(Не)новогоднее настроение

      — Укай-кун!.. Я тебе та-а-ак благодарен! Ты себе просто не представляешь!..       Укай в очередной раз нервно рассмеялся и мысленно проклял весь преподавательский состав старшей Карасуно и хитрющую Оно-сенсей в частности за впихнутое в его руки пьянющее очкастое чудо в лице Такеды Иттетсу, прямо сейчас повисшего на его шее будто маленькая, румяная от морозца, обезьянка. Сенсей едва ли ногами не дрыгал, болтаясь в воздухе, беспрестанно смеялся, путался в словах, раз за разом выдавая такие перлы, что особо удачные стоило записывать и продавать газетам для колонки с каламбурами. Рождественская вечеринка учителей, что ни говори, удалась и прошла с размахом.       — Да-да, сенсей, я себе совсем не представляю, — дежурно бормотал тренер, высматривая в редких силуэтах прохожих кого-нибудь знакомого. Не хотелось бы сейчас столкнуться нос к носу с тем же Шимадой, например, или решившим пополнить запасы батончиков Танакой или ещё кем из учеников. Не хотелось бы показывать кому-либо такого сенсея — совсем беззащитного, смешного и немного нелепого. Укай тряхнул головой и глянул на подопечного, покрепче прижимая его к себе. Такеда снова что-то несвязно бормотал, вроде даже мурлыкал себе под нос какую-то песенку, подхваченную в баре, и широко, рассеянно улыбался — какой он всё же милаха, особенно сейчас.       Укай смущённо потёр кончик носа, в очередной раз искоса глянув на Такеду. Тот уже что-то ворчал, недовольно сковыривая верхние пуговицы душащей его рубашки. Когда разделаться с крошечными негодяйками удалось, сенсей с облегчением вздохнул, ослабляя мешающийся праздничный красно-зелёный галстук с оленятами. Укай сдержать улыбки не смог.       — И как же ты умудрился так нарезаться, скажи на милость? — усмехнулся он, взявшись распутывать свой шарф, сунутый матерью уже у самого выхода — вот и пригодился, хоть сенсея укутает, а то так ему, с грудью нараспашку, и заболеть недолго. — Я-то думал, что после летнего лагеря и «особой» тренировки от самого старика Некоматы ты любую попойку выдержишь. Всё эта ваша Оно-сенсей, видал я её хитрющие глазки — натурально лиса!..       Такеда тихо захихикал, смешно пытаясь отбрыкаться от шерстяной змеюки длинного шарфа, который так старательно укладывал кольцами Укай, всерьёз обеспокоившийся чужим здоровьем.       — Прости, что тебе пришлось возиться со мной, Укай-кун, — на удивление серьёзно и трезво выдал сенсей и тут же снова расплылся в улыбке: — Я говорил, что сам домой доберусь, а они всё настаивали и настаивали, говорили, мол, позови своего Укая, он ведь у тебя такой хоро-о-оший!.. Не бросит в беде, ну, я и позвал. Клянусь, я отплачу тебе ужином!.. Нет! Двумя, тремя!..       Тренер тихо прыснул. Эту историю о собственной «хорошести» он слышал уже раз десять, начиная от того бара, где и сгрузили ему на руки сенсея, строго-настрого наказав вернуть его в родные пенаты и проследить за целостностью ценнейшей «посылки», и так на каждой остановке, совершённой то ради укутывания горячащегося Такеды, то ради покупки баночки спасительного чая.       — Сочтёмся, сенсей, не бери в голову, — мягко улыбнулся Укай, мимолётно касаясь его раскрасневшейся от холода щеки. — А теперь постой-ка смирно, пожалуйста, у тебя тут в волосах… — В растрёпанных кудряшках запутались бумажные звёздочки конфетти, заманчиво блестевшие в ровном тускло-жёлтом фонарном свете. Укай быстро отловил парочку, роняя бумажки на землю. Такеда снова принялся рассыпаться в благодарностях, к счастью, совсем не замечая, как едва заметно мрачнеет его провожатый, напоследок задержавший руку на чужой голове чуть дольше, чем следовало бы.       Он не был «хорошим». Нисколько. Укай чувствовал себя жалким, грязным, даже, наверное, больным — а как иначе, если этого по-детски невинного и в чём-то даже наивного и легковерного мужчину он вожделел так, как никого другого в своей жизни. Страсть сплелась в ужасающий коктейль с нежностью и желанием защитить его от всего на свете, уберечь. В том числе и от себя.       Лёгкое раздражение было лишь в начале, когда настырный учитель осаждал магазин, упрашивая взяться за воспитание его мальчишек. Сменилось всё удивлением и вспыхнувшим восхищением — сенсей, толком не разбираясь в волейболе, отдавал всего себя, носился как заполошный, искал встречи с другими кураторами, без конца договаривался и упрашивал, выбивая для своих подопечных возможность стать лучше, сильнее. Щемящее нежное чувство появлялось в те моменты, когда они были одни. Когда сенсей не смотрел, занятый изучением бумаг, а его очки, сползали на кончик носа, и Укай, сидя близко-близко, видел, как трепещут пушистые ресницы, как тонкий разлёт бровей подвижно реагирует на каждую новую, всё ещё не до конца понятную, строчку, полную терминов и незнакомых слов, как беззвучно шевелятся тонкие губы, повторяя особенно важные моменты. А потом он улыбался. Замечал, что Укай смотрит, вскидывал голову, неловко тёр лоб, неизменно пачкаясь в чернилах или карандашном следе, что-то бормотал, заикаясь, и улыбался тепло, ласково, словно дорогому человеку. Укай таким не был. Но быть хотел. До дрожи, до крутящей судороги в низу живота, пугавшей его, приводившей в ужас ночами и по утрам, когда с мыслями о сенсее, другом мужчине, он просыпался, надеясь, что провалится под землю — с такими желаниями и мыслями место ему только там.       Укай не был хорошим, вовсе нет. И даже сейчас, прекрасно понимая, что пользуется случаем, отказать себе в удовольствии касаться его не мог. И ненавидел себя за это. Ласково, бережно пропуская сквозь мягкие волосы плохо гнущиеся пальцы, загрубевшие от усердной работы в клубе, сам сгорал где-то внутри себя, не в силах отнять рук. Сенсей тихо шмыгнул носом, шаркнул ботинками — они застоялись, и Такеда стал замерзать.       — Укай-кун? — Его слабо потянули за рукав. — Пойдём? Холодно.       — Извини, задумался, — Укай нервно потёр затылок, резко убирая руки, так и тянущиеся к чужим волосам. Он в очередной раз поправил тёплые кольца шарфа, поплотнее запахнул чужую парку, ловко приобнял сенсея и повёл в нужную сторону. — Немного осталось, да? Повезло, что вы выбрали бар почти рядом с твоим домом. Если утром вдруг станет плохо, то ты не стесняйся — звони. В ближайшее время на тренировках ничего важного не будет, так что ты можешь вообще не напрягаться, за пацанами я сам присмотрю. Отдыхай, итак надрываешься: и клуб, и работа. О себе тоже нельзя забывать!..       Сенсей тихо захихикал, прижался покрепче, задирая голову вверх. Он улыбался, так, как мог только он — удушающе нежно, испепеляюще солнечно. Укай тяжело потянул носом. Появилось желание закурить, но его он отверг — итак в последнее время перебарщивает с этим, да и сенсею от запаха может стать плохо.       — Ты прямо как взрослый, Укай-кун, — озорно прищурился Такеда. — Спасибо, что так заботишься обо мне. И о ребятах, конечно, тоже. Не знаю, что бы я без тебя делал.       — А я взрослый и есть, — буркнул Укай, пожимая плечами. Они снова остановились, замерли в пролёте меж фонарей, словно завязли в густой иссиня-чёрной темноте. Сенсей смотрел не отрывая глаз: на него и куда-то немного вверх. Щёки раскраснелись, кажется, лишь сильнее. Взгляд расфокусирован и ярко поблёскивает за запотевшими по краю линзами очков. Укай больно закусил губу. Была бы свободна рука, он бы зарядил себе по морде, просто отрезвляющая пощёчина, но может хотя бы так получилось выбить из башки мысль о том, что сейчас самое время для поцелуя.       Он не вспомнит. Он простит. Он слишком добрый и дурацки-наивный, сам спишет всё на случайность или придумает причину, потому что «Укай-кун хороший». «Укай-кун так бы не поступил».       Укай с трудом сглотнул, крепче впивая пальцы в мякоть чужой парки. Он попытался улыбнуться; судя по обеспокоенному вопросительному взгляду сенсея — не вышло.       — Что такое, У?.. Ох, Укай-кун! Взгляни, звезда упала, — Такеда потеребил его за рукав, привлекая внимание к пролитой чёрной луже непроглядного неба. Звёзды на нём и правда были, только вот падающей Укай уже не заметил. — Нужно загадать желание!..       Тренер расслабленно выдохнул — пронесло. Он готов был всё испортить, готов был разрушить хрупкое чудо их тёплых дружеских отношений. Идиот.       Укай соорудил заинтересованность на лице, тоже взглянул на небо и коротко пожал плечами.       — Я не успел заметить, а вот ты загадывай, счастливец. Ещё и Рождество на носу, можно считать, что шанс на исполнение увеличится вдвое, — задумчиво поскрёб подбородок он, а сенсей весело захихикал. Очки его снова запотели, ненадолго лишая зрения.       — Ты прямо как наши ребята: те тоже в подобное верят. Я однажды видел, как они после тренировки все вместе сидели, выглядывали такие же вот падающие звёзды.       Укай коротко пожал плечами, теперь действительно расслабляясь. Опасность миновала, можно двигаться дальше.       — Ну, иногда это не помешает — поверить в такое. Есть ведь вещи от нас независящие, ну и приятно знать, что какие-нибудь неведомые силы могут с этим помочь. Глупо звучит, да? — он глянул на сенсея, вдруг притихшего. Тот ткнулся носом в чужой шарф и, кажется, чему-то улыбался. — Что такое, сенсей? Я и правда сморозил глупость?       Такеда коротко качнул головой.       — Нет, ты прав, Укай-кун. Иногда и правда хочется скинуть все заботы на провиденье, понадеяться, что все проблемы решит кто-то другой, а ты сам… — он замолчал, снова взглянув на небо.       — Что?       Тренер напряжённо всматривался в лицо сенсея, не понимая, что видит — ему грустно? О чём он сейчас думал? Из-за запотевших стёкол плохо видно, да и всё ещё темно, но похоже, что мысли его далеко и нацелены на нечто, заставлявшее сердце болезненно сжиматься. Укай снова повторил вопрос, наконец, сумев привлечь к себе внимание. Такеда-сенсей улыбнулся. Нежно, как-то тоскливо обречённо. Он приподнялся на цыпочки, протянул руку и так и замер, не донеся ладони до чужого лица.       — Ничего, Укай-кун. Ничего, — повторил он, и его рука плетью упала вниз. Сенсей поёжился, сильнее зарываясь носом в кольца шарфа. Больше на своего спутника он не смотрел. — Отведи меня домой, пожалуйста. Холодно.       Его квартирка была маленькой, слегка захламлённой, но всё равно славной. Укай был здесь два раза, этот третий и самый длительный по пребыванию в чужих владениях.       По дороге они не обмолвились больше ни словом: шли бок о бок, разглядывали тёмные таблички дорожных знаков, всматривались в тёмные глазницы домов, где не горел свет, слушали тишину маленького городка, окружённого горами, и думали каждый о своём.       В тепле сенсею стало хуже. Ему хватило двадцати минут, чтобы отогреться и снова начать покачиваться, будто бы его тело вспомнило о том количестве выпивки, что была влита коварными учителями, охочими до танцев с бубном — видео сенсей показал сам, при этом хихикал как полоумный. Решение вырисовалось само по себе, и пусть и тянуло от него горчащим запахом опасности, но оставить сейчас Такеду одного Укай не смог.       Оказалось, что остановить сенсея, вздумавшего вымыться, не так-то просто. И всё бы ничего, пускай бы себе плескался, да хоть утят запускал в ванной, если такие были в его доме, конечно, да только вот когда бедолага ткнулся лицом в собственную кровать в попытке добыть оставленную возле подушки пижаму, Укай понял, что пускать его одного никак нельзя. Мелькнула в голове шальная мысль, что можно было бы и подстраховать, но ни озвучить, ни развить её дальше, тренер не посмел, и решил действовать решительно.       — Ты никуда не пойдёшь.       Сенсей растерянно уставился на своего гостя, часто заморгав. Он будто бы забыл, что впустил в дом Укая, и сперва даже испугался, не сразу его узнав. Такеда прижал к груди пижаму, попятился назад, но как только к нему приблизились, а чужое лицо превратилось в серьёзную мину Укая Кейшина, сенсей расплылся в улыбке.       — Укай-ку-у-ун! Подожди немного, я только схожу…       — Нет, сегодня без всяких там «схожу», — твёрдо заявил Укай, подцепляя с края кровати одеяло. У него был план: если вдруг сенсей начнёт оказывать сопротивление, то он просто возьмёт и соорудит небольшой такой рулет с бестолковой, но очень милой начинкой, уложит его в кровать и проследит, чтобы попыток расшибить нос о кафель в ванной не было. Сенсей на это заявление нахмурился, приготовившись контраргументировать чем-нибудь вроде: «Надо-надо умываться по утрам и вечерам» и всё в таком духе, но Укай оказался проворнее. И хитрее: — Давай, сенсей, не упрямься сегодня. Искупаешься завтра. Сам подумай: я с тобой пойти не смогу, а что, если ты там убьёшься? Как потом в школе-то объясняться? Ещё решат, что это я тебя так, — усмехнулся тренер, и кажется, что последняя реплика оказала больше влияния, чем прогноз о расквашенном носе. — Ну же. Ты всё-таки учитель, тебе нужно выглядеть на все сто.       Такеда вдруг нахмурился и как подкошенный резко сел на край кровати. Он медленно поднял голову, и Укай снова увидел тот взгляд. Немного раздосадованный и на самом деле тоскливый, от него в груди всё сжималось. Тренер уже хотел было позволить ему всё что угодно, но сенсей подал голос, медленно, держась за стену, помогая себе, встал, поворачиваясь спиной:       — Хорошо, Укай-кун. Тогда я сейчас лягу. Спать что-то захотелось…       — Отлично, рад слышать, — фальшиво улыбнулся тренер, растерянно потерев макушку. Чувствовалась неловкость, понемногу крепнувшая и приобретавшая какую-то совсем уж чудовищную форму. — Тогда я, пожалуй…       Укай коротко откашлялся, покачнулся с пятки на носок, посильнее вытянул шею, наблюдая за сенсеем, взявшимся возиться в крошечной кухоньке, смежной с коридором. Пока тот наполнял стакан, осушал его и забирался в постель, тренер осторожно выбрался к генкану и своим ботинкам, мысками повёрнутым к двери. За спиной два раза моргнул свет — сенсей не рискнул погасить его совсем, будто бы этим жестом говорил о чём-то, намекал ему. Нет, глупости это. Ну какой намёк может быть в ночнике? Укай усмехнулся и тряхнул головой.       Своё дело он выполнил, теперь ему бы оставить сенсея в покое, самому добраться до дома, забыть обо всём, в том числе и о не-случившемся-почти-поцелуе и том странном жесте. И всё же, интересно, что он значил? Укай тяжело вздохнул, с силой потёр лоб, пальцем подцепляя задник ботинка, пропихивая ногу. Из комнаты послышался тихий всхлип. Тренер выпрямился, замер и прислушался — может, показалось? Только он дёрнулся, собравшись уже уйти, как звук повторился снова.       — Сенсей? Ты в порядке? — позвал Укай из коридора, необутой ногой наступая на пятку ботинка, пиком отправляя его в полёт — раздался глухой удар об дверь, заскрипели половицы. — Сенсей? Тебе плохо? Может, воды принести?       Такеда не отвечал. Укай задумчиво пожевал губу и рискнул подойти ближе, осторожно присаживаясь возле накрывшегося с головой мужчины. В свете ночника видно было плохо, но не заметить, как чуть заметно трясётся одеяльный комок, было невозможно, как и не услышать тихое хлюпанье носом. Укай осторожно потянул вниз край одеяла, с трудом сглатывая, когда перед глазами предстало слегка опухшее, блестящее от слёз лицо сенсея. Он смотрел рассеянно, куда-то сквозь и совершенно точно не различал лица того, кто был перед ним, от того, наверное, и прильнул так жадно к руке тренера, который бережно утёр мокроту с его щёк.       — Ну что ты… — смущённо пробормотал Укай, не зная, что может сделать и чем помочь в такой ситуации.       Он снова ласково провёл по щеке сенсея, рвано выдохнул, сгорая от щемящего желания стиснуть его, прижать к своей груди, поклясться всеми богами, что всё будет в полном порядке, что слёзы, по какому бы поводу они ни были, ни к чему. Кончики пальцев укололо жаром чужих небольших ладоней — сенсей схватил его за руку, мелко затрясся под одеялом, потянул руку Укая на себя, прижимая тыльной стороной к горящему лбу.       — Почему?..       Укай, боясь шевельнуться, часто заморгал, не понимая, что происходит. Он сдавленно сглотнул, скрипяще просипев:       — Что? Я не понимаю, что ты…       — Почему он видит во мне только учителя? — тренер удивлённо приоткрыл рот, замер как вкопанный. Такеда-сенсей не до конца отдавал себе отчёт в том с кем разговаривает. Укай неловко потёр макушку, не совсем понимая, как ему реагировать — похоже, что он напоролся на чужой секрет. И похоже, что вопрос в любви. Немного приблизившись к кровати, грудью упираясь в её край, Укай без слов дал понять, что он рядом и что выслушает, что сохранит в секрете то, что бы он сейчас ни услышал. Сенсей рвано вздохнул, невидящие глаза вперивая в потолок. — Видимо, это моё «проклятье». Но я хочу, больше всего на свете хочу, чтобы он заметил меня. Меня! Не сенсея, а Такеду Иттетсу, обычного человека, такого как все. Ведь даже желание загадал. Так глупо. Наверное, я совсем дурак.       Было больно. Слова-признание в том, что мысли сенсея уже занимает кто-то, резанули хлёстко, подцепили крючьями живую плоть, раздирая и без того израненное невзаимностью сердце на куски. Укай сумел сдержаться: руки не отнял, не проронил ни звука, слушал долгое молчание, свистящее неровное дыхание сенсея, сбитое слезами и вытряхнутой наружу правдой.       — Это не глупо. — Звук дыхания стал тише, ровнее — может, он уже уснул? Ну, тем лучше. Укай приподнялся, наклоняясь над сенсеем. Теперь его глаза были закрыты, слипшиеся ресницы дрожали, на лбу разметались кудряшки волос — и всё же он невероятно мил для своего возраста. Губы тронула улыбка; не улыбаться рядом с ним Укай не мог. — Ты даже не знаешь о том, насколько ты замечательный. Всё сбудется, сенсей, ведь ты этого так сильно хочешь, правда ведь? Ей с тобой повезло. Чертовски повезло!.. — Тихо скрипнули зубы; Укай шумно потянул носом, пытаясь прогнать щекотку. Он выдохнул и коснулся лба сенсея, прижимаясь дрожащими губами к горячей коже, всё ещё слегка пахнувшей сладкой горчинкой давно покинутого бара и улицей. — Спи, сенсей. Спи и ни о чём не тревожься.       В ответ не донеслось ничего, кроме невнятного сонного бормотания. Укай коротко качнул головой, осторожно вытягивая из ослабевших пальцев свою ладонь, горячую и влажную, слегка занемевшую после крепкой хватки.       Нужно было уходить. Оставаться в чужом доме он не имел никакого права: утром Такеда-сенсей наверняка не вспомнит и половины сегодняшнего вечера, и уж тем более его голова позаботится о растрёпанном секрете, обезопасит от потрясения, а он может стать преградой в этом. Лучше уйти. Лучше забыть обо всём: о своих дурацких и невозможных чувствах, в которые он вляпался как мальчишка, о сенсее и его ласковой улыбке, их добрых дружеских отношениях. Да, именно что «дружеских» — на что он вообще мог рассчитывать, идиот? У сенсея на уме лишь дети, его ученики, работа, клуб, какое дело ему до него? К тому же, узнай кто в их маленьком городке, что они сошлись, проблем не оберутся…       Всё к лучшему. Да. А боль уйдёт. Со временем, с десятком бессонных ночей, с завалами на тренировках, с кучей выкуренных сигарет, со сменой сезона. Нужно подождать, и всё будет как прежде. Да, будет. Укай тяжело вздохнул, бросил на мирно дремлющего сенсея короткий взгляд, протянул руку, поправляя край одеяла, заботливо подтыкая сбоку. Пора и честь знать, уже поздно. Тренер поднялся на ноги, стараясь особо не шуметь, двинулся на выход, обратно в коридор, к разбросанным ботинкам и двери, которая раз и навсегда разорвёт связующую их тонкую нить, воображаемую и существовавшую, похоже, лишь для него одного.       — Постой…       Укай замер, не став оборачиваться. Он слышал шелест одеяла, звук опрокинутого стакана, к счастью, пустого — сенсей, похоже, искал очки. Он мог бы помочь, но возвращаться не хотел, боялся, что не сможет сдержаться и натворит дел.       — Что?.. Я ухожу, а ты ложись…       — Только не говори ему, ладно? Не хочу обременять его ещё больше, — тихо попросил сенсей, заворачиваясь обратно в одеяло; Укай всё же обернулся, заметив в тусклом свете, как на бледном лице появляется знакомая, щемящая улыбка. — Укай-кун замечательный человек, и он не заслуживает всех этих проблем из-за меня. Так что не говори, ладно? Ладно?.. Прошу!       — Не скажу, — скрипуче пообещал Укай, посильнее прижимая ладонь ко рту.       Выскакивая из дома сенсея, он дважды ударился об углы в плохо знакомом доме, отшиб колено, и теперь сильно хромал, как какой-нибудь подросток, улепётывая прочь.       В голове бедлам — вопросы, вопросы, вопросы. Вот бы вернуться! Расспросить, как следует: ему не послышалось? Так всё это было о нём? Неужели это значит, что сенсей?..       Укай замер как вкопанный под фонарём, шумно дыша, хватаясь за грудь, в которой рвалось сердце, готовое выскочить наружу.       — Сенсей, ты?.. — он резко обернулся, взглянув на дом, от которого успел отдалиться всего на несколько метров. — Не верю…       Нужно покурить. Успокоиться, прийти в себя, а уж потом… Укай нервно облизнулся, задрал голову к небу, всё так же иссиня-чёрному, усыпанному россыпью звёзд-веснушек, хитро подмигивающих ему с небосвода. Промелькнув серебристым хвостом, скользнула в темноте звезда, ещё одна, быстро сгорая и исчезая из вида.       Укай Кейшин нервно рассмеялся, закашливаясь. Он закрыл глаза, мысленно проговаривая своё самое заветное желание.

***

      — У-Укай-кун! Что ты здесь делаешь?       Такеда-сенсей от неожиданности даже выронил небольшое полотенце, взявшись торопливо поднимать вещицу и неловко впускать гостя на порог дома.       Было утро выходного дня: никаких тренировок в ближайшее время не намечалось, да и они вроде бы не договаривались о встрече, так почему Укай-кун прямо сейчас топтался на его пороге, смущённо отводил взгляд, в покрасневших пальцах теребя ручки бумажного пакета? Полотенце снова скользнуло из пальцев — он вспомнил!       — Как себя чувствуешь, сенсей? — коротко откашлявшись, учтиво спросил Укай, сперва протянув пакет с угощениями хозяину дома, но потом решив поставить его на пол — не хотел, чтобы утренний кофе и выпечка повторили судьбу полотенца. Тренер, не дожидаясь приглашения, стянул обувь, ступил вперёд, слегка наклонился, всматриваясь в разрумянившееся от вчерашних постыдных воспоминаний лицо сенсея. — Голова не болит? Всё-таки ты немало выпил вчера… Уже позавтракал?       Укай попытался улыбнуться. Вышло кривовато, нервно, было заметно, что его что-то тревожит. Укрепляли это наблюдение его постоянно то поджимающиеся, то кривящиеся пальцы, сплетающиеся между собой и снова размыкающиеся, словно бы тренер не знал куда деть руки. Сенсей вопросительно уставился на него, дежурно улыбнувшись. Судя по изменившемуся лицу Укая, сегодня улыбки не выходили и у него.       — Укай-кун… Ты прости, я вчера, похоже, крепко перебрал, и доставил тебе немало хлопот. Я прошу прощения!.. — Такеда быстро и глубоко поклонился, сразу же пожалев об этом: стало мутить и в виске неприятно заныло. Лицо гостя заметно помрачнело. — Спасибо тебе за заботу, это так мило с твоей стороны! Я обязательно отплачу тебе: может, сходим вместе куда-нибудь? Только не в бар, я теперь на какое-то время в такие места не ходок…       Он неловко рассмеялся, тормоша стоящие как попало волосы на затылке. Укай даже не улыбнулся.       — Сенсей, ты не помнишь, что вчера произошло, ведь так? — спросил он, горько вздохнув.       Сенсей больно прикусил губу, стыдливо отводя взгляд в сторону. По правде говоря, его воспоминания о вчерашнем вечере больше напоминали решето, но он прекрасно помнил, как выпивал с коллегами, как их занесло в местный караоке-бар и там они с учителем математики на пару выли что-то, веселя коллег до колик и икоты. Он помнил, как нализался чего-то, явно превысив свою привычную дозу; помнил растерянную улыбку Укай-куна, на шею которого бросился сразу же, вцепляясь в него мёртвой хваткой под хихиканье Оно-сенсей. Он помнил, как они шли по улице, болтали, смеялись — больше он, конечно, но и Укай был не против. Он помнил его шарф на своей шее, пахнущий сигаретами и магазинной выпечкой. Он помнил его взгляд, заботливые руки, помнил, как сам чуть было не совершил страшное, удержавшись в последнюю секунду. Но что было дома — нет. Лишь обрывки, тени, расплывчатые очертания чьего-то лица, тихий голос, лёгкие касания и слёзы. Его собственные, пророненные непонятно по какой причине. Такеда-сенсей рискнул взглянуть на тренера и едва заметно пожать плечами. Укай резко выдохнул, так будто кто-то выбил воздух у него из лёгких. От этого жеста стало не по себе.       — Как предсказуемо. Ты ничего не помнишь…       — П-Прости… Я, наверное, сотворил что-то ужасное, — едва слышно пролепетал Такеда, снова чувствуя то, вчерашнее, когда он едва не прокололся. Укай-куну это не нужно. — Прости, если я виноват и что-то сделал, то обязательно заглажу свою вину… Я совсем не помню, прос…       Укай подошёл ближе, вставая почти вплотную. Знакомый запах сигарет и морозного декабрьского воздуха коснулся ноздрей, защекотав. Сенсей поднял взгляд, тихо охнув.       — Ты ведь даже не понимаешь за что извиняешься, да? Так не нужно этого, — ладони Укая, слегка подрагивающие и влажные от волнения, нежно обхватили лицо, сразу же вспыхнувшее от касания. — А если, ты чего-то не помнишь, сенсей, то я расскажу. Хочешь?       Тренер наклонился ближе, колебался мгновение, и наконец прижался губами к макушке сенсея, оставляя короткий, но слишком явственный поцелуй.       — У-Укай-кун?.. — заикаясь, не своим голосом, засипел Такеда, широко распахивая глаза. По телу горячей волной прошла дрожь, нагоняя мурашек, побежавших по рукам и спине. Сердце застучало сильнее, взволнованно выскакивая из груди; голова заболела сильнее, словно какие-то потёртые воспоминания проявлялись, восстанавливались, залатывая дыры в памяти.       Привиделась ночь, звёздное небо, облачка пара над их с Укаем головами, блеск его внимательных глаз, прикованных, казалось, к нему одному.       — Вчера ты загадал желание, помнишь? На падающую звезду, — негромко проговорил тренер, не глядя находя ладонь сенсея — так же, как и его, дрожащую. — Ты рассказал мне, чего пожелал.       Такеда сдавленно сглотнул вставший в горле ком. Кажется, он стал припоминать, как ночью, уже в полудрёме, посмел выдать свой самый большой секрет, даже не задумавшись на секунду, что говорит об этом с Укай-куном. Тренер выждал минуту и, не найдя у сенсея сопротивления, продолжил, всё так же сжимая его пальцы:       — Не знаю, в тот момент в тебе, может, говорило выпитое и сейчас я испорчу всё окончательно, — он рассмеялся — болезненно, отчаянно, — но я хочу, чтобы ты знал. Последние несколько месяцев я смотрел на тебя не только как на учителя. И если ты не прогонишь меня прямо сейчас за это, сенсей — прости, не могу звать тебя как-то иначе, — то я не против позавтракать и немного поболтать. Знаешь, о желаниях. Наших желаниях — я не устоял и тоже загадал одно сразу после того, как удрал из твоего дома, когда понял, что твои слёзы были по мою душу. Хочешь знать, что я загадал? — Такеда, прижимая к губам ладонь, коротко кивнул, с трудом веря в то, что это не сон. Укай снова помолчал, словно собирался с духом. Он коротко улыбнулся, указательным пальцем поддел подбородок сенсея, прося его поднять голову. — Я бы хотел, чтобы мои чувства оказались взаимны. Чтобы мужчина по имени Такеда Иттетсу разделил их и приумножил. Чтобы ты понял, сенсей, одну простую вещь: ты мне нравишься. Наверное, давно стоило сказать это.       Такеда молчал долго, словно тщательно обдумывал прозвучавшие слова, хотя думать было не над чем — это всё словно бы сказка, запоздалый рождественский сюрприз. Ведь так не бывает, правда ведь? Не в их мире, не с ним — неуклюжим, неловким взрослым, мужчиной, влюбившимся в другого, будто мальчишка. Но… Сенсей поднял голову, взглянув на слегка расплывавшегося по контуру Укай-куна. Нет, он настоящий: распалился от признания, под глазами залегли тени — наверное, всю ночь обдумывал, — ждёт с нетерпением его ответа, как отмашки перед стартом, готовый без раздумий ринуться навстречу своему будущему. Их будущему.       — С-Сенсей, ты может, скажешь что-нибудь? — неуверенно потянул Укай, уже успевший известись от ожидания.       Такеда вдруг шумно выдохнул и тихо рассмеялся, быстро вытирая мокрое лицо. Он приподнялся на цыпочки, смущённо заглянул в распахнувшиеся от удивления и неожиданности глаза Укая, робко целуя его в щёку, почти сразу зарумянившуюся от прикосновения.       — Укай-кун, знаешь… Моё желание, похоже, только что исполнилось, — непривычно стесняясь, признался сенсей, осторожно беря за руку тренера, уводя его за собой от двери. Им действительно было о чём поговорить и что обсудить — жизнь теперь полетит кувырком. Но сперва… Такеда широко улыбнулся. — Ты мне нравишься, Укай-кун. Очень. Давно стоило это сказать тебе.