Царь Василий

— Поддай-ка парку! — воскликнул Василий, лениво переворачиваясь на лавке со спины на живот. — Сейчас, государюшка мой, — суетливо заворковал Алешка Алистархов и принялся нежно, но между тем достаточно хлестко охаживать его веником. — Ух!!! После такой баньки все хвори и печали твои разом пройдут, солнце мое ясное! — А нету у меня ни печалей, ни забот, когда рядом — ты, — простонал царь, с видимым наслаждением потягиваясь, и ожесточенно добавил. — А хворь у меня ныне одна — женитьба эта, моему сердцу постылая! — Чарочку отпей, государь, сделай милость! Это на колени перед царем опустился Егор Ершов, подавая Василию чарку со сбитнем, круто заваренным на меду и ароматных травах. — Мне сперва подноси! — решительно протянул руку Алешка. На правах особо доверенного лица он, как старший стольник, всегда первым пробовал все яства и напитки, подаваемые государю. Сделав глоток из кубка, он передал его Василию. — Ну, расскажи, Вася, как смотрины прошли? — заискивающе заглядывая государю в глаза, прошептал стольник. — Дюже ведь, как любопытно! Аж свербит! — Через потайное оконце глядел, как девки обедали, — равнодушно поведя плечом, отозвался царь. — Все они, как одна, нарядные, в расшитых сарафанах и высоких венцах. — И по нраву они тебе пришлись? — томно протянул Алешка, не переставая бережно умащивать горячими ладонями обнаженное тело мужчины. — Вот знаешь же все про меня, аспид! — вспылил Василий. — Так зачем спрашиваешь? Никто ведь мне не люб, как ты! Стольник озорно рассмеялся, запрокинув голову и демонстрируя своему государю белоснежные и ровные, словно жемчуг, зубы, а потом легонько подтолкнул Василия локтем, обращая внимание на то, что творилось в другой части помещения. А там в это время два здоровенных и волосатых бородача, Егор Ершов и Влас Волос, самым непотребным образом приставали к безусому юнцу, молоденькому истопнику, подтаскивающему к печке дровишки. Бедный парень, не смея им перечить, жалко зажимался и тоненько скулил, пока дружки царя, похотливо посмеиваясь, бесцеремонно стаскивали с него портки и рубаху. — Эка, что затеяли, бесстыдники! — рассмеялся Василий и приподнялся, взирая на это действо с нескрываемым интересом. — Никак насильничать его удумали? — Так еще сейчас и выпорем, за непокорство! — негодующе вскричал Влас. — Егорка, тащи сюда самый куцый веник! Он проворно перекинул рыдающего и в панике бьющегося парнишку поперек лавки, кверху розовым задком, и принялся еще жарче подрумянивать бедра жертвы ударами ободранного веника, не забывая регулярно обмакивать его в чан с кипятком. Бедный мальчишка пронзительно вскрикивал, сучил ногами по голому полу и крутил бедрами, но Егор крепко придерживал его за тонкую шею, вжимая юношу лицом прямо к себе в обнаженный пах. — Вот же, затейники неугомонные! — продолжал добродушно веселиться Василий. — Так ты избрал себе царицу? — не отставал от него Алексей. — Приглянулась тебе какая из них? — Да пока не выбрал, — озабоченно нахмурился царь. — Завтра еще одни смотрины предстоят. Матушка сказала, что велит выстроить их всех передо мною в ряд на обзор совсем нагими. — Что??? — пораженно ахнул Алешка и, словно ужаленный пчелой, буквально подскочил на лавке. — Так уж и нагими? Сразу все двадцать? — Ну, да! Это же смотрины. Но я решил не противиться воле матушки-царицы. На которую из них она укажет, ту и выберу. — Ох! Стольник со стоном откинулся назад, прислоняясь спиной к горячей стене, но царь не дал ему опомниться. — Грушу мне подай, — приказал он. — Она такая же золотистая и сочная, как срака твоя! Алешка польщено рассмеялся, поднося ему вазу с фруктами. — Так и сделал бы меня давно своим, коли нравлюсь, — заметил стольник. — И я бы счастлив стать давалкой твоей. — Так и сделаю, не сомневайся! — озорно подмигнул царь. — Но пока мне приятнее любить тебя, чем грешить с тобой. А это — и так все мое! Будет воля моя — оторву под корень, а захочу — ласкать буду! И с этими словами он бесцеремонно ухватил Алексея за причиндалы и с силой сжал муди молодого стольника в кулаке. Тот вскрикнул, но, между тем, сопротивления не выказал и покорно раздвинул коленки, предоставляя государю возможность творить с собой все, что тому вздумалось. — Как же сделаешь, если свадьба у тебя со дня на день? Да и еще Макар, постельничий твой, ведет себя так, будто бы он уже сам — коронованная царица! — едва сдерживая слезы от боли, ловко перевел тему стольник и страстно добавил. — А я бы ублажал тебя, как ни одному смертному не снилось! Нежил и лелеял, касатик ты мой! — Макарку не тронь, — сурово оборвал его речи Василий. — Он за жену мне служит уже много лет. И постель мою греет, и делит со мной все ночи. — Я знаю, — вяло отозвался Алексей, — что у тебя давно с ним. Наверно, я еще под стол ходил, когда он в твоей койке оказался. Ведь вы одних с ним, кажется, годков? Внимание беседующих мужчин вновь переключилось с ту сторону, где псарь и сокольничий царя продолжали потешаться с молодым истопником. Отбросив веник, мужики завалили парня на пол, задрали ему ноги к голове и теперь на парочку, по очереди, насиловали в попу. Не смея более противиться, паренек сдавленно стонал, до крови покусывая свой собственный кулак, изнемогая от боли под неистовым напором сразу двоих могучих мужиков. — Эй! — сердито прикрикнул царь. — Вы там мальчонку этого совсем не загубите! — Ничего! — отдуваясь и еще сильнее вдавливаясь в тощие чресла юноши, прохрипел Егор. — Потерпит, окаянный смерд. Сребреник потом дадим. Глубже в глотку суй ему, Влас! А я с околицы, как следует, поддам. Василий, до крайности растревоженный этим зрелищем и распаленный жалобными стонами терзаемого отрока, уже давно возбудился так, что едва терпеть мог! — Цирюльник мне сказал, что намедни вскрывал Макарке десну. Гнойник у него во рту образовался, государь мой, — мурлыкнул царю на ушко Алексей, поглаживая тонкими пальцами его кучерявую бородку. — Совсем, видать, стал хворый… — А тебе самому годков сколько? — резко повернулся к нему Василий, ухватив стольника за волосы. — Девятнадцать от роду, — пробормотал тот. — Не гневись, Вася. Прости, если ненароком, от дури, сбрехал не то… — Да я вот думаю… А не женить ли тебя со мной на пару? Раз невестушки сюда съехались, так может, еще одну пристроим? — Женат я уже, владыка, — засуетился перед ним Алешка. — Еще в шостнадцать весен повенчали меня. И ребятенок готовый уже бегает у нас в имении, мальчонка. Петей назвали. — Тьфу! — в сердцах плюнул Василий. — Все женаты, кроме меня! И как у вас… Ночка первая прошла? — Да, как? — притворно засмущался стольник, однако без меры польщенный, что сам царь советовался с ним в таких интимных вопросах. — Вначале все кулачком, да кулачком, молясь на твой светлейший облик… А потом, когда совсем подперло, взял и вдул в ту самую дыру, откуда дети вылезают! — Так ты и не знал меня еще тогда! — недоверчиво хохотнул Василий, лаская рукой шелковистую кожу на бедрах молодого мужчины. — Не знал, — согласился с ним Алексей, — но ведь мечтать же нам никто не запрещает. Ведь так? И небесно-голубые глаза стольника повстречались с потемневшим от страсти взглядом молодого государя. И царь Василий, едва подавляя в себе вожделенную дрожь, впился жестким поцелуем в его нежный рот, поглощая и засасывая, от похоти постанывая. — Добре. Приглашу тебя тогда на днях разделить со мой постелю, — сорвавшимся голосом пообещал ему Василий. — Как только оженюсь. И лишь бы скорее миновать мне эту пытку! Дружки царевы, тем временем, заметно притомившись, наконец отлипли от молодого тела испоганенного ими отрока и отшвырнули его к порогу. Тот, как есть, голеньким, надрывно завывая, на четвереньках заспешил к дверям. Вслед ему по полу звякнула обещанная серебряная монетка. — Да, все спросить хотел, как ты бороду и усы истребляешь? — оторвавшись от сладких уст своего возлюбленного, поинтересовался Василий. — Лицо ведь твое нежное, аки у мальчика! — По новой польской моде мешаю с воском мед, намазываю на щеки, а сверху кладу ткань тонкую, батистовую. Потом, когда присохнет, отдираю. Больно, конечно, но… Борода, свет мой, царюшка, мне все равно давно не по нраву. Желаю чистым ликом в лицо твое благословенное смотреть, возлюбленный государь! — Модный ты мой! — от души расхохотался Василий, одобрительно потрепав стольника по шелковистой светлой шевелюре. — Так, давай, медовуху сюда тащи. Напиться до чертей хочу, чтобы всех невест этих треклятых вовеки не вспоминать! И никто не заметил, как в узком оконце царской баньки случайно промелькнуло перекошенное от ревности и страданий, зареванное личико царского постельничьего, Макара Морозова.