По цитатам

"Поговори со мной"

 — Привет, Тсуна! Отличная погодка, как тебе? Такеши тепло улыбнулся большой цветной фотографии на могильном камне.  — Я… ненадолго. Только поздороваться. Ты же не против? Парень с фотографии смотрел на него прямым, добрым взглядом карамельных глаз. Смотрел и молчал.  — Знаешь, мне… даже не верится, что уже сорок дней прошло, — улыбка мечника заметно потухла, — Мне кажется, тебя… не стало только вчера. Что-то в груди предательски заныло. Такеши знал, что он не виноват. Знал, что сделать ничего не мог. Знал, но легче от этого не было. Переводя дыхание, он прикрыл глаза, и перед ними сразу встала картина того страшного вечера. …эта отвратительная, светлая зала, в которой еще минуты назад шли переговоры. Мирные переговоры, без оружия, без охраны, без посторонних. И никто из этих «мирных» переговорщиков не выжил, чтобы рассказать, кто первым начал стрельбу. Но и не это в тот момент было важно. Значение имела только такая знакомая фигурка, в неестественной позе замершая в своем кресле… Мечник мотнул головой, прогоняя тяжелое воспоминание. Обещал же себе сегодня улыбаться, ради Савады. Он снова растянул губы в грустной улыбке.  — Мы не успели, Тсуна. Я надеюсь, ты простишь нас. В этот раз ему не нужно было ответа. Такеши и так знал, что Савада их простил. По-другому тот просто не мог. Подул горячий ветер, и, над головой мечника, из стороны в сторону, замоталась крона раскидистого клена. Между листьями проглядывало яркое, летнее солнце, зайчиками щекоча бледную кожу японца.  — Ты помнишь, Тсуна? Такая же погода была, и когда тебя хоронили, — Ямамото поднял голову к безоблачному голубому небу, — А вечером пошел дождь. Ламбо тогда говорил, что само небо по тебе плачет. Знаешь, он ведь расстроился. Действительно расстроился. А потом не выдержал, и вернулся к себе в Семью, — парень помолчал, — Киоко тоже уехала в Японию. И Реборна мы не видели с самых твоих похорон. Все так… запуталось с тех пор. Ямамото не знал, куда деть взгляд. Голос еле заметно начал дрожать.  — Теперь сама Вонгола в подвешенном состоянии. Не мы одни, конечно, но от этого не легче. Занзас вновь заявляет о своих правах, теперь уже на место, — он запнулся, — Одиннадцатого. Но… пока еще ничего не ясно. После того побоища от Альянса мало что осталось. И не понятно, кто теперь решает такие вопросы. ЦЕДЕФ временно взяла управление Семьей на себя, но, — Ямамото вздохнул, — Это явно ненадолго. Похоже, грядет еще одна война. Высказавшись, легче не стало. Стало куда больнее.  — Мы не справляемся без тебя, Тсуна, — Такеши из последних сил улыбнулся, продолжая смотреть на небо. Он знал, что если сейчас встретится взглядом с парнишкой на фотографии, то его хрупкая маска не выдержит, — Если бы ты только мог ответить… Хоть что-то посоветовать, в твоем стиле. Ты бы придумал, как сделать так, чтобы никто больше не умер. Ветер становился сильнее, по небу поплыли облака.  — Мне не хватает тебя, Тсуна. Нам всем. По щекам мечника побежали слезы, но ему было совсем не стыдно. Сквозь слезы, он продолжал улыбаться, как и обещал.  — Прости, я… тебя ведь уже замучил, да? — Такеши заставил себя успокоиться и глубоко вздохнуть, — Еще и постоянно запинаюсь. Слушать невозможно, да? Я… я и подумать не мог, что говорить будет так сложно, — он усмехнулся, опуская голову, — Знаешь, наверное… мне уже пора идти. Сделав шаг в сторону, парень вдруг резко остановился.  — Ах, да! Чуть не забыл, — Ямамото вновь нацепил заученную улыбку, опуская перед надгробием два белоснежных, горьковато пахнущих цветка, — Это тебе! Я помню, ты же… любишь лилии, да? На похоронах было много лилий. Слишком много этих отвратительных, белоснежных лилий.  — Я пойду, Тсуна. Спасибо за… разговор. Такеши отвернулся от могилы, и сразу стер с лица всякое выражение. С того самого дня, больше он не улыбался, но сегодня — исключение. Ведь, Тсуна не хотел бы видеть его хмурым.  — Ну, здравствуй, Савада. Высокая, тонкая фигура замерла над могилой. Замерла, явно не зная, с чего начать, хотя сказать хотелось многое.  — Мы не так часто общались, как хотелось бы. Остальные твои… Хранители, — он ухмыльнулся, — Очень не хотели подпускать меня близко. Боялись за тебя, — ухмылка стала самодовольной, — Могу понять их, ку-фу-фу. Хотя, где были эти их опасения, когда тебя действительно нужно было… хранить?.. Шутка не понравилась ему самому, но, грустить около могилы почти что незнакомого человека, ему нравилось еще меньше.  — Хотя, знаешь, Савада, мне ли твоих друзей судить? Я так вообще не знал, что ты в тот день куда-то там собираешься. Что ты из своего особняка вылезешь в принципе, — он ухмыльнулся еще раз, но на этот раз, как-то грустно, — Опасно быть большим Боссом, да? Прерываясь, парень глубоко вдохнул свежий, утренний воздух. Солнце только вставало, и от иллюзиониста, через всю могилу, протянулась длинная тень. Мукуро рассеяно скользнул взглядом по черному мрамору, сверху вниз. Саваде бы это надгробие явно не понравилось, кто его вообще выбирал?..  — Я к тебе с хорошими новостями, кстати. Ты же всегда хотел уничтожить Вонголу, да? Так вот, все твои усилия были зря. Для этого, не нужно было столько времени горбатиться и ее перестраивать. Тебе достаточно было просто умереть! Иллюзионист тихо рассмеялся.  — Теперь все рассыпается, как карточный домик, само собой. Всего три месяца, как тебя не стало, а уже больше двух тысяч человек сбежало, со всех отделений. Как крысы с тонущего корабля. Вот она — мафия, — парень едко улыбнулся, — И в самой верхушке Вонголы не прекращаются бои насмерть. Все разделились на два лагеря. Те, кто хочет видеть следующим у руля Занзаса, и те, кто против этого. Сразу скажу, первых явно больше, — Мукуро подошел к могильному камню, и нежно облокотился на него, смотря на встающее солнце, — Это я к тому, чтобы ты не удивлялся, если там, где ты сейчас, скоро встретишься с кем-то из своих дружков. Как ты понял, они явно поддерживать никого нового не хотят. Прохладный ветерок трепал чуть отросшие волосы иллюзиониста, и те лезли в глаза. Парень провел по ним затянутой в перчатку рукой, приглаживая. Помогло не очень.  — Знаешь, а Хром не хочет больше меня видеть. Она обиделась сначала на то, что я тебя не спас, потом на то, что не был на похоронах, а, теперь, что я своего «Босса» не навещаю и в ваших войнушках не сражаюсь. Вслух она, конечно, ничего этого не сказала, — Мукуро улыбнулся кончиками губ, — Вот скажи, Савада, как у тебя это получается? Ты умер уже три гребаных месяца как, а продолжаешь портить жизнь такому количеству людей. Что важнее — портить мне. Просто, как?.. Надгробие не ответило. С легкой полуулыбкой на губах, Мукуро наслаждался наступившей тишиной. Сейчас ему было действительно спокойно. Спокойно, как бывало только тогда, когда Тсуна внезапно приходил, и втягивал его в очередное сражение, к которому сам Рокудо изначально никакого отношения не имел. И, да, то свое состояние он вспоминал не иначе, как спокойствие. С горьким смешком, ему пришлось признать, что было что-то в его «Боссе» особенное. Что-то такое, отчего Мукуро великодушно и позволил ему прожить так долго, раз от раза «откладывая» захват его тела.  — Завтра начинается осень. Сомневаюсь, что зиму мы встретим в прежнем составе. Так что, жди пополнения, скучать тебе в гордом одиночестве недолго осталось. Иллюзионист отлепился от надгробия, и медленно зашагал по дорожке, прочь от могилы. Но, пройдя несколько шагов, он притормозил. Всего на пару секунд.  — И да, Савада, еще. Сам же знаешь, на твоих похоронах я был, — с улыбкой, он обернулся через плечо, — И больше с тобой, и твоей бандой маргиналов, видеться я желания не имею. Пока солнце вставало, Мукуро окончательно скрылся в наползающем утреннем тумане.  — Хей, Савада! Я экстремально поздравляю тебя с Днем Рождения! В абсолютной, кладбищенской тишине, нарушаемой лишь шумом дождя, голос Рехея был подобен громовому раскату. Парень замер, крепко сжимая черный зонт, с лучезарной улыбкой смотря на омываемое дождем надгробие.  — Я хотел притащить с собой торт, но подумал, — он улыбнулся еще шире, — В одиночку, я его не съем. А ты… ну ты понял. Глядя на неизменившуюся фотографию, понять, оценил ли Тсуна шутку, было невозможно. Тем не менее, Сасагава был уверен, что оценил.  — Да я и не знаю, кстати, какой тебе нравится. Когда я спросил у Киоко, она сказала, что клубничный. Я больше люблю лимонный. Единственный из нашей компании, похоже. Боксер стоял перед могилой, улыбался, и понимал, что несет чушь, но именно это ему делать и хотелось. С Савадой он общался не так часто, как тот же Ямамото, или Гокудера, но их разговоры-ни-о-чем всегда поднимали ему настроение. Хотя, он и замечал, что паренек в такие моменты отчего-то заметно нервничает.  — Я, кстати, только из дома. Да, был снова в Намимори! Там экстремально ничего не изменилось, представляешь?! — парень сам не заметил, как, в конце, снова перешел на крик, — Киоко по тебе очень скучает. И Хару, кстати, тоже. Когда они узнали… Рехей сжал кулак на свободной руке, с силой прерывая сам себя. Ему было невыносимо вспоминать, как его сестра, после приезда, бледным призраком ходила по дому, а по ночам изводила себя бесконечными рыданиями. И он все слышал. А сделать ничего не мог.  — Вообще, я к тебе за советом, Тсуна. Раз ты так нравился моей сестре, то точно должен в девушках разбираться хорошо, да? — он снова улыбнулся фотографии на надгробии, — Мне… Я… в общем… Я… Я хочу жениться на Хане! Последние слова боксер снова почти прокричал, и теперь стоял, тяжело дыша. Оказывается, это тяжело произносить вслух, даже когда самой Ханы в пределах видимости нет.  — Она такая хорошая, Савада, ты даже не представляешь. Она добрая, милая, а еще у нее такой красивый голос! Она бы тебе точно понравилась! Ну так, как думаешь?.. Крупные дождевые капли срывались с, уже частично облетевших, веток клена, и падали на могилу. Те, что падали на черное, мраморное надгробие, разбивались с едва заметным плеском. Вот и весь ответ.  — Я… просто хотел, чтобы ты первым об этом узнал. А еще, чтобы был на нашей свадьбе, но… — Рехей вздохнул, отводя взгляд, и упираясь им в стоящие вокруг темные, массивные сооружения. На фамильном кладбище Вонголы и у самого Тсуны должен был быть свой, собственный склеп. Такой же огромный, именной. Он бы принял в себя и тех Хранителей, которые заранее выразили желание лежать рядом со своим Боссом. Но, в той кутерьме, что творилась после смерти Савады, времени на постройку склепа просто не было. Ни времени, ни сил. И, теперь, среди этих монументальных изваяний, маленькая, неогороженная могилка, с единственным черным камнем, казалась нелепой и потерянной. Как и сам Тсуна, в столь ненавистном ему мире мафии.  — Ты, наверное, думаешь сейчас, как я могу покинуть Италию в такой момент, да? Но, ты только не злись! — Рехей нервно улыбнулся, — Нашей Вонголы больше нет. Не знаю, что там было, но нас все-таки распустили. Главным стал тот шрамированный парень, помнишь его? Он сказал, чтобы мы стали новой Варией, или убирались. Я не совсем понял, что это значит, но мы все ушли. Боксер не знал, как на эту новость отреагировал бы настоящий Савада, но представил, как сильно тот расстраивается. Перед своей смертью, тот успел проделать большую работу, перекраивая в Вонголе все, что ему не нравилось. И на будущее имел далеко идущие планы…  — Когда мы ушли, Гокудера был очень зол, знаешь? Клялся вернуться, и все подорвать. Но Ямамото сказал ему, что тебе бы это не понравилось, и он успокоился, — Рехей вспомнил бледное, осунувшееся лицо подрывника. Тот, похоже, себя так и не простил, — А что, сам Хаято к тебе, так и не заходил?.. Он… Прерывая невеселый монолог, в кармане парня завибрировал телефон. Свободной от зонтика рукой, Рехей достал его, и отключил будильник.  — О, ну, мне пора, Савада! Скоро у меня самолет! Я лечу домой, теперь уже насовсем, — он снова, с искренней теплотой, улыбнулся мертвому надгробию, — Пожалуйста, пожелай мне удачи! На счет Ханы, я настроен экстремально серьезно! Парень резко развернулся, и зашагал по дорожке, не прекращая улыбаться своим мыслям. С «благословением» Тсуны, он чувствовал, что теперь, у него точно все получится. За его спиной осталось черное, невысокое надгробие, обильно омываемое дождем. Струи безостановочно стекали по камню, мешая разобрать красивые, стройные буквы на итальянском языке. Хорошо была различима только самая последняя строчка, с датами. Сегодня Саваде Тсунаеши исполнялось двадцать лет. Засунув руки в карманы пальто, Кёя, уже больше часа, изучал серое осеннее небо. Второй, или третий раз, заново начинал пересчет пролетающих птиц. Обдумывал, где сегодня стоит поужинать, чтобы народу было поменьше. Его мысли были слишком далеко от этого кладбища, но, в реальность его вернул звучный раскат грома. Да, сегодня же предупреждали об очередном послеобеденном ливне. Зашевелившись, Хибари, наконец, перевел взгляд на невзрачную могилу, такую же нелепую, как и ее хозяин. Как и сама его жизнь, и даже похороны. Кёя разочаровано вздохнул. Из-за этого цирка с Хранителями, цветами и рыданиями, ему пришлось уйти с аналогичного мероприятия у Каваллоне. Не то, чтобы ему и там было очень интересно, но, увидеть, как Дино, все с такой же блаженной полуулыбкой, наконец, прилег отдохнуть, было бесценно. Хотя, даже в гробу, он продолжал выглядеть внушительно. Монументально, как настоящий Босс, и глава огромной мафиозной Семьи. А потом Хибари увидел это бледное, растрепанное недоразумение, гордо именуемое Небом Вонголы. Парню захотелось чихнуть от одного воспоминания о том, сколько на похоронах Тсуны было цветов. В вазах, в руках людей, даже в самом гробу. Дурманящий, горький запах был повсюду. И среди этой белизны — сам Савада, все в таком же белоснежном костюме, слишком маленький для своего большого, черного гроба. Совсем не похож на Дино. Тсуна был плох даже в смерти.  — Надеюсь, тебе хоть сколько-нибудь стыдно. Пока ты валяешься здесь, послав все в Пекло, твои Хранители, — Кея скривился от последнего слова, — воют как побитые псы. Да ты сам в гробу краше выглядел, чем твоя, вполне живая, Правая Рука пару месяцев назад. На мгновение, Хибари стало даже интересно, жив ли вообще еще тот импульсивный подрывник. Но, даже, если самовыпилился — не велика потеря. Минута медленно текла за минутой, гроза была все ближе. Поднявшийся ветер кружил по земле опавшие кленовые листья. Их шелест раздражал.  — Знаешь, мне плевать на всю эту твою Вонголу. Что важнее, мне плевать на тебя, и на то, что кто-то там тебя подстрелил. Так скажи, Савада, что я здесь делаю? — Хибари посмотрел прямо в глаза парню, что улыбался ему с фотографии. Внимательно изучая этот мягкий взгляд карамельных глаз, и теплую, добрую улыбку, он не смог удержаться от нее сам. Пусть и была она горькой, и еле заметной, — Хотя, знаешь, можешь не отвечать, зверек. Стирая с лица всякое выражение, парень, быстрыми шагами, пошел к машине. В тот момент, он сам себе дал зарок, что сюда больше не вернется. Он знал, что скоро его нарушит. Закатное солнце сияло алым, окрашивая все в соответствующие, теплые тона. Черный мраморный камень тоже казался чуть мягче и теплее, чем был на самом деле. Но подойти, чтобы дотронуться и проверить, гость просто не мог. Он стоял перед надгробием, низко опустив голову и крепко сжав зубы. Столько всего хотел сказать, и не мог произнести ни звука. Хотел рыдать, но слез не было с самого дня похорон. Наверное, его вообще не должно было здесь сейчас быть. Привычным движением, Хаято потянулся к внутреннему карману, но вовремя вспомнил, что тот пуст. Пуст уже с обеда. Его личный рекорд. Десятый бы сейчас его похвалил за выдержку, и попросил не срываться. Ему бы хватило только одного взгляда, чтобы понять, как его Правой Руке тяжело.  — Нет, я не имею права так себя называть. Больше не имею, — Гокудера, наконец, поднял лицо так, что его осветило солнце. Даже в таком освещении было видно, насколько оно побледнело и осунулось, — Я не уберег ни Вас, ни Вонголу. Простите меня, Десятый. Тишина убивала, но что-то говорить было почти невыносимо.  — Я только надеюсь, Вы будете рады услышать, что ничего из того, что Вы делали, Занзасу не досталось, — по лицу подрывника скользнула слабая, колючая ухмылка, — Можно сказать, он пришел править руинами. Сместил всех наших людей, сразу завел свои порядки, и это…- Гокудера, в бессильной злобе, только прикрыл глаза. Сил на большее не было, — Это уже не Вонгола. Это не та Семья, что наследовала традиции Виджиланте. И Кольцо его так и не приняло. Последнее, очень грело сердце подрывнику. Хотя, свои Кольца им и пришлось отдать сразу после похорон, Варии они все равно не достались.  — Я навещал Ваших друзей, Десятый. Почти всех. Некоторые не выходят на связь, — Хаято спохватился, — Нет, я не думаю, что с ними что-то случилось! Наверное, они просто все очень заняты… все так… изменилось. За эти полгода. Он внезапно замолчал. От своей собственной слабости было тошно.  — Десятый, я надеюсь, Вы не сердитесь, что я… что пришел к Вам только сейчас. Я не мог… раньше, — когда он все-таки произнес это вслух, внезапно, стало действительно легче. Подрывник, по прежнему не поднимая глаз от земли, чувствовал, что Босс все так же тепло улыбается ему с фотографии. Хрипло выдохнув, парень опустил руку в карман, и нащупал в нем несколько шуршащих шариков.  — Ах, да. Тупая корова передала Вам это, — он выудил на свет пригоршню виноградных леденцов, — Попросил, чтобы я отдал Вам. Конечно, не то, чтобы мне были интересны его просьбы! — Гокудера чуть повысил голос, — Просто, раз я все равно навещал его, и собирался к Вам… в общем… Он опустил конфеты перед надгробием, одну оставив в руках.  — Не только Ламбо скучает. Киоко тоже так в себя и не пришла, — было больно вспоминать ту неподвижную куклу, невидящим взглядом смотрящую в окно, — Хотя Хару, вроде, держится. Они молодцы. Справятся. Рехей им помогает. Такеши тоже вернулся домой. Открыл, вместе с отцом, секцию борьбы на мечах, или что — то такое, — Хаято сделал неопределенный жест рукой, — Счастливым не выглядит, но руки заняты, да и денег гребет явно много. С Мукуро и Кёей связаться не получилось, от учителя Вашего тоже вестей нет. Но я уверен, с ними тоже все в порядке. Гокудера с обнадеживающей полуулыбкой посмотрел на мраморную плиту.  — Ваш отец покинул ЦЕДЕФ и вернулся домой, к Вашей маме. Наверное, это и все новости. Хотя, я ничего больше не могу сделать для Вас, я прошу, не переживайте. Скоро все… наладится… Последние слова подрывник уже прохрипел, судорожно держась за грудь. Надрывный кашель заставил его согнуться пополам. Когда, наконец, он снова смог вздохнуть, легкие жгло огнем, а на глаза выступили слезы.  — И… за меня не переживайте, Десятый…- Хаято, пошатываясь, снова распрямился, упрямо смотря на могилу, — Это ничего… Не в первый раз. Просто от курения. Вы только не сердитесь, да, я бросал, но когда Вас не стало… То, что для него тогда стало привычным выкуривать две — три пачки в день, парень опустил. Это не то, что его Босс захочет услышать.  — Этот кашель уже давно, но я не хотел ничего делать. Думал, подождать, пока это меня добьет само, но, — Хаято, первый раз с момента, как пришел, наконец, посмотрел прямо на парнишку на фотографии, — Я понял, что Вы бы такого для меня не хотели. Да, Десятый?.. В красно — оранжевом освещении, глаза Савады на фотографии, казалось, светились яркими искорками. Гокудера расценил это, как хороший знак. Он медленно подошел к надгробию, облокотился на него, и, без сил, медленно съехал по полированному камню вниз, садясь на траву.  — Спасибо Вам, Десятый, — дрожащими губами, подрывник улыбнулся, — Вы, в который раз, спасаете меня. Холодный осенний ветерок шевелил отросшие волосы парня, выбившиеся из короткого хвостика.  — Я… надеюсь, Вы не против, если я посижу с Вами еще чуть-чуть?.. Хаято откинул голову на камень, смотря на скрывающееся за горизонтом ярко — алое солнце. Тихо зашелестела карамелька, и фиолетовый леденец отправился ему в рот. Когда окончательно стемнело, около могилы уже никого не было. Эта ночь была действительно волшебной. Тихой, уютной и необычайно снежной. Канун счастливого праздника, когда взрослым хочется вновь почувствовать себя детьми, и, хотя бы на одну ночь, поверить в чудо. В невозможное. Люди обнимались, смеялись и шутили — и это был самый приятный шум на свете. Город бурлил, шумел и ликовал. И только кладбище сохраняло свою умиротворительную тишину. На узких дорожках, огибающих могилы, сугробы были еще совсем небольшими, но обычные кожаные туфли на них явно не были рассчитаны. Было действительно холодно, но пришедший человек погоды, как будто, не замечал. Он стоял неподвижно так долго, что теперь, со стороны, его самого можно было принять за еще один памятник в полный рост. На плечах и черной шляпе скопилась значительная горка снега. Цепкий взгляд, из-под заиндевевших полей федоры, снова и снова оглядывал могилу, ища, за что зацепиться — и не находил. Было тошно и тоскливо. Мужчина знал, зачем пришел сюда. Ему хотелось поговорить. Вот только, стоя над гробом своего ученика, слова не находились. Теряли смысл. Если бы Тсуна сейчас был жив, на одну минуту, что бы он сказал ему? Что он гордится им, что лучшего ученика у него никогда не было, что тот все всегда делал правильно, и давно уже, во многих вопросах, превзошел своего учителя? Да. Именно это он бы и сказал. Но какой смысл сотрясать воздух перед глухим, к чужим словам, булыжником? Тсуны здесь нет. Тсуны нигде нет. Только недавно его Хранители, наконец, стали понимать это в полной мере. Раньше, они скорбели о потере своего друга, все они, кто бы что ни говорил. Но сейчас, они чувствуют нечто иное, и им от этого теперь не избавиться до самой смерти. Эта пустота, от потери своего Неба, она с ними навсегда. Реборн знал, о чем говорил. У него тоже было свое Небо. Целых три, по факту. Так в какой же момент, он сам успел попасть под влияние чужого?.. Мужчина ухмыльнулся уголками губ, чуть сощурив глаза. Наверное, это случилось в тот момент, когда он осознал, что продолжает жить и дышать только благодаря своему никчемному ученику. Снег усилился, начинало по-настоящему заметать. Становилось все холоднее. За всю свою долгую жизнь, Реборн не помнил в своей родной стране такой ужасной погоды. Хотя, в Японии, в которой умели бороться с этим стихийным бедствием, снегопад ощущался совершенно иначе. Там он казался потрясающе красивым. Тсуна любил и снег, и Японию. Киллер позволил себе глубоко вздохнуть. На днях, он узнавал последние новости о, уже бывших, Хранителях своего ученика. О том, зачем он продолжает это делать, Реборн предпочитал не задумываться. В основном, за полгода, все успели найти себе уютный уголок, и, теперь, налаживали свою собственную жизнь, уже без убийств и мафии. Ну, почти все. Не иначе, как по старым связям, Такеши нашел выход на якудза, и тоже пристроился в тепленькое место, прикрываясь школой фехтования. Эта новость для мужчины не стала неожиданностью, с самого начала, он сам неоднократно подмечал, что Ямамото прекрасный лицемер. И прирожденный убийца. Но вот что Реборна действительно удивило, так это сообщение о скорой свадьбе Сасагавы Рехея. Они с Ханой объявили об этом сразу, как Киоко стало лучше. И это было так… скоро. Все пришли в себя, и начали жить дальше так… быстро. Слишком быстро. Реборн смотрел на них со стороны. Смотрел, как успокаивается Ламбо, как неожиданно приходит в себя Гокудера, как понемногу свыкаются с потерей Нана и Емицу. Реборн смотрел и не понимал. Почему так скоро? С самых похорон, перебиваясь одноразовыми контрактами, киллер жил как будто в полусне, ожидая, когда его разбудят. Вонголы больше не было, его ученики были мертвы. Это был кошмар, от которого очень хотелось проснуться. Но он сбежал ото всех, кто мог бы его разбудить. Он прожил уже слишком долго, и видел намного больше, чем хотел. Наверное, он просто устал. Может, стоит, наконец, остановиться? Может, просто вот он, его предел? И заканчивается все прямо здесь и сейчас? Стоит ли?.. «Не смей сдаваться!» Не окончив мысль, Реборн дернулся, как от пощечины. Яркое, теплое воспоминание, вспышкой пронзило его голову. Битва Представителей, тот храм, ступеньки, и его собственное холодное отчаянье. Несвойственное ему смиренье. Тогда ведь, он тоже не знал, что ему делать. Тогда тоже, он просто сложил руки. Но, этот упрямый взгляд, из-под непослушной челки, действительно вселил в него надежду. Глаза его ученика блестели в закатном солнце, как никогда до этого. «Я ни за что не дам тебе умереть!» И, тогда, он ведь ему поверил. Что мешает ему поверить и не сдаваться сейчас?.. Пока минуты шли, Реборн пристально вглядывался в фотографию своего бывшего ученика. Это была одна из немногих фотографий, где Тсуна имел такой взгляд. Добрый, но собранный. Уравновешенный. Спокойный. Он был так похож на Джотто. Сам того не замечая, разглядывая фото, Реборн улыбался. Все по — прежнему было плохо: все его дорогие люди были мертвы, дома его никто не ждал, а будущее было серым и туманным. Но мужчине было спокойно. В конце концов, он уже прошел такой путь — и в этот раз он тоже не собирался сдаваться. Нельзя разочаровывать своего ученика снова. Снег облепил стоящий поодаль фонарь, и света почти не осталось. Метель усиливалась, а воздух становился все холоднее. Стоять и мерзнуть дальше, мужчина смысла не видел. Все же, разговора не получилось. Глупая это была вообще идея, приходить сюда. Наверное, с возрастом, даже величайший киллер становился сентиментальным. Уходя, Реборн вынул одну руку из теплого кармана, и надвинул шляпу на самые глаза. Где-то вдалеке загромыхало, и, на небе, начали расцветать фейерверки.  — С Новым Годом тебя, Тсуна. Вот и поговорили.