Табак и ладан

      Если бы кто-нибудь задался вопросом, на какой из улиц Парижа проливалось больше всего крови и звучало больше всего предсмертных криков, этот человек вряд ли смог бы найти место более подходящее, чем Гревская площадь. Казни, что проводились там, были словно одобрены высшим судом и самой Богоматерью, и даже святые собора не стали бы порицать правосудие, совершавшееся там. Но сегодня на площади не было плахи, не было виселицы и не было палача. Сегодня парижане праздновали Фестиваль Дураков. Люди стекались к площади со всех уголков города, бедные и обеспеченные, юные и старые, все – в ярких цветных нарядах и с широкими улыбками на лицах. Только один человек, мрачный, в темных одеждах, выделялся среди красочной веселой и разрисованной толпы.       Судья Клод Фролло ненавидел яркие праздники, подобные этому. Людям всегда было необходимо веселье, и судья был не так глуп, чтобы спорить с этим, но у Фестиваля Дураков был весомый порок, и этот порок охватывал Францию, разъедая закон и порядок изнутри, как болезнь, понемногу пожирающая внутренности несущего ее человека, заставляя его гореть в агонии. Цыгане, заправлявшие всем весельем, показывавшие фокусы, слишком похожие на ловкость рук, чтобы стать поводом уличить их исполнителей в колдовстве. Цыгане, давно бывшие самой большой проблемой судьи Фролло. От них всегда несло горьким запахом табака и зловонием богохульства, которое они, казалось, даже не пытались скрывать, словно издеваясь над блюстителем закона.       И если и было что-то более порочное, чем цыганское ведовство, то лишь цыганские танцы.       Впервые судья, вынужденный ежегодно посещать Фестиваль, увидел этот огненный танец несколько лет назад, когда девушке, которая из года в год исполняла его, едва ли было четырнадцать. С каждым годом она только совершенствовалась, и Фролло сам не заметил, когда начал втайне жаждать увидеть ее. В танцах цыган было свое изящество и своя красота, какими бы греховными они ни были, однако чем старше становилась танцовщица, тем более откровенными становились ее движения, тем больше судья старался отводить взгляд, и тем хуже мог.       В этот день Фролло был готов к появлению цыганки еще до того, как главный их паяц объявил танец Эсмеральды.       Она уже не выглядела шустрой девочкой-подростком, какой судья увидел ее впервые.       О, сейчас он замечал, какими похотливыми взглядами мужчины Парижа следили за движениями стройных ножек, мелькавших в задиравшихся тканях платья.       В этот раз Фролло был готов к своему желанию смотреть на нее с тем же грехом, и с готовностью старался перебороть его. Это бы помогло, если бы готовность к неприятностям могла упреждать все их тонкости и мелочи, защищая человека, достаточно предусмотрительного для подозрений.       Но в этот раз Фролло не был готов к тому, что наглая девчонка решится подойти к нему, так откровенно дразня, словно издеваясь над отсутствием у судьи полномочий для прекращения этого отвратительного фестиваля. Цыганка находилась так близко, что Фролло мог видеть, как широкая юбка открывает оголенные смуглые ноги, словно стремясь показать больше, и как алая ткань обтягивает ничем боле не прикрытую полуобнаженную упругую грудь, обнимая стройную талию и струясь языками пламени, словно повинуясь движениям танца. Пламя – до чего омерзительная насмешка случая.       Судья не успел отреагировать должным образом, когда Эсмеральда с насмешливой улыбкой притянула его платком к себе. На мгновение ее лицо оказалось так близко от лица Фролло, что судья, всегда бравший в свои руки контроль над любой ситуацией, теперь только растерянно смотрел в омуты зеленых глаз. Только когда цыганка, одарив судью легким поцелуем в кончик носа, со смехом надвинула ему на глаза шаперон, лицо его исказила гримаса ярости. Фролло резко сорвал платок со своей шеи, намереваясь швырнуть его в лицо распутной цыганке, но что-то остановило его, и воздушная ткань осталась в крепко сжатом кулаке.       Эсмеральда оставила после себя странный запах табака и ладана.       На какое-то мгновение Фролло поддался ведьмовским чарам цыганки. Судья не должен был позволять себе такую слабость, такую опасную уязвимость. Эта отвратительно развратная девчонка – всего лишь еще одно доказательство необходимости уничтожения парижских цыган. Кто, как не Клод Фролло, сможет найти способ привести давно вынесенный им же молчаливый приговор в исполнение?       Он, человек, на котором держались честь и правосудие Парижа, был обязан каждый год приходить на Фестиваль Дураков. И каждый год он тщетно пытался проследить за ними, найти, где они прячутся, чтобы в нужный момент раздавить порочных язычников, как пауков под плитами Дворца Правосудия.       – Это же звонарь из собора! – громкий возглас заставил судью, с головой ушедшего в свои мысли, снова обратить взгляд на горстку цыган, сейчас, кажется, избиравших наиболее неприглядного парижанина на роль "короля" сегодняшнего Фестиваля.       Там стоял Квазимодо. Как только несносный мальчишка смог выбраться из собора, как он посмел ослушаться приказа? Фролло скривился. Он предупреждал, чем все закончится. Но, возможно, Квазимодо послужит хорошим уроком то, какую реакцию его уродство способно вызвать у людей.       К невероятному удивлению судьи, ожидаемой реакции не последовало. Худосочный паяц слишком быстро отвлек внимание толпы, чтобы Квазимодо мог вовремя осознать, к каким последствиям могут привести его действия, впрочем, Фролло знал, что это ненадолго и, как всегда, оказался прав. Первый брошенный в лицо горбуна помидор знаменовал собой победу Фролло и его правоту. Да, возможность распоряжаться мальчишкой по собственному усмотрению была ему только на руку, но разве судья ошибался, говоря, что люди никогда не примут урода, каким и являлся его воспитанник? Разве можно было оспорить его слова теперь, когда те же горожане, что несколько мгновений назад дружелюбно улыбались коронованному шутовским колпаком Квазимодо, теперь с громким смехом швыряли в него гнилые фрукты и набрасывали веревки на его руки, шею и туловище?       – Хозяин! – Квазимодо наконец заметил своего опекуна.       Фролло хотел было встать, одним движением руки оборвав творящийся беспредел, на мгновение почувствовав к уродливому и несчастному горбуну ту же жалость, которую чувствовал в тот день, когда подобрал его, однако передумал.       – Хозяин, пожалуйста, помогите!       Нахмурившись, Фролло сцепил пальцы в замок, показывая, что он не собирается ничего делать. Квазимодо должен был понять урок, который преподает ему не его господин, но сама жизнь, и понять его целиком. Судья презрительно отвернулся. Мальчишка должен самостоятельно разобраться с последствиями своего непослушания, иначе он ничему не научится.       – Сэр! – новый капитан, Феб, похоже, едва ли понимал правильность происходящего. – Я прошу дозволения прекратить эту жестокость.       – Подождите, капитан, – ответил Фролло, не поменявшись в лице. – Урок должен быть усвоен.       Неожиданно толпа смолкла. Воцарилась необъяснимая тишина, словно некто могущественный накрыл колпаком всех кричащих и возмущавшихся, оставив существовать лишь троих: горбуна, скорчившегося в центре площади, судью, устремившего взгляд на толпу, и молодую прекрасную цыганку, легкими шагами подошедшую к сгорбленному чудовищу.       – Не бойся, – Фролло находился далеко, но мог разобрать каждое слово девчонки. – Прости. Этого не должно было случиться.       Эсмеральда нежно провела платком, служившим ей поясом, по щеке Квазимодо, стирая прелый сок с его лица, и такой насмешки над наказанием провинившегося воспитанника Фролло уже не мог стерпеть.       – Ты! Цыганка! Спускайся сейчас же! – приказал он, указав пальцем на девчонку.       – Да, Ваша честь, – цыганка пошла на попятный, но Фролло видел, как хитро горят ее ведьмовские глаза, а потому не верил и был снова прав. – Как только освобожу этого беднягу.       Глупая девка, она, вероятно, мнит себя спасительницей, доброй стороной. Фролло знал, что было правильно на самом деле. Подобное будет повторяться снова и снова, если несносный мальчишка будет хранить уверенность, что в нужный момент ему помогут. В таком случае цыганка оказывает ему не лучшую услугу.       – Я запрещаю! – возразил судья.       Эсмеральда спорила действием. Она достала нож из-за подвязки на голени и перерезала веревки, сдерживавшие Квазимодо. Одного вида цыганской женщины с оружием хватило, чтобы Фролло пришел в ярость. Она посмела противиться его воле, так еще и это поведение, оно недостойно парижанки, недостойно жительницы города, находившегося под контролем Клода Фролло.       – Как ты посмела меня ослушаться? – яростно спросил он, краем глаза видя, как напрягся Феб, глядя в центр площади. Умный мальчик, значит, он уже предвидит приказ, который судья собирался отдать. Но по какой-то совершенно неясной даже ему самому причине Фролло хотел, чтобы наглая девчонка сначала ответила.       – Вы мучаете этого бедного мальчика так же, как и мой народ!       Бедного мальчика? Возможно, Фролло ошибся и цыганка просто незрячая?       – Вы говорите о правосудии, но Вы жестоки с теми, кто нуждается в Вашей помощи!       Она говорила слишком жарко и красиво для простой цыганки. Казалось, сам Дьявол говорит ее устами, иначе нельзя было объяснить, почему все эти люди, только что поддерживавшие травлю горбуна, виновато смолкли и почему сам судья на мгновение задумался над ее словами. Впрочем, лишь на мгновение.       – Молчать! – велел судья.       – Справедливости! – ослушалась цыганка.       Фролло опешил. Уже не первый раз за такой короткий отрезок времени девчонка ввела его в замешательство. Судья, привыкший к страху и уважению граждан, давно не получал такой отпор.       – Запомни мои слова, цыганка, – холодно сказал он, когда Эсмеральда взяла Квазимодо за руку, помогая ему подняться. – Ты заплатишь за свою дерзость.       Может, в ней и крылась главная опасность, исходившая от цыган? Дьявол может принимать любые обличия, столь же прекрасные, сколь и смертоносные. Цыгане всегда держались своего лидера, а лидер защищал свой табор, так не эта ли девчонка покрывает всех их сейчас? Кто еще это мог быть, если не та, что осмелилась освободить уродливого горбуна, встав против самого судьи Фролло? Она не боялась его, и в этом была ее главная ошибка.       – О, так значит, мы короновали не того дурака! – съязвила цыганка, глядя прямо на судью. – Потому что я вижу тут одного глупца – Вас!       Последнее слово девчонка словно выплюнула в лицо Фролло, швырнув ему цветной шутовской колпак, тот, который еще несколько мгновений назад красовался на голове Квазимодо. Это стало последней каплей – дальнейший диалог вне стен темницы был бессмысленным. Такие люди, как Эсмеральда, любят свободу, но лучше смотрятся в цепях.       – Капитан Феб, арестуйте ее.       Одного движения руки капитана хватило, чтобы несколько стражников окружили цыганку и горбуна. Неравный бой, но справедливый.       – Ой, дайте посмотреть, раз, два, три… то есть вас десять, а я одна, – она продолжала паясничать, словно ничуть не боялась, чем только больше злила судью. – Что же делать бедной девушке?       По-театральному издевательским движением она достала очередной кусок ткани из-за пазухи, но стоило ей изящно промокнуть им глаза и поднести к носу, как раздался громкий хлопок, и девчонка исчезла в клубах алого дыма.       – Ведовство! – ахнул Фролло с отвращением. Он был прав насчет нее, а значит, и насчет всех цыган, и теперь не он один мог видеть это.       – Мальчики! Сюда! – раздалось откуда-то со стороны.       Она точно издевалась. Цыганку защищало некое колдовство, только это могло объяснить, почему она не только не боялась толпы вооруженных солдат, но и подзывала их к себе, очевидно, зная, что сможет сбежать – одна девчонка от десятерых солдат!       Стражники рванули за Эсмеральдой, но толпа, еще мгновение назад с радостью швырявшая гнилые фрукты в только что спасенного ею уродца, сомкнулась за ведьмой, на руках унося ее дальше от хранителей порядка.       Все происходящее было до невообразимости хаотично, и судья упустил цыганку из виду ровно до того момента, когда она побежала прямо в его сторону. Однако в последнее мгновение девчонка снова ускользнула, и безмозглые неповоротливые солдаты не успели последовать за ней, обрушив навес прямо на Фролло.       Чем счастливее становилась толпа, тем мрачнее был судья.       Ведьма испарилась, отвесив на прощание шутовской поклон. С Фролло было довольно.       – Найдите ее, капитан! – приказал он Фебу, седлая коня. – Живой!       Теперь он не мог позволить стражникам убить девчонку. Она явно обладала определенным влиянием, а значит, ее поимка повлечет за собой цепь событий, которые приведут к победе Фролло. Если она просто умрет, это сделает ее мученицей в глазах ее народа, только настроив их против судьи, может, подобное даже спровоцирует народное восстание. Но если он сможет сломать ее, хоть пытками, хоть словом Божьим, если он сможет подавить ее мятежный дух, это пошатнет боевой дух цыган, сделав их уязвимыми, как никогда.       Проезжая мимо площадки в центре площади, судья потянул поводья на себя, заставляя коня остановиться. Квазимодо все еще стоял там, где цыганка оставила его, и сейчас он смотрел на своего господина снизу вверх, похожий на уродливого измученного щенка.       – Простите, хозяин, – пробормотал он. – Я больше никогда Вас не ослушаюсь.       Фролло не был жесток. Несмотря на очевидное и легко объяснимое отвращение, которое он чувствовал к воспитаннику, он не мог не испытывать к нему и жалость, когда сейчас, побитый и покинутый, мальчишка, спотыкаясь, побрел к собору. И все же произошедшее было на руку Фролло. Он подарил цыганскому отродью дом, почти подарил ему семью, он позволил ему жить, и вечное повиновение было той малостью, которую Квазимодо мог сделать для опекуна. За непослушание горбуна карал не судья, но господня длань, и Фролло, будучи умным человеком, мог лишь предвидеть, чем обернутся те или иные действия.       Квазимодо снова спрятался в стенах собора, где ему было самое место, но судья остался на площади, хищно высматривая, близки ли гвардейцы к успеху в своих поисках. Лишь спустя несколько минут он заметил, что Феба, совсем недавно приступившего к своим обязанностям, не было среди остальных. Неплохое начало, если он продвинулся лучше, но отвратительное – если начальник стражи решил просто пренебречь своими обязанностями ради лишней минуты отдыха.       – Где ваш капитан? – спросил Фролло у одного из солдат, спешившись.       – Не знаю, Ваша честь! – слишком жизнерадостно для человека, едва ли справлявшегося со своей работой, ответил тот. – Кажется, он хотел проверить, не прячется ли девка в соборе!       В соборе, значит. И как только судье не пришло это в голову сразу? Совсем как мать Квазимодо, Эсмеральда, должно быть, решила искать убежища. Но в этот раз на стороне Фролло был отряд стражников, и слишком мягкий, чтобы поддерживать порядок, архидьякон, не осмелится выступить против.       – Вы идете со мной, – велел Фролло группе из трех солдат, которые беспомощно осматривались вокруг, не понимая, где дальше искать девчонку. – Цыганка может прятаться в соборе.       Собор Парижской Богоматери был столь же величественен, сколь и опасен. Его высокие своды дарили божественную свободу находящемуся внутри, но ту же свободу они дарили беглым отступникам и еретикам, вздумавшим попросить пристанища в господнем доме. И сейчас, когда судья распахнул тяжелые двери, он увидел распутную цыганскую девчонку, стоявшую прямо в центре зала рядом с капитаном. Фролло заметил и как близко они стоят друг к другу, и что меч Феба покоится в ножнах, но не подал виду. Важно было узнать, поставит ли новый капитан долг выше соблазна, или станет следующим пособием для обучения начинающих стражей порядка.       – Хорошая работа, капитан. Теперь арестуйте ее, – приказал судья.       Феб отреагировал не сразу. Повернувшись к цыганке, он что-то яростно зашептал ей, но, судя по лицу последней, слова начальника стражи не слишком ее обрадовали.       – Я жду, капитан, – холодно напомнил о себе Фролло, подходя ближе.       – Простите, сэр, она попросила убежища, – капитан плохо врал. – Я ничего не могу сделать.       Его растерянный вид делал выявление лжи еще более легким делом.       – Так вытащите ее наружу и… – начал судья с раздражением, однако был прерван тем же голосом, что и двадцать лет назад.       – Фролло, ты не тронешь ее!       Архидьякон.       – Не волнуйся, – добавил старик, обращаясь уже к цыганке. – Судья Фролло много лет назад научился уважать святость церкви.       Священнослужитель повысил голос, и Фролло почувствовал, как огонь обиды разгорается внутри него. Архидьякон, похоже, считал своим долгом уведомить всех о прошлом судьи, которое едва ли касается самого церковника. Не скрывая своей злости, Клод махнул рукой солдатам, и те направились прочь. За ними пошел и сам судья, однако, стоило ему услышать, что капитан, архидьякон и цыганка продолжили свой разговор, отвлекшись от пришедших служителей закона, он резко шагнул в сторону, спрятавшись за колонной.       Как только священник и Феб вышли из зала, в центре которого осталась стоять Эсмеральда, Фролло подкрался к ней и резко заломил руку девчонки за спину, не давая ей возможности сбежать на этот раз.       – Думаешь, ты меня перехитрила? – прошипел он ей в ухо. – Но я терпелив. А вы, цыгане, не терпите каменных стен.       Возможно, Фролло добавил бы что-то еще, желая увидеть выражение страха на смуглом лице девчонки, но в нос ему ударил невыносимо манящий аромат табака и ладана, заглушавший свойственные парижанам запахи дыма и пота, а оттого особенно дурманящий. Судья, не сдержавшись, зарылся лицом в копну черных волос, жадно вдыхая такой непривычно свободный запах. Сладкий и горьковатый ароматы – сочетание несочетаемого, святыни и богохульства, свободы и строгости. Невинности и распутства. Эсмеральда несла с собой не только церковный запах, но и запах соблазнительного разврата, и на какое-то мгновение Фролло представилось, как он срывает с нее цветастое цыганское платье, обнажая стройное податливое тело, как ласкает ее нежную полную грудь, как прижимает девчонку к стенам святого места, как…       – Вы что делаете? – голос цыганки прогнал порочное наваждение.       – Я лишь представил петлю на этой дивной шее, – ответил Фролло, проводя рукой по нежной коже Эсмеральды, подавляя желание сжимать пальцы до тех пор, пока хруст подъязычной кости девчонки не ознаменует его победу. Ее греховная красота заслуживала самого огненного ожерелья.       Судья говорил все так же вкрадчиво-спокойно, но в душе его царило отнюдь не спокойствие. Странное видение не отпускало его, видение, навеянное лишь запахом мягких волос Эсмеральды, черных, как вороново крыло, как его собственные мимолетные желания. Вне всякого сомнения, это ведьмовская магия цыган! О, когда-нибудь он сможет истребить их всех, чтобы ни один мужчина более не был захвачен их богохульным колдовством!       Цыганка, быть может, почувствовав секундное влечение своего преследователя, воспользовалась им, чтобы вырваться из хватки рук Фролло, ударив его локтем в живот. Недостаточно сильно, чтобы было больно, но достаточно, чтобы опешивший судья разжал пальцы.       – Я знаю, что Вы представляли, – прошипела она, и Фролло не сдержал злой усмешки. Конечно, она знала, ведь именно ее колдовство навеяло этот отвратительно прекрасный образ.       – Какая умная ведьма, – сказал он, снова сомкнув кончики длинных костлявых пальцев. – Такие, как ты, умеют извратить правду, затмив умы греховными мыслями.       Фролло склонился над цыганкой; улыбка его сменилась презрительным гневом, который, возможно, воплотился бы иначе, чем на словах, но посредством величайших усилий судья заставил себя отвернуться.       – Впрочем, неважно.       У Фролло больше не было причин находиться там, но была причина уйти как можно быстрее. Цыганка будет видеть в нем угрозу, следящую из каждого темного угла собора, однако на деле он просто бежал от нее. Чем ближе была ведьма, чем заметнее были презрение и страх в ее зеленых, слишком ярких для праведной католички глазах, тем тяжелее судье было сдерживать свои низменные порывы.       – Ты выбрала величественную тюрьму.       Фролло не видел Эсмеральду, когда шел прочь от нее к дверям собора, но знал, что она боится, и этот страх, это ощущение власти над свободолюбивой строптивой девчонкой, приносили ему странное удовлетворение.       – Но это, тем не менее, тюрьма.       И в этой неволе она будет только прекраснее, похожая на дикого зверя в клетке, укрощенного божественной силой.       – Один шаг за двери – и ты моя.       Фролло говорил о поимке цыганки, об аресте, о пытках и возможной казни, но хотел обладать ею в ином смысле. И даже когда он покинул собор, влечение, насланное цыганкой, не проходило.

***

      Из окон Дворца Правосудия открывался прекрасный вид, хоть и не настолько красочный, как вид с крыши Собора Парижской Богоматери. Но сейчас судья смотрел лишь на одно здание, величественное и пугающее, теперь служившее тюрьмой для свободолюбивой пташки со связанными крыльями. Она влекла его, и если было что-либо более невыносимое, чем неспособность его бороться с собственным грехом, то только невозможность быть рядом с ней.       Судья молился, вымаливая для себя прощение.       Но разве была в том его вина?       

Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini*

      Клод Фролло всегда был честным и праведным католиком. Он веровал в свои убеждения, не позволяя себе отступать, не позволяя себе греховных желаний, не позволяя себе поддаваться колдовству.       Но почему же, будучи человеком, отличным от распутной и несдержанной толпы, куда бы он ни смотрел, везде Фролло видел ее насмешливое лицо?       Почему в каминном огне вырисовывался ее образ, порочно обнаженный, танцующий и изгибающийся так, как едва ли может человек?       Фролло сжимал в руках фиолетовый платок Эсмеральды вместо креста, и, касаясь собственного лица через нежную полупрозрачную ткань, он мог чувствовать горьковато-сладкий запах табака и ладана, запах Эсмеральды.       

quia peccávi nimis

      Почему взгляд ее ведьмовских глаз обжигал его больнее, чем жар, исходящий от каминного пламени?       

cogitatióne, verbo et ópere

      Возможно, она и была пламенем. Адским пламенем, разгоравшимся внутри судьи, обращавшим его во грех, и заставлявшим жаждать ее больше, чем чего-либо еще в этом мире.       

Mea culpa

      Но разве была в том его вина? Разве он был виновен в цыганских заклятиях, против которых боролся все эти годы?       

Mea culpa

      Разве Фролло был виноват, что сам Бог решил создать Дьявола, который сильнее человека, и Дьяволом этим оказалась цыганская девчонка?       

Mea máxima culpa

      Нет, не по своей воле он испытывал греховную страсть! Магия ведьмы была сильнее судьи, и если это было так, значит, в том был Его замысел, значит, нет смысла противиться ему! Фролло многое бы отдал, чтобы предать порочную девчонку огню, заставить ее ощутить адское пламя. И, возможно, это было верным решением.       Или верным решением было бы сделать так, чтобы она принадлежала ему и только ему. О, как бы он хотел этого.       – Судья Фролло!       Стражник ворвался без стука, и Фролло резко обернулся на звук громкого голоса.       – Мы поймали цыганку! Она пыталась бежать! И…       Солдат замялся, словно боясь, что судья разгневается, услышав дальнейшее, и Фролло прикрикнул на него:       – Говори!       – С ней был тот уродец, звонарь из собора, – уже тише доложил тот. – Оба взяты под стражу.       – Прекрасно! – Клод не сдержал торжествующей улыбки. – В темницу обоих. И не давайте им общаться друг с другом.       Была ли это ревность, или простая предосторожность, но Фролло не желал, чтобы Эсмеральда оставалась наедине с его воспитанником.       В этот раз Господь был на стороне правосудия.       И если пути Его неисповедимы, то сейчас сам Бог давал Фролло понять, какой выбор будет верным.       Лишь одно омрачало сладость победы. Двадцать лет судья растил мальчишку, которого великодушно подобрал после трагической гибели его матери. Что бы ни говорил архидьякон, в смерти цыганки, по крайней мере этой, не было вины Фролло – она сама убегала, и не он был человеком, нанесшим смертельный удар, это была воля судьбы. Мало кто согласился бы так долго заботиться о горбатом уродце, ребенке, скорее всего похищенном цыганами, – светлокожий и рыжеволосый, Квазимодо не походил на вороватое племя не только из-за отвратительных лица и тела. Неужели Фролло растил мальчишку только для того, чтобы получить предательство в благодарность за двадцать лет заботы? Впрочем, стоит ли винить слабого духом горбуна за то, что он не устоял перед соблазном, захватившим даже душу самого Фролло? Магия цыганки могла действовать и на него, но если в отношении судьи это был, вне всякого сомнения, божий промысел, из юного и подвластного соблазнам Квазимодо его строптивость выбьют несколько ударов розог.       Стражник уже покинул зал, но Фролло все еще стоял, глядя в пламя камина и сжимая в руке воздушную ткань платка Эсмеральды. Если господень замысел был в том, чтобы поставить на пути праведника Дьявола, чтобы сделать этого Дьявола сильнее человека, то кто он, чтобы сопротивляться? Пути господни неисповедимы, и в этот раз Фролло не станет им противиться. Если Эсмеральда не пожелает примкнуть к нему...       Адское пламя будет достойно ее красоты.