Bondage: Inkheart.

      Отчаяние. Оно кружило, витало в воздухе, проникало в лёгкие с каждым вдохом, но никуда не исчезало с выдохом. Оно копилось в лёгких пеплом, оно песком по крови. Оно прожигало кости и выкручивало органы в узлы. Смешивалось с болью, впивалось в мясо и разрывало изнутри. Чимина им буквально травило. Ему жгло и душило.       Руку хотелось отрезать, откусить, выдрать вместе с суставом из предплечий и скормить дворовым псинам. Потому что многим лучше было бы остаться вовсе без руки, чем чувствовать то, что чувствует он. Руку жжет так, словно бы он купает её в кипящем масле. Поэтому в левой он не держит ничего. Лишь шипит каждый раз, когда никто не видит, и запихивает кисть в бочку с ледяной водой, надеясь, что хоть на одну секунду он перестанет чувствовать, как Чонгук перемалывает ему пястные кости своими изменами. Ему кажется каждый раз, будто руку дробят и перекатывают под колёсами кареты. И поражается так же, сколько одно единственное имя может доставить ему боли.       Глаза старается не закрывать, потому что иначе их хочет выдавить, вынуть из глазниц и привлечь внимание акул за бортом корабля, скормив им своё зрение. Если бы только была гарантия того, что лопнув свои глаза точно виноградины, он навсегда бы избавился от картин, где его лучший друг нависает над его сабмиссивом, он немедля вынул бы их из орбит и с силой сжал в ладонях — его никто бы не посмел остановить. Но картины эти выскоблены в самом Чимине. И потому королю остаётся только как можно реже моргать и терпеть боль, выдавливая своим спасителям сладкие улыбки.

Жизнь Пак Чимина — выстланная дорожка в кипящий ад.

      Потому что сердце отдавать больно, но, ему кажется, это было попыткой оживить. Его ведь бьётся. Его колотится, там, под рёбрами. Оно отбивает свой ритм. А сердце Юнги — нет. Потому что он дышит, живёт, может видеть, слышать. И совершенно не хочет делать ничего из этого. Со слезами тогда из него вышло всё. Чимин думал, всё пошло прахом ещё после хлёсткой пощёчины Тэхёна, подаренной черноволосому в качестве приветствия. Но после того, как он увидел его усыпанного белыми цветами, что-то некрасиво лопнуло в самый последний раз, да так и затихло. Потому что хотелось кричать и снова рыдать, хотелось разломать гроб, хотелось вытащить тело и никому не отдавать, хотелось занять его место, пройти путь вместо него, хотелось быть чёртовым сабом для Мин Юнги. Он не хотел быть доминантом для Чон Чонгука. Он хотел уметь забирать себе чужую боль.

Особенно если это была боль Юнги.

      Но он не смог, не защитил, не спас, не был там, где должен быть. Не уничтожил Тэхёна тогда, когда была возможность, не отвоевал и не присвоил. Послушно отдал кольцо, послушно стоял рядом с Чонгуком, послушно проводил взглядом карету. Он жадно глядел, ловил даже мимолётный, даже предназначенный не ему взгляд, потому что предназначенных ему взглядов больше не было. Он слушал голос, он впитывал его в себя, проглатывал ревность, на которую не имел права и больше не лез. И потому теперь страшно себя ненавидел. Он не любил бесполезных животных, что не способны дать ничего кроме преданности, но сам был вернее пса. И даже если его самого невообразимо пугала власть старшего над ним, он знал — если бы Хосок спас саба, он без каких-либо войн добровольно отрёкся бы от престола. Он отдал бы за него своё королевство, пошел бы на любую подлость, он положил бы к ногам Чон Хосока хоть весь белый свет, если бы тот взамен отдал ему живого, пусть даже раненого Юна. Но тот мёртв, и потому в Чимине что-то умирает тоже.       Кажется, что это он сам. Потому что не бывает так, чтобы ничего не чувствовать, но оставаться живым. Так не бывает, чтобы Мин мёртв, а он — нет. И это душит его. Очень долго. А потом с поцелуем в лоб прощальным стирается. Так, будто и не было никогда никаких Пак Чимина и Мин Юнги. Шутка глупая и несмешная. Просто умер Юнги, а жизнь забрали у Чимина. Всю. И такая она ему не нужна. Не хочется. Совсем.       И потому та жизнь отдаётся черноволосому сабу вместе с брошью и алой розой. Чимин пытается начать новую в ту же секунду, но его в самом деле ещё очень долго ломает, но он честно учится смотреть на Чон Чонгука по-новому. Без ненависти за то, что тот не Юнги, без презрения за то, что тот — брат ещё более ненавистного Чон Хосока. А это для Пака более чем повод и причина. Пак Чимин ненавидел своего саба уже за то, что тот существовал. Существовал, жил, был рядом и медленно, но верно пролезал туда, куда лезть не стоило. И в итоге перепачкался весь, но стал чем-то неотъемлемым, заставляющим возвращаться и превращаться в доминанта. Чтобы править им.       Он глупый, щенки и те умнее, не суются туда, где однажды больно, но Чон залезает, нет, ныряет туда с головой. "Он ребёнок" — одёргивает себя из раза в раз правитель, прощая испорченную чужим характером мебель, мёртвых слуг и даже наставленный на него, Пак Чимина, меч. Сколько раз он сдерживал всё то, чего избалованный принц не переживёт, сколько раз он не позволял себе то, чего хотелось — этого не сосчитать даже ему самому. Он мог бы давно перекрошить того в труху, взять силой при первой встрече, когда только прорезавшаяся метка дурила ему кровь появившейся новой властью. Ему и слова бы не сказали. Он мог бы забрать его и ломать каждый день, потому что даже если он всегда знал, что Мин Юнги не его судьба, верить в это не хотелось, но вот перед ним стоит вздорный избалованный принц с непослушными каштановыми вихрами, и на его ключицах кровью размазывается главное имя королевства Пак.       Чимин не сразу разглядывает, но сабмиссив оказывается красив. Не как-то особенно идеален, просто в какой-то момент Пак ловит себя на мысли, что тот "просто" красив, и складывает эту мысль в дальний ящик. Она ему не понадобится, думает он. Но та прорастает семечком в благородной почве и обрастает новыми фактами. И Чимин сначала "просто" привыкает, а потом даже немного увлекается. Ему губы жжет от горячих поцелуев, от пылающего чужого тела, от необъятного жара чувств. А потом немножечко выходит за рамки "просто". И король срывается.       От чужого страха кружит голову, от чужого безумия режет плоть. И доминанту совершенно не нравится мысль о том, что Чонгук не "просто красив", а "невероятен". Он хочет отогнать от себя эту мысль, отколупать точно корочку от раны, но та - крепкий плод когда-то заброшенной в долгий ящик мысли. Он проводит с ним слишком много времени, тот везде рядом, и Чимину не хочется думать, что это слишком настолько сильно, что он соглашается на невероятно невыгодный ему контракт: его женой станет принцесса маленького юного королевства. Но Пак позволяет, терпит, ухаживает, ненавидит себя и пытается вытравить из себя же ненависть к сабу. Теперь уже за то, что тот покушается на принадлежащее только одному место. Потому что в какой-то момент забирается туда и раскидывается там вальяжно.       И доминант ему позволяет, оставляет всё так, как есть, а потом, стоит им обоим привыкнуть к новым положениям, бесцеремонно его оттуда скидывает, вновь освобождая место для того, кто больше никогда туда не сядет. Это похоже на проклятье, на помешательство. И в самом деле это как минимум оно и есть, потому что как максимум это что-то намного хуже. И то ли все демоны выходят наружу, не успевая вернуться до того, как Пак закрывается в себе, то ли прямо там и передыхают. Что его в общем-то устраивает.       Его новая жизнь начинается с холодного белого теперь навсегда ненавистного снега, и потому он поторапливает Чона удалиться, а потом решает, что в этой жизни всё будет иначе. Он станет достойным доминантом. И на руку тут же впервые надевается королевский браслет, напоминающий ему, кто он есть и на кого ему смотреть. Пусть весь мир окрашивается во что-то монотонное, но он заставляет себя улыбаться и делать вид, что в его жизни ничего не поменяется. Получается отвратительно.       Потому что без сердца жить себе дороже, и он вознамеривается отрастить новое, пытаясь узнать Чонгука вновь и пустить его на трон ещё один раз. И всё, что он по итогу знает — Чон Чонгук боится его больше смерти. Даже на то самое место, что так остервенело пытался отвоевать, кажется, не претендует. Поэтому король не пытается и не заставляет, всё так же просто находясь в своем выгоревшем мире. Они сближаются медленно, но Гук даже при всех своих невыносимых чертах остаётся в зоне доверия доминанта. Он соглашается с этим жить, привыкает и потихоньку старается приоткрываться, даже если жутко боится в себя пускать. И боится не зря, но всё же, оказывается, пускает.       Он думает, что сможет простить и это, почти уговаривает себя, но одного взгляда на друга хватает, чтобы понять — ему очень хочется раскрошить каждое из десяти тел, что посмели поставить своего короля ниже своих желаний. Разочарование рушит буквально каждый миллиметр внутри верхнего, злоба растекается лавой по телу и выливается липким "грязный" прямо в лицо без того перепуганного саба. По нему видно всё. Чимину видно. Каждый засос, каждый оставленный не им синяк снова вырисовывают в голове короля ненавистные до зубовного скрежета сцены — он терпел полгода ради дешевой бляди. А королевский саб шлюхой быть не может. Даже если у него на этот счёт иные мысли.       Ему хочется разбить красивое лицо о каменную кладку, хочется опустить того на самое дно ледяного моря, отдать на растерзание акулам, изничтожить. Но не делает ничего из, ему противно. От себя, от Чонгука, от всех, кому доверял. Он сам гнусный и мерзкий, и если ему надо, то через несколько часов находятся истинные каждого из десяти доминантов, с которыми переспал Чон. Ему нужно делать что-то с собственной растоптанной верой, и наказать за подобное сабмиссива как минимум его прямая обязанность. Остальных он просто хочет стереть с земли.       И потому его лёгкие заполняет чёрный песок отчаяния. Ему противно, ему омерзительно, ему хочется прекратить ровно в ту же секунду, как он начал. Но он лишь прикрывает глаза, и этого оказывается достаточно для того, чтобы раздирающая изнутри всепожирающая ярость вернулась на место. А потому он с равнодушным лицом смотрит на то, как его сабу выцеловывают шею, вылизывают ключицы и кусают плечи. Он не отрываясь наблюдает за тем, как чужие руки блуждают по телу, к которому разрешено прикасаться только самому Пак Чимину. Но наказать хочется больше. И потому он доводит всё ровно до того момента, до которого хочет довести.       Когда его палачи спрашивают, что делать с сабом, на секунду ему хочется попросить избавиться и от него тоже. Но так и не может произнести этого вслух, а потому сухо цедит что-то в ответ и удаляется. Потому что ему кажется, будто пройди ещё хоть секунда там, и он бы приказал освободить всех, но подобной роскоши позволить себе не мог.       И он спешит прочь, дальше от зарёванного саба, от истошных воплей друга и умирающих связей. Стоит ему уйти в глубь подземелий, как он тут же прячется в одном из коридоров и выворачивает свой желудок. Так всегда происходило, происходит и будет происходить. Быть сильным не его выбор, это его обязанность. И даже это дитя, думающее, что знает о том, как выглядит настоящий Чимин, никогда не узнает о том, как Пак Чимин ненавидит причинять близким боль. Потому что Гук, хочет того дом или нет, уже входит в круг людей, которых он бы мог назвать близкими. А ему, доминант уверен, он доставит ещё много боли. Он вытирает рукавом губы и выходит в главный коридор, возвращаясь в замок.

Ему больно, чертовски больно.

      Но слово "боль" не для лексикона Пак Чимина и не для словаря доминанта, даже если из короля растили сабмиссива. Это не его вина. Он входит в комнату и тут же её запирает, не позволяя войти более никому. Желание содрать с себя кожу медленно пронзает мозг, ему отчаянно хочется вытравить из себя все до единой мысли, все крики, взгляды друзей и отвратительную картину того, как Гука обхаживают лаской сразу все десять. Он хочет стереть себе память, в частности себя самого. Но это настолько въедается в его мозг, что теперь оттуда эту картину ничем не выполоскать. Он чувствовал, он почти осязал то, как под чужими ласками ломается его сабмиссив. Он хуже — он и есть причина поломки, при том неоднократной. Он смотрел в глаза близким его людям, он не колеблясь убил истинного своего лучшего друга, а потом опустил на его живот клетку с голодными крысами. И уже от одного воспоминания этой картины Чимина в самом деле разрывает на части.       Он зарывается пальцами в волосы и грубо их тянет, зажмуриваясь. Глубоко дышит и на каждом выдохе повторяет сам себе, что он не монстр. Он сделал так, как должен поступить доминант. Он сделал всё правильно. Он был даже слишком мягок. У него в голове ничего, пустота. И только зло брошенная фраза одного из друзей перед самой смертью разрастается в нём с завидной скоростью: — И всё же ты бессердечный, я всегда это знал.       Чимину хочется кричать, сломать весь мир вокруг, только бы возможность вырезать это из себя. Он сердце отращивал новое специально для Чонгука, но никому из них двоих оно оказалось не нужно. Король дышит ядом своей ненависти, не особо вдаваясь, что именно настолько разочаровало, что именно злит так, что ему хочется разнести в щепки каждый сантиметр этого континента. Но он ничего не делает. Устало смотрит в потолок, трёт сухие глаза и игнорирует чешущееся запястье. На имя ему не хочется смотреть совсем.       Он думает, что Тэхён ударил тогда Юнги просто так, но теперь к своему ужасу его понимает — они облюбовали каждую поверхность его замка, зашли так далеко, как только могли зайти, и Ким всё это чувствовал даже чаще, чем Чимин. В голове проскальзывает уродливая мысль о том, что даже Ким Тэхён лучше него, даже он был не столь ужасен в своём отношении к истинному сабу. Ким Тэхён простил. И потому Чимин решил простить тоже. Но на утро он говорит совсем иные вещи и отмечает, что в его сабмиссиве не осталось почти ничего, кроме страха. В голове тут же путаются мысли. Демоны шепчут о том, что нужно давить ещё, а ангелы не шепчут ничего. Ангелов в Пак Чимине не живёт. И он в самом деле всё ещё слишком разочарован для того, чтобы простить, в голове всё ещё стоят страшные воспоминания, но король гасит их, велит отпустить Гука из подвала и уходит. У него нет никаких сил смотреть на своего истинного. Потому что ему кажется, что если взгляд задержится на несколько мгновений дольше, тот непременно разглядит в нём то, чего разглядывать в доминанте не положено. А сам Пак совершенно точно не уверен даже в том, что не придушит вместо демона Чон Чонгука.       И потому жмурит глаза, морозит эмоции, душит чувства на корню. Не удостаивает даже взглядом, даже вскользь. Наблюдает только когда уверен, что не заметят, и тяжело вдыхает воздух, крепче сжимая руки в кулаки. Лучше бы он и дальше его ненавидел, не запоминал, игнорировал. Потому что обида жжёт глотку, потому что демоны множатся и шепчут, потому что Пак Чимин боится полюбить ещё раз, даже если взаимно. Не хочет больше никому дарить себя и доверять. Доминантам нельзя бояться таких вещей, но король всё равно боится. И прячет это под литрами чужой крови, жестокими оскалами и пустотой глаз. Чувствовать больно, ощущать не хочется. Хочется лишь вскрыть чужую черепушку и увидеть чужие мысли. Все до одной. Разворошить пальцами, проникнуть под кожу. Чтобы боялся и ненавидел, а потом исчез из его жизни навсегда. Чимин напоминает самому себе расстроенное пианино, и в данную секунду главным его расстройством является истинный саб.       Он ночами едва спит, утопая в темноте лишь тогда, когда на кровать запрыгивает вымахавший уже в здоровую пантеру Шуга. Шуга ластится и лижет руку правителя. Кот укладывает морду на грудь хозяина, нежно трётся, выворачивается и громко мурчит. И это единственное, что успокаивает душу правителя. Тепло Шуги родное и приятное, а глубокие утробные мурчания заставляют расслабиться. Пак запускает руку в приятный чёрный мех и аккуратно расчёсывает его пальцами. Пантера намеревается почти полностью забраться на хозяина, и тот ему позволяет это сделать. Животное грозное, но воспитанное в нежности и потому в нём от хищника целое ничего. Король никогда не любил бесполезных созданий, но прямо сейчас Шуга очень ему полезен. Шуга исключение из правил, что бы то ни значило.       Проходит порядка двух недель, прежде чем Чонгук осмеливается к нему подойти. Он послушно смотрит в пол и ничего не говорит, потому что ему нельзя. Поломанный взгляд, опущенные плечи. Его саб — олицетворение всех переломанных характеров, каждого из грязных, продиктованных демонами поступков своего дома. Проходит порядка двух недель, и Чимин думает, что, кажется, его немного отпустило. А потому он сам спускается с трона и, рискуя всеми своими правилами, каждым из своих принципов, обнимает, прижимая к себе. И это тут же ломает его саба поперёк хребта. Доминант чувствует чужой судорожный выдох, тот почти на грани истерики, и пусть ему никто не давал на это разрешения, тут же цепляется пальцами и сминает в ладонях ткань на спине истинного. Почти задыхается, кажется. Жмётся ближе, и это выглядит почти абсурдно, потому что Чимин ниже почти на голову. Потому что Чимин здесь выглядит сабом. И пусть ему не разрешали, пусть он не заслужил, Чону была нужна опора. Он нашел её в объятиях собственного страха, он нашел её в Пак Чимине.       Доминант всё ещё придерживается мнения, что если людям нужны объятия, они должны их получить. Он, если быть совсем уж честным, тоже много чего не заслуживает. Потому что Чонгук подарен богом, а Чимином правит Дьявол. Потому что Чонгук хочет ощущать, а Чимин предпочитает понимать. Но по итогу и не ощущает и не понимает. — Если это повторится, — тихо начинает дом, но не успевает ничего договорить, потому что Гук обещает, что не повторится. И король решает подарить младшему ещё один единственный шанс, в тайне надеясь, что это поможет ему вытряхнуть поселившееся в венах отчаяние и разрастающуюся в глазах тёмную бездну. Когда-то он пообещал Чонгуку, что будет больно, но тот не ушел. — Будет больно, — зачем-то ещё раз говорит доминант, в самом деле не зная, кому предназначены его слова. — Я привыкну. И в этом Чимин не сомневается. Потому что жизнь доминанта она же дорожка, выложенная прямиком в кипящий ад. И в этом месте Чон Чонгуку крылья не понадобятся.