Царь Василий

Как и полагалось всем приличным царям, одним из основных развлечений Василия Третьего, наравне с баней и ломящимися от щедрого раздолья столами, были выезды на охоту. Пару раз в сезон он обязательно собирал своих дружков и в сопровождении опытных и проворных ловчих, загонщиков дичи, сокольничьих, псарей, стражников, оруженосцев, стряпчих, стольников и прочей челяди, а всего их набиралось несколько сотен человек, ибо каждый личный служка царя при себе имел еще и нескольких собственных холопов и помощников, с невероятной пышностью выезжал в подмосковные леса. Обоз выходил во истину внушительный — множество повозок, десятки конных всадников, своры специально обученных, злобных собак. По дороге к месту охоты останавливались на привалы то в имении одного дворянина, то в другом. Царившие тогда при дворе безумные расточительство и разврат повергали простой люд в изумление. Однако каждый, даже самый последний смерд старался попасться Василию на глаза, чем-то ему услужить, чтобы вызвать его одобрение или награду, а то и выпихнуть наперед своего ладного сынка. А что? Чем черт не шутит! Вдруг глянется молоденький отрок самому государю, проведет с ним ночку, да и получит за то серебряных монет, хорошего коня, а может быть, и должность при дворе! Но чаще свита царя по ходу своего продвижения приносила гораздо более убытков, чем пользы, оставляя после себя пепелища случайно сожженных по пьяни изб и скопища зареванных, испорченных холопок. Наконец, когда процессия достигала своей цели, на берегу широкой катившей свои спокойные воды реки, расставлялись навесы от дождя, поднимали купола шатров и начиналась основная часть потехи, а именно — бесконечная и изнурительная гонка за дичью. Самой большой удачей в этом кровавом действе считалось поймать или убить медведя. Василий, восседая верхом на коне, вооруженный кистенью, шестопером и луком со стрелами, скакал впереди всех, зорко высматривая добычу, а ловчие с загонщиками гнали откормленных оленей и жирных кабанов прямо в его сторону, что у них выходило с переменным успехом. Шум, гам, крики, треск ломающихся сучьев, предсмертный визг истекающей кровью дичи… Редко, когда подобное увеселение обходилось без человеческих жертв. Непременно кто-либо из приближенных царя разбивался насмерть, упав с лошади, либо гиб от клыков свирепого вепря, или же просто, в пылу погони, случайно натыкался грудью на острый, торчащий из ствола дерева сук. Впрочем, вечером, поджаривая на вертелах над громадными кострищами добытую снедь, они быстренько и без особой печали поминали покойников, а с утра вновь пронзительно трубил рожок, призывая героев на новые подвиги. Царь Василий любил охоту и посвящал ей всегда не менее седьмицы. Сия забава позволяла ему отвлечься от безрадостной серой рутины и хоть на время удалиться из Кремля, где глаза ему постоянно мозолили опостылевшая жена и вечно недовольная их бесплодным браком матушка. Однажды он самолично заметил, что собаки имели некоторую смекалку, и придумал способ, которым натаскивал своих борзых, приучая их способствовать охоте — помогать загонять добычу и даже приносить ее. Это новшество, им введенное, получило вскоре широкое распространение и с восторгом было принято всеми его приближенными. В последнее время душа царя немного успокоилась. Про Алешку Алистархова он и вовсе скоро позабыл, отпустив навеки из сердца своего, а вот Макар так порой и являлся к нему в кошмарных снах, и Василий, слушая мольбы его, просыпался в слезах. Но при этом он отлично понимал, что с гнильцой оказался его бывший любовник, раз за спиной его устроил заговор и замыслил убийство. А что, если бы задумал порешить самого государя — подсыпать отравы или хворь на него наслать? В общем, постепенно Василий пришел к мысли, что его решение казнить Макарку все же было самым правильным. Таким людям нет доверия, и продолжать держать его при себе и далее представляло собой крайнюю опасность. Погруженный в эти тяжкие размышления, государь не заметил, как случайно свернул с охотничьей тропы и выехал к самой реке. Решив напоить коня, Василий спешился и в раздумиях засмотрелся на рябоватую от легкого ветерка речную гладь… И тут вдруг прямо перед ним вода забурлила, заволновалась, из нее поднялась человеческая фигура и медленно начала выходить на берег! Это оказался рослый, молодой парень. А то, что он в руках держал обычный глиняный кувшин, сразило царя наповал! От неожиданности Василий вскрикнул, отшатнулся в сторону и принялся истово креститься невольно дрогнувшей рукой. — Свят, свят тебя, нечисть! — приговаривал он, едва не поседев от страха. — Кто ты, тварь речная? Демон ты, али водяной? В свою очередь юноша, завидев Василия, от неожиданности громко вскрикнул и сел на пятую точку назад в воду, выронив кувшин. — Господи, лопни мои глаза! Никак сам свет-царь-батюшка? Да откуда же ты тут, святые угодники, взялся? — Как ты с царем разговариваешь, смерд? — слегка очухавшись, сердито рявкнул на него Василий, уже поняв, что перед ним вовсе не водяной и не кикимора, а, вроде, обычный смертный. — И откуда ты прознал, лешак проклятый, что я — царь? Парень некоторое время еще барахтался в воде, как оказалось, в поисках оброненной посудины, а потом поднялся и промолвил: — Дык! Шапка у тебя на челе с каменьями и крестом! Как же не признать? Они оба ошарашенно уставились друг на друга, при этом паренек застенчиво прикрыл пах кувшином, а вторую руку приложил к груди и низко царю поклонился. Василий обратил внимание на то, что паренек ростом высок, собой хорош, загорелый и златокудрый, а лицо его, несмотря на временное замешательство, сохраняло задорное и веселое выражение. — Смотри, в голую задницу-то тебе сейчас надует! — зловеще предостерег он. — По что нагишом тут шастаешь, ныряешь и праведных людей пугаешь, черт речной? Отвечай! — Задница моя, государь-кормилец-батюшка, к суровому обращению вполне привыкшая и от легкого ветерка не разболится! — не моргнув глазом, бойко ответил юноша. — А я с утра ныряю тут… Дык вот — посуду свою собираю со дна! Лодка с товаром у меня вчерась перевернулась! Убытку-у-у… Тьма тьмущая! Горе, горе, мне! — Ах, вот значит, что! — невольно расхохотался Василий. — Да ты хоть оденься, стоишь передо мной и срамом своим трясешь. — Как говорит наш дьяк, все то, что произрастает на теле человеческом, волосы ли, или же иные отростки, все это с соизволения воли господней, и срамом считаться не может. Позор в том, государюшка, когда тварь людская придает себе бесовское поддельное обличье, прикидываясь тем, чем не является, вводя этим в сомнение других и самого себя! Или же, наоборот, когда сам бес облачается в праведника, в этом и есть наивысший срам! — Что? — ошарашенно заморгал Василий, и половины не понявший из того, что дерзкий смерд ему сейчас наговорил. — А одеваться мне сейчас нету смысла, государюшка, — с независимой гордостью добавил паренек. — За горшками надобно нырять. Весь товар утопил! У-у-у, горе мне горе! — А вот щас велю тебя на кол посадить, тогда и будет тебе настоящее горе! — зычно прикрикнул на него Василий. — Быстро надевай порты и отвечай, как зовут тебя и чей ты смерд! Получив сей конкретный приказ, паренек поспешно схватился за штаны и, мгновенно их натянув, замер перед царем по стойке смирно. — Не смерд я, государь, — бойко отвечал он. — Купеческого роду. Зовусь — Григорий Гончаров. Живем, черный хлебушек жуем, промышляем, чем позволяет господь. С грошами у нас сейчас не очень, вот мы и наловчились посуду мастерить. Плыл я вчерась из нашего имения Большие Шишки в соседнее — Малые Висюки, товар на продажу вез, чтобы в тамошнюю лавку сдать. И тут оказия случилась, лодка течь дала! И все ко дну пошло, ровно все — плошки, горшки, кувшины! Так что, извини, государюшка, у тебя свои дела, царские, великие, а мне теперь до ночи по дну с раками ползать и добро свое собирать! — Да я уже оглох от тебя, — добродушно похохатывал Василий, держась за живот и невольно продолжая любоваться гибкой и стройной фигурой Гришки. — А лет сколько тебе? Женат ли? — Двадцать пятый год мне пошел, кормилец, — улыбаясь, ответил парень, и лицо его на миг приняло скорбное выражение. — Был женат, но овдовел совсем недавно. Голубку мою ненаглядную молнией убило! Тогда гроза внезапно налетела. Полезла она, дурища, на забор, чтобы снять с него свежий товар. И тут — бабах! Как шандарахнуло! Одна головешка от нее осталась, даже толком и схоронить было нечего… И он часто заморгал, будто бы едва сдерживая слезы, и уныло скривив губы. «Вот же повезло, окаянному!» — с досадой, не без доли зависти, подумалось Василию. Удивительно, но, услышав про страшную кончину Гришкиной жены, никакой печали он не испытал, а наоборот, хоть то и грех, но ему даже почему-то смешно стало. А паренек так и стоял, во всей своей прекрасной первозданной наготе, лукаво поглядывая в сторону царя сквозь золотистые ресницы и склонив пред ним кучерявую голову. И впервые за долгие годы Василий ощутил, как сладко затрепетало его сердце, а по животу и бедрам растеклось бодрящее и подвигающее на великий грех желание. Эх, давненько никто не смотрел ему в глаза так смело и с такой призывной дерзостью, при этом гордо и бесстыже демонстрируя свою красоту и стать! — Я, — медленно, раздумывая, произнес царь, — сейчас позову служек. Прикажу им, чтобы они все добро твое из реки достали. А ты… Идем со мной. И кувшин свой прихвати. Медовуху из него пить будем. И Василий приблизился к нему, трепеща от вожделения, взял Гришку за руку и увлек в сторону поляны, на которой расположился их лагерь. На душе у царя стало вдруг так легко и свободно, словно тяжкий груз с нее свалился или сильная боль внезапно отступила! — А что же ты отправился торговать без холопа? — поинтересовался он у Гришки, чтобы продолжить их увлекательный разговор. — Да, как же можно без холопа, государь мой великий! — суетливой скороговоркой, заискивающе заглядывая своими бесстыжими глазами царю в очи, вновь залопотал Гришка. — Был со мной холоп, старик наш, Емельяныч. Так нет бы помогать мне товар спасать, он, супротив, взял, мерзавец, да утоп! До девяноста лет дожил и плавать не научился, собака такая! Ты уж, владыка благословенный, коль решил позвать ко мне в помощь люд, распорядись, чтобы и лодку с веслами на берег вытащили. На ней, если залатать хорошо пробоину, еще вполне поплавать можно. А если же вдруг утопшего старика на дне заметят, так пусть не пужаются, это — наш Емельяныч, чтоб его жабы сожрали за все мои убытки! И царь Василий Третий, выслушивая все это, лукаво улыбнулся в слегка тронутые сединой усы и благосклонно ему кивнул. КОНЕЦ