Глава 18
8 февраля 2018 г., 11:36
— Глупая ты хатун. Прими, наконец, предложение госпожи, и тебе будет дарована жизнь, — прошипел, словно змей, Бонджук.
Долунай не знала, сколько времени провела в хаммаме, убеждение того, что никто ее не ищет и ждать помощи неоткуда, вызывали панику в голове одалиски.
Когда-то изящные светлые волны больше напоминали слипшийся от холодной воды ком, закрывающий прекрасное лицо.
Как может женщина быть готова к смерти? Когда у тебя есть ребёнок, дворцовые интриги стали основным занятием полячки. Позабыв о прямых обязанностях матери, женщины Селима. Может быть, это Аллах так решил наказать свою рабу? Так жестоко лишить ее всего, что было, и сколько ещё могло быть?
И снова резкое погружение в ледяную воду. Наложница больше не брыкалась, так как раньше, будто знала, что это последние минуты ее жизни.
Резко ее вытаскивают из мраморного таза с водой. Не удержав равновесия, она падает на холодный пол. Кто-то присел рядом с ней, оказываясь на одном уровне с Долунай. Мужская рука потянулась к девичьей голове, отчего молодая госпожа вжалась сильнее в стену.
Тёплая рука убрала спутанные светлые волосы, открывая мокрое лицо полячки. Мать маленького Орхана увидела Селима. Светлые глаза излучали страх. Повелитель боится. Он испугался за неё.
Дальше все происходило, как во сне. Теплый кафтан упал на худенькие плечи фаворитки, сильные руки подхватили златовласку и вынимали из турецкой бани. Султана повернула голову в сторону своего мучителя и обомлела — страшно окровавленный мужчина плавал в мраморном тазу, ледяная вода стекала по краям его одеяния. Вода наполнялась алым цветом крови Бонджука-аги.
Селим аккуратно поглаживал мокрые волосы своей любимицы, не говоря ни слова. Усадив перед собой молодую госпожу на коня, падишах помчался во дворец. Уставшая дворянка уткнулась носом в шею рыжеволосого Султана, глаза нетерпимо слипались, Султанша окунулась в сон.
Огромные покои были дорого обставлены. Две служанки стояли у постели, в которой спала Долунай Султан. Повелитель пригрозил каждой из них, что им несдобровать, если госпожу оставят одну.
Широко открыв голубые глаза, полячка подозвала Гюль-агу.
— Госпожа, слава Аллаху, все обошлось, — взмолился евнух.
— Что случилось, Гюль-ага? — не понимала Султаным.
— Вас заманили в ловушку, кто-то пытался Вас убить. В гареме все только и говорят, как жестоко расправился повелитель с тем, кто Вас хотел утопить.
— Селим… — очень тихо сказала светловолосая. — Это он спас меня.
— Да, Султана, — завороженно произнёс Гюль. — Мы все так за Вас испугались. Падишах так разозлился, когда узнал, что Вас нет во дворце. Но выглядел очень взволнованным, когда на руках понес Вас через гарем в свои покои.
Долунай задумалась над словами верного слуги. Кто же она такая? Судить за грехи самого Султана. Ей была дарована жизнь, и она должна прожить ее достойно. Селим спас жизнь своей фаворитке, полячка не имеет никакого права на месть, она должна ему.
— И где же он? — спросила госпожа.
— На Совете Дивана, — ответил ага.
— Это была Селимие Султан, это она отдала приказ топить меня в хаммаме. Где она сейчас?
— Госпожа, когда повелитель прибыл в охотничий домик, кроме Вас и того аги там никого не было, — обеспокоенно проговорил евнух.
— Она сбежала, — заворожено проговорила Долунай.
— Султана, если это она отдала приказ, спокойной жизни нам ещё долго не увидеть, — сказал Гюль.
— Это ей не видеть спокойной жизни, — ответила госпожа. — Сейчас главное — быть ближе к Селиму, и ни одна гаремная крыса не посмеет на меня криво посмотреть.
Рыжеволосый мужчина восседал на троне, ему было уже под сорок лет. Но густая рыжая борода не указывала ни на один седой волосок. Очередной паша что-то нудно рассказывал, но Селим его давно не слышал. Мысли были где-то далеко, с одной златовласой нимфой. Осознание того, что он мог потерять Долунай приводила в ужас. Повелитель с немыслимой жесткостью убил Бонджука-агу. Все, что он тогда хотел — это разодрать его, как раздирают добычу дикие животные. И страшнее всего было то, что все это время его наложница, будто заворожённая, сидела на холодном полу, словно крики аги ее не касались, словно их не было, или она их не слышала.
