Табак и ладан

      За пять дней вне застенков Дворца Правосудия едва ли можно было привыкнуть к нормальной жизни, ограниченной одним только Собором Парижской Богоматери. Впрочем, теперь вероятная долгая жизнь в стенах собора не так уж и пугала Эсмеральду, а потому даже при почти полном отсутствии пищи она чувствовала себя уже куда спокойнее.       Судья Фролло за все это время даже не приближался к дверям убежища, как будто боясь, что один шаг внутрь – и божественный гнев поразит его мгновенно. Он даже не навещал воспитанника, у которого и пряталась цыганка. Квазимодо был запуганным, несчастным мальчиком, но все это время, несмотря на страх, старался поддерживать беглянку как только мог. Единственное, чего он не мог, это выйти наружу. Не меньше Эсмеральды он боялся гнева Фролло, и та, зная, как тяжко пришлось горбуну и каково может еще прийтись, не могла винить его за опасливость.       Временами на колокольню приходил Феб, всегда ночью, боясь, что его увидят и узнают. Он приносил немного еды и питья, помогал обрабатывать раны, а однажды принес Эсмеральде флердоранж и с несвойственной капитану гвардии робостью вплел цветок ей в волосы. Если бы не долгие дни заточения, подобные знаки внимания были бы приятны Эсмеральде, но сейчас они вызывали только странную тянущую тоску по нормальной, свободной жизни. Фебу она этого не говорила. Ни к чему было сбивать беднягу с толку. Вряд ли он понимал в нужной степени, что делают с людьми в стенах Дворца Правосудия, и вряд ли такой, как он, человек чести, борющийся за правое дело, сможет спокойно вынести знание о том, насколько прогнили судебная система Парижа и тот, кто стоит в ее главе.       Сегодня же Феб был непривычно молчалив. Квазимодо прятался в своем углу, не говоря ни о чем, а капитан, резко задумавшийся чуть ли не посреди разговора, сидел за столом, ковыряя перочинным ножом горбуна деревянную поверхность.       – Что-то случилось? – спросила наконец Эсмеральда. Феб замялся.       – Ну, я не знаю… я не думаю, что тебе стоит…       Эсмеральда картинно закатила глаза.       – Бросьте, капитан, может, я не в лучшем состоянии, но толика новостей из внешнего мира мне не повредит.       Цыганка подбадривала гвардейца, но на самом деле ей не хотелось знать о происходящем слишком много. Что-то подсказывало ей, что мысли, так волнующие капитана, касались ее мучителя, судьи Фролло, и не только лишнее знание, но даже память об этом человеке доставляла ей невыносимую боль. Если бы он просто исчез, так, словно его никогда не существовало, и все произошедшее было лишь дурным сном, Эсмеральда едва ли была бы счастлива такому легкому концу. Но зато впервые за долгое время она смогла бы заснуть спокойно, без повторяющихся одинаковых кошмаров, пережитых ею меньше недели назад. И все же она понимала, что информация о происходящем с ее врагом может дать ей хоть небольшой шанс никогда, никогда больше не пересекаться с ним. Что было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.       Феб смотрел на Эсмеральду в упор. В его голове явно шел некий тяжелый мыслительный процесс.       – Фролло, – наконец, сказал капитан, и Эсмеральда, не сдержавшись, отвела взгляд. – Прости, я не…       – Продолжай, – немного более резко, чем следовало, ответила она.       – Мне кажется, с Фролло что-то происходит. Последние дни, с тех пор, как тебе удалось сбежать, он был вне себя от ярости, но сегодня мне показалось, что он был в приподнятом настроении. По крайней мере по сравнению с обычным состоянием. И то, что я ничего не знаю об этом, не сулит ничего хорошего.       – Он что-то замышляет, – мрачно подал голос Квазимодо, глядя на цыганку. – Фролло не оставит тебя в покое, пока ты находишься в Париже, он сожжет сам Собор, если понадобится.       – Да не нагоняй ты зря, – возмутился Феб, вставая с места. – Даже Фролло не посмеет пойти против Марии.       – Хочется верить, – пробормотала Эсмеральда.       – Слушайте, возможно, я просто распереживался, вот и мерещится везде заговор. Все силы Фролло направлены сейчас на твои поиски, он даже отозвал мой отряд, который прочесывал город в поисках входа во Двор Чудес.       Какая ирония. Ее спаситель был тем же, кого Фролло заставил искать Двор Чудес, совершая ошибку за ошибкой. Хорошо бы так и продолжилось.       – Думаю, мне сейчас лучше уйти, но вам не стоит беспокоиться. Я прослежу, чтобы ничего не случилось, – Феб выдавил улыбку средней лучезарности и широким неуверенным шагом пошел к выходу.       Квазимодо и Эсмеральда мрачно переглянулись и им не нужно было говорить вслух о своих опасениях, чтобы понять: недолгие дни покоя висят на волоске.       Ночью Эсмеральда резко проснулась от нерешительного прикосновения Квазимодо к ее плечу. Вид у нее, наверное, был слишком испуганный, потому как горбун виновато отвел взгляд:       – Прости, пожалуйста, я не хотел тебя тревожить, но тебе надо это знать. Мы в большой беде.       «Мы в беде» могло означать только одно: в беде Эсмеральда.       – Что случилось? – девушка резко села на деревянной койке, служившей ей кроватью.       – Фролло нашел вход во Двор Чудес. И Феб… его тоже.       – Что ты хочешь этим сказать? – остатки беспокойного сна как рукой сняло. Квазимодо промолчал, но Эсмеральда заметила неосторожно брошенный в сторону Гревской площади взгляд, и уже мгновение спустя все, происходившее там, внизу, смогла увидеть как на ладони.       О, это грандиозное представление судья, вне всякого сомнения устроил специально именно так, чтобы Эсмеральда могла увидеть каждого из тех, кого знала, услышать каждое слово, произнесенное судьей. Даже не видя его достаточно четко с такой высоты, цыганка чувствовала это злорадное ликование победителя. И, конечно, слышала приговоры, громкие, четкие, размеренные.       – Подсудимый Феб признан виновным в помощи ведьме в совершении побега из Дворца Правосудия, а также в сокрытии знания о местонахождении Двора Чудес, скопища иноверцев и колдунов. Приговор, – Эсмеральда могла поклясться, что в этот момент судья поднял голову и в течение нескольких секунд смотрел прямо на нее, – смерть!       Решение, импульсивное, но верное, было принято мгновенно.       Феб дважды спас ей жизнь.       Пора было платить по долгам – всем долгам, какие накопились у Эсмеральды с того злосчастного Фестиваля Дураков.

***

      В этой победе чувствовались запах жженной плоти, повисшие в воздухе крики, справедливая расплата за ересь и отвернувшиеся взгляды Святых Собора, более не осуждавших происходящее на Гревской площади – а может, просто не желавших больше смотреть.       Или, возможно, сам Фролло больше не был способен замечать порицающие взгляды, упоенный своим триумфом.       Цыганку выманить было легко. Это показали еще события того злосчастного Фестиваля, когда одно только появление бедного угнетаемого Квазимодо заставило Эсмеральду явить себя толпе, встав на защиту несчастных и обездоленных – сброда, едва ли заслуживавшего какой-либо защиты. Иноверцы и язычники, ритуалы которых никогда не дадут их душам обрести покой после смерти. Они не имели права ни жаловаться, ни осуждать своего праведного палача.       С самого начала цыганка приложила достаточно усилий, соблазняя судью. Своими откровенными танцами она сама инициировала их связь, своим бунтарским нравом она провоцировала его, манипулируя и показывая, как она хотела, чтобы Фролло овладел ею. До нее Клод жил в своем идеально праведном мире, устраивавшем его во всем. Он не нуждался в плотских утехах, не нуждался в любви с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы осознавать свои нужды. Но Эсмеральда показала ему нечто новое, заставила почувствовать то, что он никогда не чувствовал ранее. И теперь Фролло не был готов расстаться с этим подарком.       В конце концов, разве это было честно?       Разве была хоть мизерная доля чести в том, что делала Эсмеральда, то притягивая Клода к себе, то снова отталкивая, ускользая из объятий, которые она сама так стремилась раскрыть? Он сопротивлялся этому соблазну, но теперь, когда все границы и все обеты уже были разрушены, Фролло собирался стоять до конца. И каждый из цыган поможет ему в этом.       И поможет еще один предатель.       Не требовалось точных доказательств, чтобы выяснить, что бежать цыганке помог именно капитан Феб. Капитан гвардии, не присутствовавший при устранении общественных беспорядков, капитан гвардии, еще тогда, в соборе, не заставивший цыганку ответить за свою дерзость, капитан гвардии, у которого, в конце концов, был ключ от подземелий Дворца Правосудия. Возможно, Феб был красив, силен и обаятелен, но явно не отличался сообразительностью, судя по тому, как удивлен он был, когда, выходя из Нотр-Дама, был встречен собственными гвардейцами, нацеленными отнюдь не на слепое подчинение изменнику.       И теперь, стоя перед сложенным для бывшего капитана костром, судья знал, что он победил.       Читая приговор, он бросил взгляд на собор и, пусть увидеть там хоть что-то за причудливыми изваяниями представлялось невозможным, судья не сомневался, что цыганка смотрит; видит приближение кары того, кто помог ей избежать правосудия и всего, что она спровоцировала.       Фролло не успел даже поджечь костер, сложенный у ног Феба, как на пороге собора показалась хрупкая фигурка в цветастом платье. Бросив факел в сторону приговоренного, привязанного к столбу, Фролло поспешил в сторону дверей убежища, но Эсмеральда оказалась быстрее. Всего несколько мгновений – и откуда только взялись силы после недель пыток? – ей потребовалось, чтобы оседлать лошадь одного из стражников и, проскакав мимо, отбросить факел от костра.       Задерживаться Эсмеральда не стала, пришпорив коня и рванув прочь от убежища, наверняка ставшего ей такой же тюрьмой, какой был Дворец Правосудия.       Вот только сильный вороной конь Фролло был быстрее коня простого гвардейца, а потому ему удалось настигнуть цыганку на мосту Менял. Одним ударом ножен судья смог сбить ее на неровные камни. Каменные перила не дали ей упасть, и Фролло, спешившись, заметил, что ведьма успела выхватить меч, висевший сбоку на седле. Впрочем, удерживать оружие в руках она сейчас едва ли могла: раны, нанесенные ей в подвалах Дворца и едва успевшие начать заживать, падение только ухудшило. Цыганка полулежала, прижавшись к холодному камню и сжимая в руке эфес. Фролло возвышался над ней, безоружный, но победивший.       – И что Вы собираетесь делать теперь? – презрительно спросила Эсмеральда, едва ли не зная истинный ответ.       – Я сделаю то, что нужно ради всеобщего блага, – высокомерно ответил судья.       – Все, что Вы делаете, – в каждое слово девчонка, казалось, вкладывала столько ненависти, сколько судья не слышал ни от одного человека, которому когда-либо выносил приговор, – Вы делаете только для себя и для своих желаний. Вы, тот, кто не способен отличить добро от зла, а свои желания от божьего замысла, что Вы можете знать о благе?       – Я – тот, кто определяет благо.       – О всеобщем ли благе Вы думали, когда трахали меня на полу темницы? – Фролло поморщился от таких не по-девичьи грубых слов, и от Эсмеральды это не укрылось.       – Нет, это, должно быть, какая-то отвратительная шутка. Неужели после всего, что Вы сделали, Вас коробит от того, что я называю вещи своими именами? Вы еще лицемернее, чем я считала.       – Я же полюбил тебя! – выплюнул Фролло.       – Любовь?       Фролло уже знал такое выражение лица цыганки: брезгливость и отвращение, смешанные со страхом, как будто только что ее заставили наблюдать пытку колыбелью Иуды. Никогда он не думал и о том, насколько болезненным окажется для него такой ответ и какую ярость вызовет глубоко в его душе.       – Если Вы считаете это любовью, то, сдается мне, Вас никто никогда не любил, судья Фролло. Мне даже жаль Вас, но в большей степени я испытываю удовлетворение от того, что Вы никогда в жизни не были счастливы.       Как же тяжело было слышать такие слова от нее. Возможно, Фролло и не ожидал иного, и все же разве не она соблазняла его? Разве не она виной тому, что его страсть сгубила столько жизней?       – Ты сама виновата, ведьма, во всем, что случилось с тобой! – отрезал он. – Ты совратила меня и сбила с истинного пути своими дьявольскими танцами, ты наслала на меня этот морок!..       – Хотите знать, что я делала? – ядовито спросила Эсмеральда. По щекам ее покатились слезы, но голос все равно не дрогнул.       – Я танцевала. Как танцевала каждый год с самого детства. Это мое право и какие бы не очень-то богоугодные мысли ни возникали у Вас при взгляде на меня…       – Как ты смеешь решать, что угодно Богу, цыганка? – презрительно спросил Фролло.       – О, именно Вашего Бога я молю, чтобы Вы убрались прочь из Парижа, иначе я…       Эсмеральда не успела договорить. Фролло одним движением выхватил из рукава квилон*. Долгие дни, проведенные в темнице, научили Эсмеральду действовать мгновенно, не дожидаясь, пока будет слишком поздно.       Тяжелое лезвие меча вошло судье насквозь чуть выше солнечного сплетения. Фролло резко остановился и опустил взгляд, словно со стороны наблюдая, как на судейской мантии вокруг рваной дыры расползается темное пятно крови. Инстинктивно он сделал несколько небольших шагов назад, прежде чем наткнуться на край моста и, медленно перевалившись через невысокое ограждение, рухнуть в воды Сены. Последним, что он успел увидеть, было лицо Эсмеральды. На нем читалось сожаление, но больше – облегчение. Одна ее рука лежала на животе и казалось, что для нее не все еще кончено.       Но не для Фролло.       Судья Клод Фролло, весь пропахший душащим церковным ладаном, будет пахнуть им даже когда его разложившееся тело станет кормом для рыб.       И все-таки Фролло никогда не умрет.       По крайней мере до конца.