Этот красный зонт под проливным дождём

Стоя у окна, женщина чиркала зажигалкой, то и дело поднося ту к сигарете, которую держала губами, но дешёвая покупка из супермаркета в который раз вызывала лишь раздражение у Микото, когда вместо столь необходимого пламени та едва выбрасывала пару искр. Словно издеваясь. В насмешку над ней. Будто бы она не достойна после тяжёлого трудового дня и выслушивания всех этих жалоб от худощавых и обтасканных жизнью вешалок спокойно затянуться и насладиться вечерней сигаретой. — Чёрт, — выругавшись и покривив губы, Учиха осмотрелась в поиске спичек, которые обычно оставляла на подоконнике для вот таких вот случаев. Она уж всегда знала, что зажигалки ненадёжны, что склонны подводить в самый ответственный момент, или просто пропадать из жизни, как исчезнувший после стирки в машинке носок. Таких вещей множество на самом-то деле, если призадуматься: пластырь, когда натираешь мозоли в жутко дорогих, но неудобных туфлях, гигиеническая помада, брошенная второпях в сумочку и растворившаяся в её складках навеки, последняя конфета, отложенная в кармане на чёрный день и съеденная пару дней ранее. Да, в принципе, можно было перечислять всё это до бесконечности, но в «топ» таких вот жизненных мелочей у Микото неизменно входило лишь два пункта. — Зажигалки, — цокнула женщина в темноте своему отражению в стекле, кинув бесполезный предмет в мусорку, стоявшую на другой стороне кухни. Когда та не долетев, лишь своевольно упала где-то рядом с ведром, Микото мысленно махнула на неё рукой. Что ещё взять с мусора? Повернувшись обратно к окну, где за стеклом стоял унылый мрак, Учиха повторно пробежалась глазами по улице, будто бы ещё на что-то надеясь, но в душе осознавая, что её кавалер кинул её ничуть не лучше, чем до этого проклятая зажигалка. — И мужчины, — поджав губы, накрашенные парой минут назад алой помадой, выдохнула Учиха. Тот же самый мусор, расходный материал, все как один, использовали её для достижения своих целей, и, поразительно, у всех них она была едина — добраться до её трусиков. Женщина отлично понимала это, более того, она уже давно решила, раз её пользуются ради чего-то, то почему бы не заняться тем же? Кто-то бы сказал, что это мерзко, гадко, низменно, да и как так можно-то, но Микото бы, широко улыбаясь, сообщила, что у неё есть на это полное право, как и у любого человека. Кому-то это просто без надобности, ведь они уже получили то, что хотели: деньги, яхты, машины, украшения или эту тошнотворную домашнюю идиллию. И никто не смеет её осуждать. Никто. Кроме её самой. Скосив взгляд на кухонный стол, где оставила свой клатч, Микото закатила глаза, узрев наконец искомый ею коробок. Захватив спички и пепельницу, что стояла там ещё с утра, женщина вернулась к своему наблюдательному пункту, где провела уже не меньше получаса. Она сама не знала, зачем всё ещё стоит и ждёт. Это походило на какой-то необходимый мазохистский акт. Вроде бы уже все ясно, вроде бы уже все понятно, но она всё равно стоит и ждёт. Как тогда. Как каждый раз. Чего? Наверное, чтоб её увезли из этого проклятой квартиры, где одно сплошное разочарование в себе, в жизни, в людях и мечтах преследуют её уже так давно. А собственно сколько? Микото склонила голову на плечо, задумчиво выдыхая струйку серого дыма, который плавно уплывал к потолку и растворялся в воздухе. Семнадцать лет. Прошло уже семнадцать лет, как она живёт здесь. Одна. Без друзей, что отвернулись от неё семнадцать лет назад. Без семьи, которая отказалась от неё, так же легко, словно её никогда и не было. Без того, кого она тогда ждала, всё надеялась до последнего под проливным дождём, что он придёт. Само собой он не пришёл, само собой она не получила за семнадцать лет ни звонка, ни письма от тех людей, которые когда-то были частью её жизни. Впрочем, что за первых, что за вторых Микото было ни капли ни обидно, разве что совсем немного, что они оправдали всё-таки её ожидание о том, что без неё их жизнь ничуть не изменилась. А вот за третьего персонажа она пострадала сполна, но, естественно, жизни с её невыносимой иронией этого мало, ведь все эти семнадцать лет она постоянно вынуждена видеть последствия своей ошибки. И даже жить с ней всё это время под одной крышей. Логичнее было бы сдать Саске в детдом. Женщина стряхнула пепел с сигареты в пепельницу и кивнула самой себе, соглашаясь с этой мыслью. Но опять же эта странная тяга к саморазрушению и унижению. Каждый раз смотря на него, она жалела, что не сделала аборт. Что не отдала в детдом. Что не придушила, когда он измучил её ночным рёвом. Хотя, чего уж таить, руки так и дрожали над крохотным телом, когда она подносила подушку, надеясь прервать этот кошмар, когда после нескольких бессонных ночей и неутешительных отказов от работодателей, уже не находила в себе сил даже рыдать. Однако, она остановилась. Дура. На алых губах проявилась усмешка. Это тоже верно подмечено. Микото затянулась и моргнула несколько раз, снимая пелену дурных воспоминаний, дабы приглядеться к движению за окном, когда к их дому подъехала машина. Очень знакомая машина. Настолько знакомая, что женщина была готова поклясться, что не только её видела, но и даже сидела в ней. Прямо вот на том самом кожаном сидении, с которого поднялся юноша, вышедший из авто. Тёмные волосы, взъерошенный затылок, лёгкая улыбка в свете фонаря и кажется, до неё даже донёсся смех. Поперхнувшись дымом и мигом припав к стеклу, Микото сдвинула брови к переносице, когда узнала в юноше Саске. Его было слишком тяжело спутать с кем-то, ведь … Она плотно сжала губы, а сигарета дрогнула в её пальцах. Отрицать было бессмысленно, ведь слишком много раз она слышала, как он похож на неё. Слишком. Как он хорош. Как он красив. Как он, … молод. Пожалуй, можно было бы чувствовать некую материнскую гордость за эти слова, но, Микото ощущала явно не это. Что-то мерзкое и склизкое поднималось у неё в груди, когда она смотрела на Саске. Это не была ярость, которая полыхала и жгла. Это не была ненависть с её душными тисками. Это было что-то другое, ядовитое и всепоглощающее, которое шептало ей прямо в душу. Когда она глядела в зеркало. Её кожа уже не такая мягкая и упругая. В уголках глаз поползли морщины. Губы всё чаще кривились от того, что даже самое красивое бельё не могло скрыть. Следы прошедших лет с каждым годом всё отчётливее отпечатывались на теле. « Посмотри, как он вырос, ведь ему сейчас столько же, сколько тебе было, когда твоя жизнь пошла под откос. Посмотри на него, он выглядит даже лучше, чем ты в свои юные года, да? Только вот он другой, у него есть и будет всё, чего не было у тебя никогда» — раздавался голос в голове раз за разом, всё громче и настойчивее. Тяжело дыша, женщина с силой затушила окурок в пепельницу, вдавливая тот и растирая по всей поверхности, после чего подняла глаза обратно на улицу, где за окном Саске прощался с известным фотографом — Учиха Итачи. Чёрт. Микото ощутила дрожь прошедшую через всё её тело до того, что у неё клацнули зубы друг об друга. Ещё одна зажигалка. Ещё одна разбитая надежда на светлое будущее и возможность сбежать из этого дома и богами забытого города. Ещё один мужчина, который попользовался ею и бросил, как конфетный фантик. Она думала, что она ему интересна. Что она его обворожила, что он чувствует себя польщенным от того, что девушка… немногим старше его, обратила на него своё внимание. Как прониклась его словами о семье, как сидела и мучилась в ожидании, когда он сделает первые шаги. Как отказывала себе в удовольствии — вечерней сигарете и бокале вина, ради того, чтоб угодить всем «высоким стандартам». И как, поддавшись порыву, попыталась «взять ситуацию» в свои руки, … Микото закусила до боли губу, сдерживая надрывный крик от унижения, которое сидело у неё в голове по сей день и подливало масла в огонь всякий раз, когда она видела Саске. И вот сейчас, наблюдая, как мальчишка подходит к дому, женщина перевела мрачный взгляд на того, кто его подвёз. Дважды в один капкан не попадёшь, так ведь говорят? Однако, с этим согласиться было сложно, ведь её угораздило попасть в одну и ту же яму, словно одного раза с «переломанными ногами и руками» было мало. Нужно было ещё и шею свернуть, чтоб наверняка. Впрочем, себя Микото едва ли винила. Это всё Учиха. Одна их фамилия чего стоит в Японии. Она после стольких лет всё ещё поражалась, что ей ничего не высказали за то, как она нагло присвоила её себе, …Хотя, если подумать, она вполне заслужила её ничуть не меньше этих напыщенных аристократов и чванливых убожеств, особенно, учитывая, сколько жизненных соков из неё высосал Саске. Скорее всего, ей ещё и должны в десятикратном объёме. Ощутив холодок на шее, женщина перевела взгляд на молодого человека, который всё ещё не сел в машину, а разговаривал с кем-то по телефону. С работодателем? Со своей «милой» мамочкой? … С отцом? В какой-то миг Микото показалось, что Учиха Итачи смотрит прямо на неё, от чего она невольно скрылась за занавеской, после чего поразилась глупости своего решения. Ну, не мог же он её разглядеть вечером в окне без света, а беспокойно дёргающиеся шторы явно привлекут больше внимания. Лёгкий всплеск паранойи прошёл так же быстро, как и проявился, тем более мальчишка уже копошился в прихожей. Женщина едва сдержала свой порыв, чтобы появиться там с ехидной улыбкой и поинтересоваться с каких пор этот засранец ездит с её кавалерами, пусть и бывшими, по вечернему городу. А если ещё и соседи застанут это? Что они скажут? «По стопам мамаши пошёл. Такая же грязная, шлю…» Микото прикусила мысленно себе язык. Нет. Нет. Никто не посмел её так называть, кроме одной женщины, на могиле которой она б не только станцевала, но и цветы удобрила, если б была такая возможность. Само собой, Микото было всё равно на мнение проживающих рядом людей, как и им на неё, собственно, хотя, она не раз слышала себе в след хихиканье и нелестный шепоток, словно налаживать личную жизнь — это нынче поступок, разве что, эскортницы или шаловливой кокетки. Однако, найти причину, по которой можно было б придраться к юноше сейчас казалось таким необходимым. Таким правильным. — Где ты был? — как бы невзначай начала женщина, скрестив руки на груди и откинувшись на стену. — На школьном фестивале, — буркнул куда-то в сторону парень, пожав плечами. Ничего нового. Опять какие-то неинтересные будни, серость бытия и, … — Ты куда-то уедешь? — повесив ветровку на крючок вешалки, школьник обвёл глазами внешний вид матери. Не дождавшись ответа от женщины, юноша лишь кивнул сам себе. Ему всё равно не хотелось ничего знать. Слишком яркий макияж для вечерней прогулки. Слишком короткое платье для деловой встречи. Слишком для какой-то вечеринки. «Слишком много противоречий», — подумалось Саске, когда он боком обходя мать, направлялся к себе в комнату, стараясь и вовсе не думать, почему Микото вышла его встречать. И уж тем более поинтересовалась о том, почему он поздно вернулся. Настоящий нонсенс, учитывая то, что больше не перед кем играть в заботливую «сестрицу». От одной мысли об этом юноша скривился и качнул головой, стараясь выкинуть эти мысли из головы. Всё-таки вечер был слишком хорош, чтоб ещё забивать себе голову рассуждениями на тему «мать года». Всё ещё пребывая в своих думах, парень совершенно не заметил, как откинувшись на стену и лениво отставив ногу назад, его мать прищурила тёмные глаза. Она решила подождать. День. Неделю. Месяц. Неважно. В глубине неё разливалось чувство какого-то мрачного удовлетворения, от которого алые губы расплылись в улыбке. Улыбке, которую ни одна мать не должна дарить сыну. Сладкое предвкушение от чужого разочарования. Слепой ненависти. И боли.