакан, и стоящий неподалеку бармен — весьма одиозный парень с синими волосами и в гавайской рубашке, плеснул ему горючей дряни. Зоро невольно скользнул взглядом по большой, не прикрытой рукавами руке бармена — она вся была исписана. Столбиком, иногда неровным, иногда с переносом всего одного слова, она была забита, теперь Зоро это ясно видел, потому что некоторые тату были совсем старые, фразами от запястья почти до локтя. Зоро не удержался и хмыкнул в стакан от неожиданности. И вспомнил, ведь Завитушка тоже набил свою поддельную фразу у татуировщика. — Сам бьешь или мастер свой? — спросил вдруг Зоро, потом осекся — фразы тема щекотливая, о них не часто говорят. — Сам! Только вот эту первую папаша мой набил. А потом выпорол, ох и сууупер-упрямый я был пацан! — бармен улыбнулся, вспоминая юность и папашу. — Это во сколько же лет? — бармен оказался парнем простым, Зоро такие нравились. — Не помню, лет в десять началось все это, что ли. Влюбился дико, она напротив жила. Помню, стою я на пирсе, замышляю, какое бы еще хулиганство выкинуть, а она впервые к морю вышла — стоит напротив воды, ветер играет с волосами, море сияет у нее за спиной, будто и не обычный человек она вовсе, ну, ты понимаешь, как это бывает, — Зоро не был уверен, что да, но на всякий случай кивнул. — А первое, что она мне говорит: «Мальчик, ты будто не отсюда?» И я влюбился, как есть на месте, она была такая сууупер, даже рот открыл. Таскался потом за ней лет восемь уж точно. Только потом, когда ее дочке уже лет пять было, она сказала, что было бы здорово, если бы мы с ее дочкой поженились. — Дочка? В десять лет? — не понял Зоро. — Да мне-то десять тогда было, а ей все двадцать семь! — засмеялся бармен. — Я смотрю на ее дочку — ну малявка малявкой, как кутенок. И понял, что все эти годы она меня видела таким же, как я ее дочку. А фразу я отца на свой день рождения упросил набить лет в двенадцать, потому что думал, что никогда не разлюблю, даже если у нее соулмейт и семья. Так и не разлюбил полностью.       Зоро было странно, что бармен откровенничает с ним, люди не особо делились с ним переживаниями. Но ему хотелось поговорить с кем-то, чтобы разобраться в себе. — А если не разлюбил, то эти откуда? — Зоро кивнул на столбик других фраз. — И этих любил. Честно. По одной за раз, никаких извращений. Вот эту в двадцать лет, работал механиком в какой-то каморке, она на своем мотоцикле пригнала — ну чисто ветер. Я ей говорю: «Техосмотр или поломка?», а она нагибается, пытается углядеть меня в моей мастерской и говорит: «Я не вижу тебя, выйди ко мне на свет», тут я и пропал. Она в следующем году соулмейта встретила, я на свадьбе был приглашенным певцом! — Певцом? Ты не бармен? — А когда я про мастерскую сказал, ты не удивился! Не то чтобы меня определяло одно слово. Вот тебя определяет? — Вообще-то да. Я мечник.       Синеволосый бармен запрокинул голову и расхохотался: — А ты мне нравишься, братишка! — Тогда расскажи дальше. Про фразы, — Зоро завозился на стуле, в этом парне было какое-то свое понимание жизни, и он не навязывал его, как настырный бровастый, просто предлагал послушать. — Да легко! Не то чтобы обычно людям есть дело до того, как часто я разбивал себе сердце. Вот, — он показал на третью фразу: «Да погоди же ты, ты потерял кое-что», — эта даже любила меня в ответ, но умерла. Потому, парень, не верь, когда эти фашики будут тебе вещать, что однопроцентники сделаны так, что не способы быть в паре или любить. Просто вселенная дает нам шанс выбрать самим, с чего начать свой рассказ на запястье. Конечно выбирать самим труднее, чем прийти на все готовенькое. Но в сто раз лучше!       И синеволосый бармен Фрэнки с упоением рассказал ему о девушке, которая сказала ему при встрече эту фразу, а потом про девушку, с которой он за всю жизнь обменялся только одной репликой — «Это не стоит ни гроша», но был влюблен в нее два года. Она куда-то пропала, а Фрэнки был идиот, так и не успел познакомиться и взять номер телефона, чтобы разыскать ее. Дальше была фраза: «Эти вещи так легко ломаются», а потом фраза: «Немного печальная концовка, не находишь?». Было видно, что между татуировками проходили годы, самая старая уже расползалась, ведь отец Фрэнки набил ее на совсем узкое детское запястье. Почти у самого локтя на сгибе была яркая, совсем новая, самая красивая — мастерство Фрэнки росло с годами, но не добитая. Зоро показал на нее глазами. — А эта… — Фрэнки опять расплылся в улыбке, но не той, которая преследовала его весь вечер — улыбке воспоминаний о былой любви, которая все еще в тебе, а живой, немного задорной. Но тут тяжелая железная дверь полуподвального бара хлопнула, и кто-то ойкнул. Зоро и Фрэнки хором обернулись — на пороге стоял тощий пацан, просто не удержавший дверь с жестким доводчиком. — Детям не наливаю! — крикнул Фрэнки. Пацан испугался и чуть нагнул голову, зыркая на двоих у стойки невероятно большими карими глазами. — Мне… мне сказали, что вы можете сделать фразу. То есть татуировку. Но чтобы выглядела, как настоящая фраза. В смысле фраза соулмейта, — парень мялся у входа, у него была чистая курточка и аккуратная обувь, явно из хорошей семьи. — Однопроцентник? — в лоб спросил Фрэнки. Паренек вскинул на бармена гневный взгляд, Зоро он показался знакомым, пару раз глаза Завитушки вдруг загорались точно так же, но тогда Зоро не понимал, почему. Однако парень быстро стушевался, снова опустил голову и кивнул. Фрэнки вздохнул и достал из-под стойки высокий стакан. — Супер. Иди сюда, пацан, обсудим, что ты хочешь набить, — он до краев наполнил стакан пенящейся колой, — за счет заведения!       Пацана звали Чоппер, он заканчивал среднюю школу, и в классе его травили, а мама очень расстраивается, когда он приходит домой со ссадиной или в слезах. Он сидел на высоком барном табурете, нахохлившись, как воробей. — Ты же понимаешь, пацан, что травят не всех однопроцентников? А только тех, что позволяют. Ты показал им, что тебе не все равно, вот они и зацепились. Меня вот травить — себе дороже было! А еще девчонки красавчиков задирают, завидуют потому что, хотят, чтобы ты внимание обратил. Да у самих-то соулмейты, вот им и стыдно, что на тебя пялятся. И злятся, как собаки.       Чоппер побулькал трубочкой в свой коле и помотал головой. — Да я и не думаю совсем об отношениях. Я ученым быть хочу. Вот набью фразу, и все будут думать, что просто соулмейта жду, и не будут меня отвлекать. — Какой серьезный, — кивнул Фрэнки Зоро, тот с любопытством изучал пацана, даже забыв прикладываться к стакану. — Так что хочешь набить? — А можно что-нибудь крутое? — парень просиял, когда понял, что мастер берется за него. — Например: «Ты самый крутой чувак из всех, что я встречала», «Ты как супергерой!», «Спасибо, что спас жизнь мне и всему городу!» — затараторил пацан, но Фрэнки поднял ладонь. — Не похоже на настоящие, все сразу раскусят, что ты подделал фразу. Когда притворяешься, нужно выбирать самую простую, как у всех фразу. — Да… а какую? — озадаченно захлопал глазами Чоппер. — У одного моего друга просто «Привет», — вставил вдруг Зоро. Все это время он представлял, что за стулом рядом с ним сидит не Чоппер, а такой же школьник Санджи, это он вместе с Нами пришел к татуировщику, чтобы набить это бесящее Зоро «Привет», навсегда избавиться от приставаний, жалостливых взглядов и попытаться получить то, что все имеют с рождения. Только вот этому пацану личная жизнь не нужна, а гребаный Завитушка ведь до Зоро подкатил к каждой девушке в их школе. Зоро и забыл, насколько Санджи искал близости с кем-то, до умопомрачения, получая грубые отказы или даже удары от вторых половинок снова и снова, но никогда не опуская рук. Черт возьми, почему этим "кем-то" не дано стать Зоро? — Хорошее слово для общительного человека, — со знанием дела кивнул Фрэнки. — Так всегда можно начать знакомство с шутки, что было бы забавно, окажись вы соулмейтами. Еще могу предложить: «Нет, спасибо», «Чем могу помочь», «Простите», «Да», — такие у пяти процентов населения, я когда-то книжку читал про частотность. Мой совет, выбирай покороче, чем ты младше, тем больнее! — Фрэнки подмигнул вдруг испугавшемуся пацану. — «Спасибо» хорошее слово. Благодарное, — пробормотал Чоппер. — Ага, мне тоже нравится, — улыбнулся Фрэнки, и оба они посмотрели на Зоро, будто случайный клиент бара тоже имел полновесное слово в выборе татуировки для несовершеннолетнего школьника. Законность тут не волновала никого. И Зоро кивнул: хорошее вежливое слово. — Хотя после рассказа Фрэнки я бы не стал набивать фразу сейчас, набил бы фразу того, кого ты реально полюбишь. Тогда во всей этой суете будет хотя бы смысл, — признался Зоро.       Чоппер покосился на закрытое напульсником запястье Зоро, насуплено побулькал колой — ему-то легко говорить, у него соулмейт есть. Фрэнки заметил взгляд пацана и рассмеялся. — Не завидуй, пацан. В отличие от него у нас всегда есть выбор, ты имеешь право влюбиться, в кого душа пожелает. А он что? Сиди с детства — жди соулмейта, а посмеешь в кого втюриться, так все — предатель. Называют любовь предательством, прикинь?       Теперь уже Зоро заерзал на табуретке, неосознанно прикасаясь к запястью, оно стало тяжелым, будто на нем висели кандалы. Зоро было открыл рот, как дверь снова громко бухнула. Даже не успев посмотреть, кто там, Фрэнки прокричал: — Робин, детка, привет! — Добрый вечер, Фрэнки, — в бар вошла черноволосая женщина средних лет с умным умиротворенным лицом. — О, у тебя новый клиент. Добрый вечер, я Робин, — она по-взрослому кивнула Чопперу, загадочно улыбнулась Зоро и села за единственный столик в углу тесного бара. Фрэнки, ни о чем ее не спрашивая, принялся делать кофе на старенькой, дребезжащей кофемашине. — Кстати, пацан, зацени качество, вот ее фразу я как раз себе вечерами набиваю последней. Что скажешь — мастер я? — вместе с Чоппером к руке Фрэнки нагнулся и Зоро. Последняя фраза гласила: «Как поэтично сложились фразы, словно поэма о…». — Очень похоже, — благоговейно произнес Чоппер и даже потрогал руку бармена, тот опять засмеялся. Зоро же удивленно покосился на доставшую старенькую книгу женщину, у той были длинные рукава и невозможно было разобрать… — У Робин есть соулмейт, — поймал его взгляд Фрэнки. — Таких как ты, парней с фразами, всегда это волнует, а потом шокирует. Как же так, у нее ведь уже есть пара, зачем ты на нее запал? А мне-то что? Какая разница, есть у Робин соулмейт или нет, мою любовь к ней это никак не определяет. Она зашла как-то сюда выпить кофе, я сразу понял, что она не по спиртному. А у меня тогда даже кофемашины не было. Но я все равно спросил ее: «Кофе?», она кивнула и молча смотрела, как я его варю вручную, обливаясь и обжигаясь. И первым, что она мне сказала, было: «Как поэтично сложились фразы, словно поэма о любви». Как можно было не влюбиться? — И она ходит сюда? Она знает, что ты набиваешь ее фразу, хотя у нее есть пара?! — зашептал Зоро, прижимаясь грудью к стойке, последняя история Фрэнки особенно его удивила. Чоппер скопировал его жест, они оба лежали на стойке, как партизаны в засаде, посматривая на читающую Робин. — Мне не нужно спрашивать разрешения, чтобы любить кого-то, я сделал это тату, потому что захотел стать к ней ближе. Если Робин будет неприятно ходить сюда, она просто перестанет, — кофе наконец доварился, и Фрэнки вышел из-за стойки, чтобы подать чашку за столик. Склонившись к темноволосой, он перекинулся с ней парой фраз, расхохотался, в ответ она благосклонно улыбнулась, а потом вернулся к стойке. Зоро никак не мог понять характера их отношений. Ясно было одно — Робин приходит сюда по доброй воле, а Фрэнки сам решил набивать себе ее фразу. Все они свободны делать то, что они хотят. А Зоро свободен?       Зоро хмуро отхлебнул из своего стакана, наблюдая за парочкой, если ее можно так назвать, и спросил Чоппера: — Пацан, а можно глянуть, как он тебе набивать будет?