Царь Василий

Макар Морозов, по обыкновению проведший всю ночь на полу, под дверями царской опочивальни, на собственной шубе, проснулся от гулкого топота, эхом разносившегося под сводами дворца. Это шли бояре на утреннюю церемонию пробуждения государя и владыки, урожденного Великого князя Владимирского и Московского, а ныне — царя Всея Руси, Василия Ивановича Третьего. — Эка, прутся, аки бешеные лошади! — с досадой плюнул Макарка, резво вскочил на ноги и запоздало ринулся отворять внутренние ставни горницы, запуская сквозь мутные витражи скудный солнечный свет. Попутно он метнулся к столу с остатками царева ужина, наспех куснул от соленого огурца и жадно приложился к крынке с квасом. После вчерашних обильных возлияний с Василием в глотке невероятно пересохло. В заднице привычно саднило приятной тупой болью, и от этих ощущений Макар Морозов похотливо усмехнулся. Ведь уже целых пяток годков, как он был представлен к их владыке в качестве старшего постельничьего и, надо признаться, за это время его венценосный любовник не растерял к нему былой страсти и драл почти каждую ночь с прежним, неуемным пылом. Макар потер рукой разболевшееся причинное место и с опаской подступил к постели, на которой безмятежно почивал государь. — Свет-солнышко, Василий Иванович, — заискивающим голоском пролепетал он. — Просыпаться извольте! Петушок пропел давно, да и бояре пожаловали! — Иди отселя, смерд окаянный! — густым басом рявкнул на него молодой властитель и, прячась от дневного света, плотнее завернулся в меховое, пошитое из соболиных шкур одеяло. В это время в двустворчатые дубовые двери гулко и торжественно постучали, и в покои степенно ступила целая процессия, состоящая из четверых приближенных к государю, самых значимых ныне при дворе бояр, троих младших, находившихся под началом Макара Морозова, постельничьих, державших в руках царево дневное облачение, двоих стольников, принесших кувшины со свежим квасом, рассолом и медовухой — на выбор, двоих цирюльников и личного духовника. Смурной, плохо выспавшийся царь Василий Третий, явно находящийся в самом скверном расположении духа, сел на сбитой постели. — Доброго вам здравия и утречка, государь наш великий, царь-батюшка! — низко кланяясь, завел обычную песню боярин Морозов, родимый батя Макара. — Всеобщего вам благоденствия, утех, отрад, великих побед и прочих услад. Сама матушка-царица Софья уже дожидается вас завтракать. Соблаговолите песенников пригласить, или же скоморохов? Или, может, с утречка, для поднятия вашего духа, велите кого из злыдней выпороть и посадить на кол? Так я, тот же час, прямо под вашими окнами, готов… — Тебя самого сейчас велю на конюшне отстегать, пока твоя продажная шкура клочьями не полетит, борода ты шумливая! — мрачно пригрозил ему Василий. Заслышав это, пожилой боярин Морозов, смертельно побледнев, тут же рухнул перед молодым царем на колени и плаксиво взмолился: — Не велите казнить, царь-батюшка! Ведь служу вам всю жисть свою верой и правдою, живота своего ради вас не жалеючи! Предан вам, как истый пес, свет наш, Василий Иванович! Царь, тем временем, шумно зевая, потягиваясь мощным и мускулистым телом, почесывая кучерявую голову и поглаживая окладистую, аккуратно стриженную цирюльником, бородку, спустил на пол ступни и приказал Макару: — Исподнее подай, Макарка. Ух, и хорош же собой был их государь, в свои двадцать шесть лет отроду! Высок ростом, статен и силен, красив лицом — чернобровый да румяный. Правда, всем известно, что нравом люто крут, готовый день и ночь, без особого разбору, на потеху самому себе устраивать экзекуции и казни, но Макар Морозов, привыкший к неоспоримому положению единственного фаворита, не особенно этого боялся. Уж очень сладка для молодого царя оказалась его тесная дырка, и уж так ловко умел постельничий развеселить его своими беспечными шутками да прибаутками. Дрожащими руками молодой постельничий принялся выполнять свою священную, одному ему вверенную миссию, а именно — облачать царя в батистовые портки и рубаху. После этого он предоставил обслуживать Василия иной челяди, а сам принялся носиться по горнице в поисках его сафьяновых, расшитых золотом и украшенных драгоценными каменьями сапог, которые вчера царь, разоблачаясь перед сном, зашвырнул бог весть куда. Наконец, сборы и одевания царя к завтраку и ко встрече с матушкой Софьей были завершены. Макар огорченно вздыхал. К сожалению, он не имел возможности и днем пребывать рядом с царем. По долгу службы ему надлежало оставаться в государевых покоях, чинить порядок, менять постель, наблюдать за уборщиками. А на весь текущий день дружками Василия становились старший стольник, Алешка Алистархов, молодой и смазливый на лицо сын духовника, а так же старший псарь — Влас Волос, веселый, игривый и острый на язык, да еще и старший сокольничий — Егор Ершов, весьма удачливый, бесстрашный и ловкий охотник. Макар Морозов от души ненавидел всех троих. Да и еще, бог весть, кто окружал царя Василия в течение дня, всю толпу не перечесть! Однако, не было ночи, чтобы царь не проводил именно в его обществе, и это грело сердце молодого постельничьего. Ведь, как известно, иметь близость к самому царю — это великая власть. До того, как Макарка был замечен самим царем и имел честь предоставить тому в безраздельное владение свой упругий зад, отец его служил всего лишь рядовым писарем, а теперь стал в думе первым боярином, после чего и всех дочек своих удачно пристроил замуж — за сынов других бояр, а самую младшенькую, красавицу Марфочку, даже за поморского князя отдал! Макар с ненавистью зыркнул в сторону своего основного соперника — старшего стольника, Алешку Алистархова, сынка личного царского духовника. Вот, кого он отравил бы, подвернись удачный случай, даже не задумываясь! И будет же, черт этот, со своей слащавой улыбочкой весь день, кланяясь в пояс, подносить Василию чарки с медовухой, вокруг крутиться, плечом прижиматься и сладости в ушко шептать! Получив со стороны Алешки не менее враждебный взгляд в ответ, он мстительно ему кивнул, как бы предупреждая, что дни ненавистного соперника сочтены. Тот лишь ядовито и обаятельно усмехнулся и почтительно подал Василию кубок брусничного морса со словами: — Сделайте милость, отведайте, государь, ясное солнышко, свет наш праведный, Василий Иванович. На радость всем нам, ничтожным рабам вашим! Царь Василий двумя глотками осушил кубок и довольно крякнул. Алексей тут же с трепетной заботой промокнул капельки янтарного напитка, стекающие по шелковистой бородке царя белоснежным рушником, как бы невзначай скользнув его уголком по царственным и вожделенным устам, и, весьма гордо приосанившись, вновь победоносно переглянулся с Макаром. «Убью, собаку! — бледнея от праведного гнева, подумалось Макару. — Клянусь, как есть, убью! Изведу, вурдалака проклятого, в самую могилу!» Он даже пошатнулся от избытка бушующих в нем чувств и, когда вся процессия во главе с молодым царем покинула опочивальню, в бессильной ярости присел на край лавки. Впрочем, бесстыдные ухаживания Алешки Алистархова в отношении весьма падкого до мужской красоты царя Василия составляли для Макара Морозова всего лишь малую часть его проблем. Из самых достоверных источников он знал, что еще вчера ночью ко двору на осмотр самым опытным повитухам свезли пятьдесят отобранных девиц, годных по своему статусу и красоте, чтобы быть избранными государем в законные супруги. И окончательный выбор, под строгим присмотром государыни-матушки Софьи, царь Василий должен был осуществить именно сегодня, аккурат после завтрака. Из полутора тысяч заранее отобранных со всех земель красавиц, на суд государя представить готовились самых ладных и здоровых, исключительно из родовитых и плодовитых семейств, и любая из них имела шанс стать царицей! Мысль о том, что дражайший Васька его, такой родимый и любимый, неминуемо скоро поженится, сводила Макара с ума! А вдруг царь, после свадьбы законной, отречется от него? А вдруг внезапно вожделеет бабу? И конец тогда всему его благополучию! Но, если Макар Морозов и полагал, что над головой его уже сгущались черные тучи, то не знал, что истинная угроза поджидала его совсем с иной стороны.