Сахар в масле

      — Жень, ну ты долго там еще? Мы уже заждались, — слегка недовольный Димкин голос, звучащий из динамика моего мобильного, призвал меня поспешить и ускориться.       — Щас, Ванину сумку проверю и выхожу, — ответила я, торопливо причесываясь.       — Давай, Сахарок, шевели булочками, а то мы притомились, — усмехнулся Димас и отключился.       Две вещи в мире были неизменными — двадцать четыре часа в сутках и наша с мужем манера общения. Да, теперь уже с мужем. И хотя Евгенией Кочетковой я не стала, оставив свою девичью фамилию, больше из-за нежелания переделывать не только личные документы, но и гору учредительных, Димас особо не переживал. Он был на редкость лишенным любви к условностям человеком. Впрочем, как и я.       Я еще раз внимательно проверила яркую сумку, в которую бережно уложила все детские причиндалы — соски, бутылки, влажные салфетки, игрушки-погремушки, какие-то печенюхи в форме мишек и еще кучу жутко нужных вещей, которые могут даже и не пригодиться в этот вечер, но взять их просто необходимо, — застегнула молнию и принялась обуваться.       Ярко-красные босоножки на высоком каблуке сегодня заслужили честь быть выгулянными. Ровно как и слегка кукольное белое платье с принтом в виде вишен на ткани и широким алым поясом. И если в другие дни я продолжала рядиться в более удобные одежки, то наша традиционная воскресная прогулка с семьей заслуживала того, чтобы я выглядела прилично. Димасу тоже нравилось, когда я наряжаюсь. Хотя он и не настаивал на том, чтобы я всегда была при параде, но я видела, как загораются его глаза, когда я из золушки превращалась в принцесску. Любить глазами — это так по-мужски. И Димка не был исключением.       Первое время, когда мы начали жить и я постепенно стала распухать от беременности, я серьезно опасалась, что Димас вернется к своим прошлым привычкам и начнет искать на стороне очередную, приятную глазу куклу. Я старалась гнать от себя дурные мысли, тем более, после разговора о наших прошлых отношениях с другими людьми, мы старательно обходили эту тему стороной. Да и не имело смысла к ней возвращаться – все сказанное единожды обсуждению не подлежало. Если Димас говорил, то второй раз не повторялся, но это его «время покажет» серьезно меня тревожило. Время покажет что? Как я себя буду вести? Или когда ему надоест играться в примерного семьянина? Я поедала себя поедом, когда он уезжал в командировки или встречался вечерами с партнерами, даже несмотря на то, что он подробно мне потом обо всем рассказывал. Мне казалось, что где-то появится какая-нибудь очередная Марина и влезет в наши новые, но пока не до конца устоявшиеся отношения, как-то слишком легко и просто начавшиеся. Но понимала я и то, что не имею морального права его ревновать. Он и так почти всю жизнь был со мной и моим и если я начну изводить его и истерить, чем я окажусь лучше его бывших жен и любовниц. Да ничем. Он любил меня только потому, что я всегда оставалась той Женей, с которой он начал дружить, а потом и встречаться двадцать лет тому назад. А еще я серьезно переживала, что несмотря на все его заверения в том, что мой ребенок – и его ребенок тоже, он в итоге не сможет его принять. Все таки зря опасалась. Когда родился Ваня и Димас счастливый и пьяный прискакал к роддому с шариками, цветами, цыганами, медведями и криками «Гуляют все!» у меня и вовсе отлегло. Когда мы вернулись домой, тут меня ждал еще больший сюрприз – Димка оказался настолько папашей, что я серьезно призадумалась о том, что наверное сделала в жизни что-то настолько хорошее, за что судьба меня теперь неимоверно балует. Он возился с Ванькой все свободное время, успокаивая его едва ли не лучше, чем я, вскакивал по ночам, купал его, если приходил с работы не слишком поздно, гулял, когда позволяло время, и вообще был настолько образцовым отцом, что я только диву давалась. Это был не мой сын, а его.       Честно говоря, когда родился Ванька, я боялась на него посмотреть — ожидая увидеть знакомые черты. Черты человека, которого я постаралась вычеркнуть из жизни и чей ребенок одним своим видом мог постоянно напоминать мне о нем. Но вроде миновало. Иван был до отвратительного похож на деда — моего собственного отца. Даже упрямый подбородок и разрез глаз напомнили мне о не очень любимом, давно почившем родителе. Хотя чего пенять на это — я и сама была похожа на него.       Пригладив руками платье, я подхватила сумку на плечо и поспешила на улицу.       Пока лифт медленно тащил меня на первый этаж, я глянула сообщения в ватсапе. Сережа спрашивал, когда я планирую заехать в офис. Несмотря на то, что я официально находилась в декрете, иной раз все же выбиралась на работу — иногда от скуки, иногда, если надо было помочь по некоторым рабочим вопросам. Исполнительным директором, на мое место, Димас по праву назначил Сережу, а в помощники ему достался один наиболее сообразительный и долго работающий администратор нашего бара. Вроде ребята справлялись, но иногда все же нуждались в моих советах. Я не отказывала, несмотря на то, что мы с Димасом решили, что я буду заниматься Ванькой. Нет, Димка не настаивал на том, чтобы я заперлась в четырех стенах и посвящала все свое время ребенку и дому, но я сама этого хотела. Хватит, наработалась на своем веку, так что декрет меня не тяготил абсолютно. Даже няню или помощницу не хотела нанимать, хотя Димка не раз предлагал. Частенько мы с Иваном выбирались в офис, и это делало его по-настоящему счастливым. Он очень любил общество. А уж красивых, молодых и не очень женщин, вкусно пахнущих духами и с умилением с ним возившихся, так и вообще предпочитал всем остальным. Я же, пока секретарша Катя, девочки из бухгалтерии или отдела кадров развлекали Ивана, могла иной раз лишний часок поработать и засесть с Сережей за дела. Всех такое положение устраивало.       Я вышла из лифта, быстро простучала каблуками по ступенькам и выбежала на улицу. Знойный июльский воздух плотненько облепил меня, и после кондиционированной прохлады квартиры мне показалось, что я попала в Африку.       Гелик стоял прямо перед подъездом с открытыми настежь окнами, а Димас с Ваней пытались пристать к дворовой кошке. Она наворачивала вокруг них круги, игриво крутя задранным вверх хвостом, и не давала им приблизиться к себе настолько, чтобы погладить. Ваньке уже исполнилось восемь месяцев, и он находился как раз в том возрасте, когда любопытство и жажда познавать мир пуще голода или сна. А еще он хотел ходить. А чтобы ходить, ему нужна была помощь — моя или Димки. Чтобы мы держали его за руки, пока он исследует окрестности. Чем сейчас и был занят Димас, согнувшись в три погибели и покорно следуя за Иваном, который не оставлял надежд поймать хитрую животину.       Я незаметно подошла сзади и, засунув руки в карманы Димкиных джинсовых бриджей, слегка помяла его задницу.       — Я видел тебя, — проворчал Димас, — все думал, сделаешь это или нет.       — Не могла упустить такой момент и не полапать беззащитного тебя за пятую точку, — хихикнула я.       Димас наконец-то разогнулся, вручил мне сопротивляющегося Ивана, взял у меня сумку, открыл нам дверь в машину, дождался, пока я устрою мелкого в кресле, и только тогда наконец тронулся. Мы собирались поехать на набережную. Воскресным июльским вечером лучшего места для прогулки с семьей не придумать — прохлада от воды, тени ив, ровные дорожки, чтобы спокойно катить коляску, приятная музыка из расположенных повсюду динамиков и ларьки с моей любимой сахарной ватой.       Ванька обожал ездить в машине, сразу затихал и внимательно разглядывал все, что встречалось за окном. Я поправила на нем кепку, такую же, как у Димки, только маленького размера и почувствовала на себе пристальный взгляд. Димас поглядывал на меня в зеркало заднего вида и лукаво улыбался, словно знал про меня что-то такое сокровенное, а я и не в курсе об этом.       — Чего лыбишься, бородатый? — притворно нахмурившись, спросила я у зеркала.       — Красивое платье.       — Спасибо, я старалась. — Неожиданная похвала притупила во мне всякую бдительность, и я расплылась в довольной улыбке.       — Красиво будет валяться на полу, когда вернемся домой, — невинно добавил Димка.       — Дима! — фыркнула я и, на удивление, слегка покраснела.       Димас мне не давал скучать в спальне и мы как-то очень безболезненно упорхнули от всех семейных кризисов, связанных с появлением ребенка. Но до рождения Вани все было отнюдь не так безоблачно, как мне хотелось. Волей-неволей я все же сравнивала мои не такие далекие постельные отношения и пару раз даже представляла на месте мужа Витю. Мне было так стыдно от осознания этого факта, но я ничего не могла с собой поделать на тот момент. Мне даже начало казаться, что Димас понимает это, отчего я все сильнее и сильнее впадала в уныние. А может это просто были гормоны, подстегивающие мою неспособность в одночасье справиться с прошлыми, болезненными и такими сладкими отношениями. Все же секс с Димкой был иным. Не хуже, не лучше, а совсем другим и мне приходилось к этому заново привыкать. Мой муж не стремился доминировать в спальне когда надо и когда не надо, он прекрасно чувствовал момент, когда и как себя надо вести и спустя время это наконец подхватила и я. А может и не подхватила, а просто вспомнила.       К счастью, единственным над чем не пришлось работать, так это над притиркой характеров в быту. Мы знали друг друга как облупленные, и нас роднило сходное отношение ко многим житейским неурядицам и обывательским вопросам. Двадцать лет – это все же не хухры мухры, за это время к человеку привыкаешь настолько, что на многие его недостатки глаза закрываются, зато его желания очевидны и ясны, как божий день. Что наверное произошло и с нами. Я бы назвала все это одним словом – гармония. В конце концов, наконец-то внутри больше не жил скребущий червячок, что вечно грыз меня с Витей – «вот щас хорошо, но всегда хорошо не будет, точно скоро жди подвоха». А когда родился Иван и все бури в моей душе поутихли, я почувствовала себя отвратительно спокойной и счастливой. И Димка, казалось, тоже. И даже сакральное слово «люблю» само собой вылетало из моих губ и при этом я не чувствовала, что выдавливаю его из себя. Я могла его сказать, когда провожала Димаса на работу, когда он приносил мне чашку горячего чая в зал или забирал из рук спящего Ваньку, чтобы переложить его в кроватку. Так же и он – присылал мне с работы сообщения на ватсап, шептал мне это слово на ухо, после занятий любовью или когда я гладила его рубашки. Можно ли придумать лучше? Думаю нет. И наверное и не стоит.       Наконец мы подъехали к объятой зеленью и розовыми кустами набережной, Димас припарковал машину в тени дерева, выгрузил из багажника коляску, поместил туда Ваньку, который весь уже извелся и требовал срочной смены обстановки, и мы покатили его ближе к воде. Закатное солнце, уже более мягкое и ласковое, чем днем, протягивало свои лучи к водной глади, отражаясь в ней и искря. От реки берег отделяла кованая ограда, высотой взрослому человеку по пояс. Широкие каменные перила сверху позволяли удобно облокотиться на них и любоваться тихо плещущимися волнами или кормить уток и лебедей, которые подплывали близко-близко и давали себя фотографировать, пока сами жадно ловили куски булок.       Мы неспешно прогуливались и болтали обо всякой ерунде. Навстречу нам попадались такие же гуляющие с детьми или без детей парочки, небольшие группки шумных, но пока еще не сильно пьяных подростков, с пивом в руках. Лавочки под раскидистыми ивами облепили болтливые компании молодых людей.       Наконец Ивану надоело все это благолепие, и он решил, что пора нам с Димасом напрячься и начать развлекать его.       — Мы пойдем кормить уток, — решительно заявил Димка и выразительно взглянул на специальную площадку, полого уходящую в воду, где уже стояли несколько родителей с детьми и с восторгом наблюдали за парой лебедей и десятком серых крякушек, которые клянчили еду. — Ты булки взяла?       — Кто если не я, — из Ванькиного баула появился на свет пакет с хлебом. Кормить уток — это святое. Иван обожал это действо и каждый раз с восторгом визжал, когда пернатые охламоны кидались на лакомство. — Пойду куплю себе вату.       — Сахарок пошел за сахарной ватой, — скаламбурил Димас, взял Ваньку на руки и, толкая одной рукой его транспорт, а второй удерживая неугомонного сына, норовившего содрать с него кепку и выкинуть ее куда подальше, направился к воде.       Да, Сахарок любил сахарную вату. Эта вредная гадость вызывала во мне бурю восторгов и детских воспоминаний. Когда мы с Димкой начали встречаться, еще в школе, то частенько ходили в парк и там он всегда покупал ее мне. Тогда это было самое дешевое и доступное нам лакомство. Его семья жила пусть и немногим, но получше, чем моя, поэтому он, как щедрый господин, всегда угощал меня ею. Прошло много лет, но вкус пережженного сахара, накрученного на длинную деревянную палочку, до сих пор вызывал во мне воспоминания о том, как мы вместе отщипывали липкие куски от белого кома и кормили ими друг друга. Целовались сладкими губами, а потом бегали по всему парку и искали, где бы помыть руки.       Симпатичная девчуля в светлом фартуке протянула мне огромное сахарное облако на палке, и я, найдя глазами Димку, присевшего на корточки рядом с Иваном и кормящего уток, направилась к ним. Жара спала, а поднявшийся легкий ветерок трепал мои волосы, уже отросшие до лопаток, и пытался задрать платье. Я придерживала вату, отщипывала от нее кусочки, закидывала в рот и наслаждалась неповторимым чувством, который дарит вкус тающих на языке сахарных нитей.       Подходя к шумной компании, занявшей лавочку в тени раскидистого клена, я слегка напряглась — они бурно что-то обсуждали, и до меня доносились витиеватые матерные выражения. В это время ветер прибавил и попытался одновременно вырвать у меня из рук мою вкуснятину и продемонстрировать всем цвет моих трусов. Пришлось извернуться и начать спасать положение, придерживая подол платья, а также ловить сахарную вату, не вляпавшись при этом в нее волосами. В борьбе с ветром, ватой, платьем и собственной шевелюрой я завертелась, как волчок, запуталась в ногах и не заметила, как столкнулась с кем-то. От неожиданности и испуга я потеряла равновесие и уже приготовилась к тому, что непременно отобью пятую точку. И это в лучшем случае. Но чья-то крепкая рука успела подхватить меня. Мужчина, на которого я налетела, спас меня от падения. Я приготовилась выдать на гора кучу извинений и благодарностей, подняла глаза на своего спасителя, и слова застряли у меня в горле.       Сердце сначала замерло на миг, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Из легких словно вышибло весь воздух, а ноги превратились в мягкие, непослушные тряпки.       — Привет.       На меня смотрел Витя, все еще удерживая меня за руку. Из миллиона людей, живущих в городе, я умудрилась натолкнуться именно на него и теперь стояла и глупо моргала, не зная, что сказать, что сделать и куда бежать.       — Привет, — проблеяла я и с тревогой взглянула туда, где Димас с Ванькой все еще увлеченно занимались познавательной орнитологией.       Витя наконец-то отпустил мою руку. Я потерла плечо — он слишком сильно сжал мне его, пока ловил, и продолжала стоять, как истукан, глядя куда-то в область его шеи.       — Как поживаешь? — спокойно спросил он. Я наконец-то осмелилась взглянуть в его глаза и суетливо принялась приглаживать волосы, время от времени поглядывая в сторону Димаса, и надеясь, что он настолько увлечен утками и Ванькой, что не увидит того, как я разговариваю с Витей. Стоило поблагодарить его, попрощаться и отправиться восвояси, но я стояла как приклеенная. Витя, впрочем, тоже не торопился уходить.       — Все хорошо, вот вату ела, — брякнула я какую-то чушь, скосив глаза на валяющееся на земле, уже щедро испачканное пылью, сахарное лакомство. Зачем-то еще подумала, что надо его поднять и не забыть выкинуть в урну.       — Не доела…       — Угу.       Вот сейчас пора сказать «спасибо, Витя, что спас, и до свидания», но я продолжала стоять перед ним и пялиться на рисунок его футболки, нервно теребя кольцо на пальце. Витя заметил это.       — Замуж вышла? — зачем-то задал он риторический вопрос.       — Да. Гуляем со своими, — ответила я и снова покосилась в сторону, где «мои» продолжали увлеченно любоваться лебедями. Витя оглянулся, проследил за моим взглядом и снова посмотрел на меня.       — Ребенка родила? — он недоверчиво сверлил меня своими пронзительно голубыми глазами, а мне от этого вопроса стало совсем не по себе.       — Да, — коротко ответила я. — А ты, как у тебя дела? Тоже небось все хорошо? Как Оля? — вопросы сами слетали с языка, хотя все это было совсем не обязательно, и я совсем не хотела этого знать.       — Да, тоже все хорошо. Как Оля — не знаю. Мы не общаемся уже очень давно.       Я удивленно вгляделась в его лицо — спокойное, непроницаемое, но такое до боли, до слез знакомое. Витя не изменился ни на грамм. Может, только стал грустнее и взрослее. Еще бы, столько прошло. В животе заворочался горячий ком, и, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных ощущений, я с легкой издевкой спросила.       — Как так? А как же ребенок?       — Не было никакого ребенка, — Витя скривился, как от зубной боли.       А я… А я вдруг захотела кричать. Воспоминания о той ночи, до сего момента надежно прикрытые налетом времени, вдруг снова ярко вспыхнули передо мной, и я на миг забыла обо всем, чем жила все эти полтора года. Почему-то мысли о его измене, тогда заставившие прогнать его, не дав объясниться, сейчас казались такими несущественными и мелочными.       Думала ли я о том, что произошло с нами и почему так все вышло? Думала. Первое время — особенно часто. Но возродившиеся отношения с Димасом скребком выгребли эти мысли из моей головы, слой за слоем. Осталось только мутное, загнанное глубоко внутрь чувство вины. Чувство, что во всем случившемся, в этой токсичной для нас обоих с Витей связи виновата только я одна. И три, нет, теперь уже четыре человека живут, поневоле расхлебывая последствия моей лжи и эгоизма.       Я надеялась, что все поросло быльем и мой брак с Димасом, рождение Ваньки, полное принятие нашего с Витей ребенка моим мужем — все это способно растворить мои грехи, мою попытку играть в бога, мои манипуляции чужой жизнью. Только вот я не могла изменить того факта, что мои действия заставляли человека совершать поступки, за которые ему, возможно, до сих пор стыдно. В какой момент все пошло не так и заставило наши с Витей судьбы свернуть на кривую дорожку непонимания и обмана? Я не знала ответа на этот вопрос. Но от этого легче не становилось.       — Ладно, Вить, я, пожалуй, пойду, — наконец-то выдала я и судорожно вздохнула.       — Ты все такая же красивая, — с легкой полуулыбкой сказал он. И не было в его словах ни иронии, ни затаенной обиды, ни попытки флиртовать со мной. Только горечь и грусть. И я ощущала это чуть ли не кожей. Как ощущала и то, что до сих пор неравнодушна к Вите. Никуда не ушло из души то клокочущее, все сметающее на своем пути, разрушительное чувство. И это точно была не страсть и не похоть, не обжигающая увлеченность, как я когда-то давно думала. Это было что-то мучительное, болезненное, впивающееся в сердце острыми клыками, отравляющее и такое желанное. И я вдруг снова фанатично захотела этого вновь. От этих мыслей мне стало не на шутку страшно, и я наконец поспешила распрощаться.       — Пока, Вить, — наконец-то выдавила я из себя, наклонилась, подняла вату и чувствуя, как дрожат руки, пошла искать ближайшую урну. Спиной я ощущала на себе его взгляд. Взгляд, который обжигал кожу и кипятил кровь.       С трудом передвигая ноги, я шла и не слышала звуков веселой музыки, доносящейся из динамиков, развешенных на столбах. Не чувствовала тепла солнца и дуновения ветра. Не замечала идущих навстречу мне людей. Я не хотела бы видеть себя со стороны. Думается мне, что более жалкое зрелище сложно представить. Я вдруг запоздало испугалась, что Димас внезапно стал свидетелем моей встречи с Витей и теперь выскажет мне за это. Хотя я совсем ни при чем. Ведь это очень случайная встреча. Самая случайная встреча их всех случайных встреч, которые могли произойти. Я снова кинула встревоженный взгляд на площадку — Димка с Ваней все так же увлеченно занимались кормлением пернатых. Все-таки не видел. Хорошо. Выигрывая время, я подошла к очередному ларьку и купила стакан с квасом. Давая себе время успокоиться и прийти в себя, я остановилась в тени клена и медленно пила, наблюдая за своими мужчинами.       Утки им уже надоели, и теперь Иван, держась за коляску, что-то настойчиво требовал с Димаса, а тот беседовал с ним, с самым серьезным видом доказывая какую-то свою правду. От этого зрелища меня слегка отпустило, я натянула на лицо самую невинную улыбку и подошла наконец-то к своим мальчикам. Димас уже утомился от требований Вани и усадил его в коляску, выдал связку своих ключей и теперь смотрел на меня. Спокойно, уверенно — как всегда.       — Иди сюда, — он притянул меня за талию, одну руку положил на ягодицу и слегка сжал ее, а второй убрал с лица волосы и поцеловал. Крепко так, по-хозяйски. И я поняла, что он все видел. И все это представление — по большей части для Вити и лишь немного для меня. Димас всем четко показывал, где чье место и кто кому принадлежит. Я ответила на его поцелуй, обхватила его за шею руками и плотно прижалась к нему всем телом.       — Чего трясешься, как заяц? Страшно? Еще не отпустило? — снисходительно глянул на меня Димка, следом вглядевшись вдаль, куда-то мне за спину.       — Не страшно и отпустило уже давно. Просто неожиданно оказалось, — я потупила глаза, рассматривая свои ногти на ногах. Мне стало стыдно, но я не смогла не соврать в этой ситуации. Признаваться, что встреча с Витей снова перевернула мой только-только устоявшийся мирок с ног на голову, я не хотела.       — Надеюсь, мне не придется ни о чем волноваться? — проницательно глядя на меня, Димас задал честный вопрос в лоб. Впрочем, как всегда. Мы сразу договорились не обманывать друг друга, чтобы не получилось каких-то непонятных ситуаций.       — Нет, Дим. Это последнее, о чем тебе стоит волноваться, — уверенно промолвила я и наконец-то подняла лицо. Встретилась взглядом со светло-карими глазами мужа, погладила его по щеке, и теперь уже я потянулась к нему с поцелуем. Димка обхватил меня за талию и крепко прижал к себе. Наши долгие прилюдные лобызания прервал возмущенный Ванька, который запульнул ключи от машины в ближайшую клумбу.       — Ну вот, отомстил за невнимание, — усмехнулся Димас и полез искать их.       Я перевела взгляд на Ваньку и внимательно присмотрелась к нему. Устремила взгляд вдаль. Витя уже исчез из поля зрения. Снова глянула на сына. Он улыбался подошедшему Димасу, который уже нашел ключи и взялся за ручку коляски. Сердце болезненно сжалось. Эта пока еще беззубая улыбка так походила на ту, которой меня напоследок одарил Витя, что мне захотелось рыдать от отчаяния. Что же я наделала со всеми нами?       Димка положил мне руку на плечо, и я ощутила тепло его ладони.       — Есть хочешь? — спросил он меня.       Конечно же есть я не хотела. Когда я сильно переживала, я никогда не хотела есть, до тошноты, до полной ненависти к любой, даже самой любимой пище. Но я сказала совсем другое.       — Да, можно было бы шашлычка погрызть. И от вина я бы тоже не отказалась, — я бесхитростно взглянула на Димаса, он легонько потрепал меня по щеке, достал телефон и набрал какой-то номер. По тому, что он говорил, я поняла, что он звонит в одно из наших заведений, уверенно надиктовывая названия блюд из меню и что-то спрашивая попутно у меня. Я рассеянно кивала и время от времени поглядывала на Ивана, который решил вздремнуть и уже прикрыл глаза.       — Дим, когда у тебя отпуск? — спросила я, когда он закончил разговаривать.       — Да вроде хотел уже через пару недель отвалиться на отдых, а что? Куда ты хочешь поехать?       — Да все равно куда, лишь бы с тобой, — я улыбалась и всем своим видом старалась показать, насколько меня не затронуло сегодняшнее происшествие. Хоть это было и не так.       — Хорошо, за ужином обсудим, — Димка взял мою руку и поцеловал.       Я посмотрела на него и уловила в его взгляде легкую тревогу. Гореть мне в аду сто тысяч лет, как же сильно я не заслуживала его, своего спокойного бабского счастья. Я разрывалась на части, я ненавидела себя, ненавидела Витю, которому сегодня приспичило гулять по набережной, и злой рок, который снова свел нас вместе. Но я помнила свое обещание, которое тогда давно, после бессонной ночи и литров выплаканных слез дала Димасу — я вычеркну Витю из своей жизни. Хватит уже игрищ с чужими судьбами. Все останется так, как есть сейчас. Так будет лучше для всех нас. И как бы мне ни хотелось, как бы снова не билось сердце и не врывались в голову воспоминания, нельзя позволять себе слабости. Не растворяется сахар в масле, я пробовала. И больше не хочу.       — Дим, спасибо, — благодарно взглянула я на мужа.       — Да ну, брось, Сахарок, я и сам давно уже хотел отдохнуть. Сто лет не видел тебя в купальнике, — засмеялся Димас и чмокнул меня в нос. А я набрала в грудь побольше воздуха и с облегчением выдохнула. Я точно его не заслужила, но Димка — это мой кипяток, и отныне я буду растворяться только в нем.