Bondage: Inkheart.

— Я скучал.       Чимин вздрогнул от собственного чуть подохрипшего голоса и не смог ответить даже себе: это от долгого молчания или от волнения. Чон вздрогнул тоже, но так и не смог проронить ни слова. Потому что Пак шепчет это на самое ухо, как что-то настолько сокровенное, в чём не признаешься никому, кроме того, для кого предназначены эти чувства. Он прижимает к себе с особым трепетом и выдыхает судорожно. Зубы стискивает, жмурится. Сабмиссиву от этого сердце жмёт. Король в волосы рукой зарывается, ещё ближе, чем вообще возможно, быть пытается, мантрой повторяя слова о том, как же он скучал. Обнимает. Мягко, но крепко. Гук никогда не знал, что такие объятия существуют. Тем более никогда их на себе не ощущал. Но Пак прижимается, и младший тает, как подожженная свеча. Чонгук себе жизнью клянётся запомнить это.       Чонгук клянётся посвятить этим секундам животворящим километры строк, запомнить каждое мгновение, в себе отпечатать. Взгляд Гука медленно передвигался от глаз Пака к его же губам. В глазах короля так редко плавилось тепло, но сейчас там не было места ничему, кроме обожания. Он, казалось, любовался своей судьбой, признавая в нём всё то, что так хотел отвергнуть, будто бы каждый штрих в нём был живым воплощением искусства, настоящей легендой. Загадкой. Безумием.       Старший закусывает губу и словно бы сам себя пересиливает, отрываясь от саба. Смотрит так незнакомо и больно. Всё в нём молит о пощаде. Всё в нём просит спасения. Он набирает полную грудь воздуха и, тяжело выдыхая, всё же отстраняется. Чону кажется, там, откуда доминант ладони убрал, раны рваные появились, будто его ошкурили безжалостно, часть его самого оторвали. Видит, как его судьбы вершитель стискивает зубы и, поднимая взгляд, решается на что-то. — Прости меня за это, хорошо? Прости...        Слова размазываются, как капли дождя по стеклу, стекают куда-то в неизвестность, из которой пришли. Губы Чимина кажутся непривычно сухими, а взгляд безжизненным. Звук пропадает, он не слышит ничего, лишь смотрит, как старший говорит что-то. И это что-то ему ни на секунду не нравится. Перед ним никогда не извинялись за что-либо хорошее. И когда сердце удар пропускает, сабмиссив понимает — этот раз исключением не был.        Чонгук не иначе как сходит с ума, потому что цепляется за этот странный отрывок памяти. В груди соперничают тепло и холод лютый. Задувает так, что удивительно, как он жив остался. Гук этого не помнит. Ни мгновения, ни доли секунды. И когда прокручивает вновь, то не понимает, что ему не известно, когда это произошло даже. Потому что он, видно, взгляда от доминанта своего не смел оторвать. Потерялся в тепле, в полных трепета глазах, в касании. Он не знает, откуда ему пришло это видение. Но сердце будто бы остановиться хочет от одного единственного "скучал". Неизвестного. Неозвученного. Несуществующего.        Чонгук определённо сходит с ума. Впивается в волосы до глухой боли, на себя тянет. Не понимает. Внутри чувства разложению поддались, а потом во что-то новое, совершенно нехорошее сложились. Из него голос Чимина душу вытянул да на куски покромсал. А потом доминант словно бы на место всё вернуть решил, но, как там всё устроено, забыл. А может и вовсе не знал. И теперь неразбериха. Где правда, а где ложь — Чон не знает. Он такого не помнит, но от взгляда одного до костей пробирает. От одного только "прости меня" выть хочется. Он зачем-то так чётко объятия старшего на себе ощущает. И, чёрт, не понимает.       Что-то внутри вопит предупреждающе. Сердце изнутри скребёт, само себя словно бы пожрать пытается. Он пытается вспомнить, но не получается. Каждый раз на барьер натыкается будто. Множество разговоров вдруг пеленой белой обрываются. Лица стираются, голоса звучать перестают. Он видит странные и пугающие его отрывки. Множество нечитаемых или же слишком ясных в своей тоске взглядов. Все до одного принадлежат Пак Чимину. И ни одного из них саб не знает. Вместе с бессвязными клочками неизвестных ему воспоминаний приходит и она.       Боль. Чонгук её чувствует. Она прорывает время и пространство, заставляя стиснуть зубы на кулаке и лишь кричать. Долго. До хрипоты, до потери голоса. Кричать. Боль выворачивает внутренности, скручивает их в морской узел, разрывает на лоскуты. Боль. Нестерпимая. Она душу по осколкам выплюнуть принуждает.       Боль пробирается в сознание, травит кровь, заставляет от обжигающих его чувств подушку кусать, простыни комкать в руках. И самым страшным в этом непостижимо ужасающем чувстве являлось то, что боль эта до последней капли была не его. Она явно принадлежала его Королю. И прежде Чон Чонгук никогда её не испытывал. Но она всегда была рядом. Точно часа своего ждала. Во всех неизвестных ему секундных взглядах и улыбках таилась. Из "я скучал" выливалась, через объятия осторожные под кожу просачивалась. И по кусочкам препарировала.       Чужеродное чувство распирает грудь и воздуха лишает. Он не помнит, как оказался в комнате, сколько бы ни прокручивал в своей голове чёртов вечер. Мозаика не сходилась, узоры рассыпались, витражи от давления в храме посмертном трещали, ничего хорошего младшему не суля. И сколько к доминанту своему пробраться ни пытался, к нему даже на секунду заглянуть запрещали. Это пугало. Тэян впускал внутрь лишь рыжеволосого Генриетта и Джиёна. Гук не хотел знать, что они там делают, но не мог перестать об этом думать. Он явно чувствовал кружащийся в воздухе запах смерти. И когда прорываться пытался, приходилось с угрозой меч наставлять, а Тэяна это вовсе не пугало. Саб видел это в чужом взгляде. Стойком и спокойном. Нет, он не был тренированным псом, готовым напасть при первом же намёке на опасность. В его глазах было понимание и нежелание причинить лишнего вреда.       И всё же Чонгук нападал, заставляя старшего так же применять силу. А потому теперь сидел запертым в одной из комнат: он смог бы одолеть Тэяна один на один, один на один он смог бы пойти против отдельно каждого взятого человека, но на звон скрещенных мечей пришли и стражи, и Намджун, и Чхве Сынхён. Не появился разве что Квон. Должно быть, он не сомневался в том, что люди за дверью разберутся и без него. Иначе он точно не оставлял бы их у покоев короля. И эта неизвестность лишь больше добивала. Неизвестность заставляла искать лазейки и рождала подозрения.       Несколько раз он пытался сбежать через окна и пробраться в необходимую ему комнату. И однажды это даже почти ему удалось. А потому после заперт он был в подвале. И это казалось уже почти что смешным — он мог бы сказать, что подземные комнаты были ему едва ли не роднее поверхности. Его заставляли пить и есть, пытались объяснить, что он вовсе не узник, что это необходимость. И всё же, когда дело касалось Пак Чимина, саб становился сам не свой. — Послушай сюда, — начал Джи. В нём было что-то совсем не так. Он держал в руках поднос с похлёбкой и кубком напитка. Но отчего-то казалось, что именно в этой простоте скрывалась вся угроза. В его глазах было что-то пугающе тихим. С глухим звуком поставив поднос перед Чонгуком, черноволосый продолжил: — ты волнуешься за своего Господина, и это чудесно, но, видишь ли, он сейчас не в том состоянии, чтобы подпустить тебя к нему. В первую очередь потому, что таков его приказ. И это прекрасно, что ты помнишь о том, насколько особенный, но я не советую пытаться использовать это сомнительное преимущество против меня. — Квон Джиён опустился до угроз? — презрительная усмешка давалась довольно тяжело. Старший и в самом деле не выглядел настроенным особенно дружелюбно. От него пахло жаждой крови. Она плавилась где-то внутри него и источала кисло-сладкий аромат. — Ох, нет. Это обещание, — он бесчувственно улыбнулся, и это показалось Гуку чем-то достаточно жутким, чтобы поверить ему на слово. — Видишь ли, в чём дело: мой изначальный план прямо сейчас летит ко все чертям, и если так пойдёт дальше, я могу уничтожить твоего брата и без помощи Его Величества Пак Чимина, я даже могу уничтожить их обоих. И если ты не хочешь, чтобы я пошел по наихудшему сценарию развития событий, я советую включить тебе голову и перестать доставлять проблемы. Просто тихо существуй и слушайся старших. Будь хорошим мальчиком. Потому что иначе я начну доставлять проблемы тебе. — Что я получу за это?       Джиён усмехнулся. Казалось, на несколько мгновений его лицо посветлело, он был доволен направлением разговора. Он помолчал с десяток секунд, словно бы делая вид, что действительно думает о том, что дать взамен на послушание. В самом же деле теперь Гук был почти уверен в том, что именно этого ждал Дракон. А значит, у него уже было что-то достаточное для того, чтобы убедить сабмиссива. Он почесал шею, очевидно ещё раз взвешивая свою собственную выгоду от подобного вознаграждения. Он очевидно был из тех людей, что готовы к любому повороту событий, и каждое их соглашение на что-либо приносило ему больше выгоды, чем его оппоненту, даже если изначально всё казалось наоборот. — Я дам тебе сбежать из камеры и присоединиться к войску, идущему на Чон Хосока, в день, когда они отправятся с атакой на его замок. И даже подготовлю тебе отличного скакуна. Как человек, знающий все потайные ходы этого чудесного дворца, ты не можешь не признать того факта, что у тебя будет преимущество перед остальными, — когда Джи начал объяснять плюсы своего предложения, Чонгук окончательно убедился в том, что мужчина заранее просчитал их разговор. И, к сожалению, это вовсе не значило, что он блефовал, когда говорил о том, что мог и сам уничтожить Хо и Пака. Куда вероятней, он говорил правду, но не хотел воплощать этот план в жизнь. Ему, очевидно, было выгодно, чтобы в момент нападения Чонгук находился в замке. И всё же, даже зная о том, что это будет игрой по чужим правилам, он, прикованный в одной из подземных комнат, в любом случае был вынужден согласиться на это предложение, ведь чёртов Квон обставлял всё так, что при всём объёме выбора, выбора в самом деле не было. — Мэй встретит тебя и даже окажет некоторую помощь. — Но в таком случае я ведь помешаю своему Господину убить своего брата, в чём твоя выгода? — Возможно именно в том, чтобы ты помешал своему Господину убить своего брата, — Джиён хитро сверкнул взглядом и плотоядно улыбнулся. Он взял с подноса одну из нескольких выпеченных лепёшек и, разорвав её посередине, воткнул в мякиш два небольших ключа так, чтобы стоявшая в десяти метрах от них стража не заметила этого. Они очевидно не слышали их разговора, и всё же наблюдали за его действиями. Черноволосый положил булку обратно, отщипнув себе лишь небольшой кусок и положив его в рот. — Я рад, что мы пришли к решению этой проблемы. С вами приятно иметь дело, — отряхнувшись, он встал, направился к выходу и громко, чтобы стражи не услышали звона ключей, вытаскиваемых из лепёшки, проговорил: — Приятного аппетита, Ваше Высочество. Понимаю ваш выбор, выпечка здесь и правда просто чудесная.       Он выглядел довольным, когда стражники его провожали, и это не давало сабу покоя. Этот человек его волновал тем, что по его лицу никогда нельзя было сказать наверняка, что крутилось в его голове, чем он жил и чем дышал. Он, казалось, был жутко прямолинеен, но вместе с тем оставался хитрым и мудрым ящером. Каждое его действие можно было трактовать сотнями способов, и никогда нельзя было с уверенностью сказать, какой из вариантов был верным. Прежде он слышал, что Квон был вынужден служить приманкой Хосока в течении месяца, и даже видел результаты. Этот мужчина казался абсолютно безумным и не поддающимся контролю. Он позволял довести своё тело до столь ужасного состояния только по причине того, что не имел права нападать сам. И пусть Чонгук не знал, сколько было в этом правды, он не сомневался, что этого странного человека могла посетить подобная мысль.       И всё же ему было необходимо оказаться на поле битвы. А потому он планировал отныне быть тем самым послушным мальчиком, каким его просил быть Квон. Он съедал до последней крошки всё, что ему давали, и более не привлекал к себе внимания. Он считал дни, прислушивался к обстановке и ждал. И пусть внутри всё переворачивалось посекундно, в узлы морские сворачивалось и погибель сулило. Чонгук разберётся с этим позже.

***

— Ну надо же, а я и не верил, что это поможет, — около равнодушно хмыкает Джиён, когда спустя полторы недели жаркой битвы за собственную жизнь Пак Чимин всё же открывает глаза.       Чимин корчится от боли, но поднимается. Что с Чонгуком, первым делом спрашивает. Квон говорит, что тот и в самом деле забыл всё, кажется. А позже добавляет, что это вовсе не помешало королевскому сабу наставить палок в колёса их планов. Косится подозрительно и настоятельно советует как можно реже подобные приказы использовать. Пак смотрит на него со смешком, всем видом понять давая, что, раз этот не был первым и последним в случае приступа очередного, не станет тоже. Намджун за этим со стороны наблюдает. Дракон ему говорит, что план продолжаться будет, а потом список ядов составляет. Они с этого дня сероволосому в напитки и еду его порциями небольшими добавляют. Все те, на которые есть иммунитет и ещё меньшими порциями те, на которых иммунитета нет. И только это, пожалуй, ему держаться помогает живым. Кое-как всё в иллюзию стабильности превращается. Шаткую, хрупкую. И всё же присутствующую. Почти настоящую.       За следующую неделю возвращения они большую часть фронтов отбивают. И Пак Чимин тех, кто с ним в бой последний пойдёт, собирать начинает. Им медлить более нельзя. Отряд на замок собирается приличным. Он пышет уверенностью весь, а ещё лёгким волнением. Взглядом зацепиться пытается за хоть какое-нибудь из лиц в толпе. Понять не может, отчего ему столь сердце колет. Взгляд у старшего бесцельный, пустой, демонами поглощённый. — Кто первым обнаружит Чон Хосока, тот в бой и вступает, — голос у Пака хриплый, но твёрдый. Он на коне сидит, на всех сверху вниз смотрит и продолжает: — Бейтесь насмерть! Нашей целью является закончить всё в кратчайшие сроки!       Мужчины заходятся воинским кличем, вскидывают в воздух кулаки, мечи и булавы сжимая. Чонгук смотрит на своего доминанта из толпы людей, скрывая лицо под накидкой, и не может отделаться от мысли, что у него не иначе как дежавю. И даже цель первым пробиться и брата найти оказывается неизменной. Он всё так же не совсем уверен, что будет делать, когда доберётся до Хо, но, во всяком случае, надеется на то, что в этот раз непременно успеет.       Когда войско сдвигается, Чон вспоминает, что такое война в самом деле. До этого дня ему позволяли выбираться лишь на мелкие набеги. Тут же на них стрел град спускается. Армия замок главный сдавать не намерена, до последнего биться собираются. Бойня началась ожидаемо, но всё так же неожиданно. Мир вновь превратился в ад. Всё вокруг напоминало собой жуткий оползень из людей, торчащих в разные стороны копий, стрел, мечей. Мир заполонили стоны боли и крики бойни. Люди сражались насмерть и не щадили друг друга, пусть в самом деле ни у кого из них не было причин для этой битвы. Они просто выполняли приказы своих повелителей. И всё же они их выполняли. Гогот подрезанных коней, звон мечей, хрусты переломанных костей. Это место было самой преисподней. Здесь пахло кровью и дымом костров, раскалённым маслом и металлом. Здесь смерть едва успевала выполнять свою работу. Сквозные раны, отрезанные конечности. Это было ужасной бойней, в которой не находилось места для человечности. И потому Чон Чонгук её не искал.       Ему нужно было пробраться внутрь как можно скорее, и если это значило, что ему придётся бездумно рубить головы, то он будет рубить их до тех пор, пока не пробьётся к замку. Он будет топтать всех, кто встанет у него на пути. Ведь ему во что бы то ни стало нужно успеть к Чон Хосоку. И пока основные силы пробивали тараном ворота крепости, Гуку было необходимо пробраться как можно ближе к основным войскам. Для этого нужно было нарушить строй и покинуть его как можно незаметней. И радовало лишь одно — железо в его руках всё так же пело погребальные песни тем, с кем он скрещивал клинок.       Когда штурм крепости всё же дал свои плоды, все тут же рванули во внутреннее пространство дворов. Теперь их ожидала новая бойня за возможность пробиться в сам дворец. Стук множества копыт смешивался с посмертными хрипами погибающих людей, а королевство вновь напоминало собой кровавый бескрайний океан. И всё же до разбитых ворот Чонгуку удалось добраться с наименьшим количеством ран. Это не могло не радовать. Внутри битвы были ещё жарче, но это так же играло сабмиссиву на руку. Ему осталось понять лишь то, где именно его ждёт Мэйлин — ему была дорога каждая секунда, и потому он ни за что бы не отказался от помощи служанки. Оглядываясь по сторонам, он заметил слепящий блеск. Кто-то поворачивал зеркальце, ловя в него солнечный свет. В отдалённом силуэте, Чон отметил уже хорошо знакомую ему девушку. Первые бойцы уже успели проникнуть внутрь замка, и ему стоило бы поспешить.       Кое-как добравшись к укромному закутку внутренней стены крепости, саб быстро спешился, внутренне радуясь тому, что по пути ему попались лишь несколько человек, которым было достаточно увидеть его лицо, чтобы впасть в состояние ступора и распрощаться с собственной жизнью. После короткого стука Мэй открыла спрятанную от глаз чужаков дверь, пропуская Гука внутрь. — Если пойдёшь отсюда и через три проёма повернёшь направо, — наглухо замкнув выложенную камнем дверь, начала объяснять служанка, — то тебе останется лишь спуститься вниз до самого конца и ещё дважды повернуть налево, чтобы оказаться на кухне нашего дворца. Оттуда ты уже и сам знаешь дорогу. Король скрывается в твоих покоях. Удачи.       Она нехотя улыбнулась, не стараясь скрыть того, что желала Чон Хосоку искренней смерти, но не стала мешать сабмиссиву, отдав ему в руки факел. У этой девушки было поразительно доброе и чистое сердце, и потому Гук понадеялся лишь, что эта девушка сможет спрятаться достаточно хорошо для того, чтобы не погибнуть в этой войне. Он не знал, что довелось пережить служанке по имени Мэйлин, тем более ему не было известно того, отчего столь аккуратная для своей профессии девчушка так ненавидела его брата, и всё же он думал, что было бы славно, проживи она долгую жизнь, ведь она умела сдерживать личные порывы и отделять свои эмоции от обязанностей.       Чонгук спешил как мог, осторожно освещая себе путь в тёмных коридорах и отсчитывая повороты. Сердце его учащенно колотилось. То и дело ему встречались мёртвые тела стражников. У всех у них до одного были одинаковые ранения. У них были передавлены глотки или же свёрнуты шеи. Они были аккуратно уложены ближе к стенам. У третьего поворота их было особенно много. Они были сложены у самого проёма столь аккуратно, будто бы то был опознавательный знак. И на секунду Чонгук позволил себе лёгкую усмешку — если это была аккуратная Мейлин, то за её жизнь можно было не волноваться. Она более чем могла за себя постоять. Должно быть, все эти стражники не были Воронами и служили лишь королю.       В последнем перед кухней коридоре личный факел был больше не нужен. Все стены здесь были увешаны настенными подставками и освещались множеством факелов. Потушив свой в бочке с водой, Гук двинулся дальше. Он наконец-то в самом деле был во дворце. На кухне было пусто и тихо, и более ему не попадались ни мёртвые стражники, ни усыплённые девушкой прочие слуги Хосока. Он вновь то и дело слышал лязг скрещенных клинков, вскрики раненых, брань и воинственные кличи. И ему было совершенно не до них.       Чонгук отлично успел узнать этот замок, и оттого надеялся, что всё же успеет прибыть первым. Ему страшно необходимо это сделать, ведь всё в нём кричало о том, что если его найдёт Чимин, Хосоку ни за что не выжить. Ему страшно хотелось найти брата первым. Он был обязан сделать это. Ведь несмотря на нездоровое влечение, несмотря на ложь и боль, он был отголоском его важной реальности. Он не мог его потерять. Не имел на это право. И потому он лишь несся прямиком к покоям. Если он всё объяснит, ему наверняка удастся отвести угрозу от его жизни и, быть может, даже спрятать.       Выходя к этажу, на котором расходятся множество коридоров со спальнями и залами, Гук понимает лишь одно. Он не успел. Там слышится возня. И ему вовсе не нужно идти в собственные покои, уже через несколько минут он находит Хосока в небольшой зале. Вокруг находится с десяток мертвецов, но никого из бьющихся это не волнует. Потому что Чон Хосок бьётся против Пак Чимина. У Гука сердце сжимается, заставляя его замереть. Это кажется странной насмешкой: сколько бы и куда он ни спешил, он всегда опаздывал, а его планы терпели крах. Сколько бы он не бился и не боролся, он приходил невовремя, либо и вовсе не добирался до цели. И это лишь заставляет его крепче сжать клинок. Он ждёт момента, когда будет проще вступить в бой, но прежде, чем сам понимает, срывается с места. Старшие бьются не на жизнь — на смерть.       И всё же, с Пак Чимином что-то не так. У него меч к руке примотан намертво будто. Он двигается слабо и вполовину не так быстро, как во время их общих тренировок. А потому он удар за ударом пропускает, едва блокируя чужие выпады. У него дыхание сбитое и тяжелое, но лицо всё так же полно решимости. Он не реагирует на раны, продолжая наступать, и всё же Чон оказывается многим манёвреннее и проворней, а потому, когда Чимин запинается об один из трупов, тут же использует это для того, чтобы нанести смертельный удар.

Всё заканчивается за одно движение.

      Просто меч, перепачканный в крови находит свою жертву. Просто тело двигается само. В зале устанавливается едкая тишина. Она впивается в кожу острыми когтями и раздирает её до кости. Чонгуку кажется, что он слышит, как капли крови разбиваются о пол. Глаза расширяются от шока и осознания происходящего. Мир перед глазами темнеет от ужаса, но ещё больший ужас наполняет Чонгука в тот миг, когда он в самом деле понимает, что успел отбить чужую атаку. У него щека рассечена и слетевший ко всем чертям капюшон. Хосок напротив него замирает так же, как замер сам Чонгук. И им обоим требуется с десяток секунд, чтобы понять, что же в самом деле произошло. Инстинкт защищать своего доминанта ослабевает свою хватку, и Гук позволяет себе судорожный вздох. Его бастард, пронзающий тело брата, выбивает воздух обратно.       У него не было времени думать. Более того, его тело и сабмиссивность решили всё за него. Инстинкту оказалось плевать на желание спасти обоих. И собственный выбор теперь страшно жёг руки и глотку. Хосок не отводит от него своего взгляда ни на миллиметр. Он не моргает и даже, кажется, не старается дышать. Чонгук пытается вытащить меч, но руки страшно дрожат, а сознание купается в смеси отчаяния и всё ещё надежды на что-то. Хосок делает шаг вперёд. Так, словно бы и не его вовсе проткнули. Так, будто бы вовсе боли не чувствует. У него кровь по подбородку стекает с каждым новым шагом всё больше. Гук готов его молить остановиться, но доминант насаживается лишь глубже. — Ты...жив...       Он подходит к нему вплотную, у Чонгука ноги подкашиваются, кажется. Первозданный ужас накрывает его с головой. Он ненавидит себя каждое мгновение, каждый вздох. Хосок же лишь голову на его плечо укладывает и из последних сил обнимает. Младший чувствует, как чужая кровь пачкает его руки. Он пытается придержать брата второй рукой, но лишь едва смеет его касаться. Он сам — чудовище. Хотел спасти и уничтожил. Истерика подступает медленно. Он слышит, как гулко бьётся чужое сердце, но не смеет сдвинуться ни на шаг. — Спасибо... что ты жив...       Он урывками выдыхает куда-то в шею, а мир словно бы останавливается. Гук не знает, сколько они так стоят, но он ни слова не в силах произнести. Сердце Хосока бьётся всё медленней, он просит побыть так ещё немного. Саб лица его не видит и думает, что права смотреть и не имеет. Его чёртово тело выбрало Хозяина. Его чёртов брат умирает прямо у него на руках. И он не знает, как пошевелиться даже. Ноги словно бы врастают в пол, а руки и вовсе перестают существовать. Чон-старший словно бы вмиг сдаётся и просит лишь постоять с ним так вот ещё немного. Лишь до последнего вздоха. Он кажется слишком счастливым. Будто бы давно хотел остановиться, но был не в силах сделать это самостоятельно. Будто бы остановить его зависть можно было лишь так. И теперь он был благодарен за то, что это сделал именно Чон Чонгук. Казалось, будто бы он и не мог об этом даже мечтать. И потому столь рад был принять смерть из родных рук. — Знаешь, — хрипло шепчет он куда-то в шею сабу, — а я ведь...всё же..смог....научить тебя убивать..       Хосок говорит это так тихо, отпуская слабый смешок, будто бы вспомнил славную историю. Чонгук вспоминает вдруг об этой нелепой собственной просьбе и давится ей словно бы. Ведь они считали всегда, что урок закончен и усвоен лишь тогда, когда учитель мёртв. И вот теперь это осознание вновь и вновь оседает горькой насмешкой. — Убивать людей легко... — тянет он, так же довольно улыбаясь, и треплет брата по волосам дрожащей рукой, — Чонгук-а... Я же...говорил...

И этот образ вдруг отпечатывается в душе Чон Чонгука. Раз и навсегда. Нечеловеческим криком.

***

      За стихшими пожарами восстаний и войн, остроконечными пиками, разрывая пространство, возвышался дворец нового королевства. За отполированными временем масками лопались истинные эмоции. Чонгук не хотел просыпаться. Но проснулся всё равно. От чувства пустоты внутри. Весь мир казался ему чем-то монотонным. Словно бы в памяти его неожиданно оказалось метров намного меньше, чем он ожидал, и та резко оборвалась на мгновении, где он то немногое, что было у него, мечом проткнул. Там, в мгновение это, внезапно только он один влез, а Хосока затёрло будто бы. Уничтожило. Ему там места не хватило.       Саб глаза открывает, морщась от отсутствия каких бы то ни было чувств и эмоций. Лучше бы не просыпался, всё это невероятно отвратительно. Он не может двинуться или чего-либо сказать, словно запертый в собственном теле. На потолок смотрит каменный и думает, что в нём самом сейчас абсолютно так же. Серая гладь бессмыслия, нет ничего, но душа покрыта множеством трещин. Они — остатки эмоций. И внутри пересохло всё, кто бы напоил. Дышит едва-едва, тихо, но натужно. Пытается собрать воедино все слова, все мысли и останки эмоций поднять. Но те совсем не подъёмные отчего-то.       В нём, видно, не иначе как извержение вулкана произошло, теперь потому что всё застыло твёрдой коркой чёрной густой магмы, пусть ещё совсем недавно, казалось, она горела красной болью. Что-то и вовсе прахом пошло. Его, в любом случае, накрыло полностью и без шанса на самостоятельное спасение. Воспоминания покрылись пеплом из чёрной тучи извержения боли. Его это что-то прожгло насквозь, до основания, до корки. Боль растворилась в нём самом. И нет теперь её тоже. Он пуст. Действительно пуст.       Когда в его камеру один из стражников привычно заносит поднос с едой, он лишь, не чувствуя вкуса, проглатывает её. Он не особо знает, сколько прошло времени, да это и не очень-то кажется ему интересным. Он хотел спасти обоих, но принёс победу Пак Чимину. И впервые, кажется, понял тот взгляд Джиёна, когда он рассказывал ему о своей собственной стороне. Этот огонь тоже жегся. Жаль, понял он слишком поздно. И пока солнце светило, позволял себе полетать, пусть и только в мечтах.       Король Пак заходил к нему редко. Смотрел, узнавал у стражи, не доставляет ли он проблем, а потом уходил. Из чужих разговоров Чон знал, что Чимин после захвата дал своим демонам полную волю. И все были слишком слабы, чтобы сопротивляться его могуществу. Пак Чимин вернул то, отчего у каждого сабмиссива дрожали поджилки — прежнее к ним отношение. И пусть само по себе всё это длилось не так уж и долго, даже из своего заключения Гук знал, что разрушение уже началось. Люди вновь прятались по домам и остервенело защищали собственные метки. В пыточных не стихали крики, а металлу и маслу не давали застыть.       Чонгук слышал их каждое утро, обед и ужин. И отчего-то ему было совершенно плевать. Он был пуст и устал. В него активно вливали странные настойки и пихали еду. И пусть у неё не было вкуса, что-то вспыхивало в нём каждый раз, когда Чимин навещал его. Это всё ещё была любовь. Она не угасала и ей было плевать на мнение самого Гука по этому поводу. Он любил Чудовище и потому уже давно привык. И пусть его взгляд был совсем рассеян и пуст, он всё ещё забывал как дышать рядом с этим человеком. Ему всё ещё хотелось сломать в себе каждую деталь своего тела, только бы Пак Чимин обратил на него своё внимание.       Он не имел права сердиться на своего Короля. Потому что Хосока убил не Чимин. И всё же внутри зияла огромная дыра. Потому что в этот раз у него не было права надеяться на то, что Чон-старший каким-либо чудом окажется жив. Кажется, он вновь и вновь был надломлен, и теперь у него совсем не было уверенности в том, что когда-то снова станет больно. Пустота лишала его даже этого странного чувства. И вместе с тем ещё больше заставляла цепляться за своего верхнего.       Он не знал причин своего заключения, но знал, что в соседней камере точно так же сидит Лалиса Монобан. Нет, они не говорили об этом. Он просто видел, как её привезли, и как она, бережно сжимая свой округлый живот, преодолев хромоту, царственно вошла в отведённую ей камеру. Из-за её положения, её кормили чаще, развлекали разговорами ни о чём и помогали в каких-либо мелочах. Из этих разговоров Гук знал, скольких людей ежедневно казнил ставший небывало жестоким Пак Чимин, и что Вороны до последнего словно бы растворились в воздухе. Он не знал, какой была их выгода. Да и не хотел её знать. Просто в нём застряла пустота. Это была вина и скорбь.       Чонгук не хотел просыпаться. И всё же он проснулся. На него словно бы слепо смотрел его доминант. Младший не знал, как долго длился этот взгляд, но надеялся, что не так уж и долго, ведь он хотел бы так же смотреть на него. Сероволосый кивает, и стражи тут же открывают камеру. — Выходи. Лалису уже вывели. — Прогулка? — с трудом выдавив из себя насмешку, спрашивает сабмиссив. — Я закончил подготовку. Сегодня будет торжество в честь объединения континента под моим началом. Мои сабмиссивы обязаны присутствовать. Не беспокойся, это последний твой день в этом месте. — Жаль. Я привык.       Не врёт. Смотрит глаза в глаза, пытается там найти что-то. И думает, что ему правда жаль. И ещё, что он правда привык. К комнате или к тому, что их с Пак Чимином разделяет стена, он не знает. И, чего уж там, знать не хочет. Поэтому просто. Просто привык, просто жаль. Он позволяет себя хорошенько вымыть, облачить в подготовленную ему одежду. Он позволяет делать с собой всё, что с ним решат сделать. И лишь замирает, когда Чимин, оглядывая его с ног до головы, выносит свой вердикт: — Ты прекрасен.       Он удовлетворённо кивает своим мыслям, и Гуку кажется, что он видит там странное тепло и слишком много грусти, чтобы быть в состоянии объяснить её хоть одним возможным способом. Аккуратный комплимент расходится по крови, и саб лишь отводит взгляд в сторону, позволяя вывести себя на улицу. Множество людей вокруг молчаливо ждут начала. Чон видит, как Лалису аккуратно накрепко пристёгивают кандалами, прикреплёнными к седлу коня. Она неприятно морщится, когда вместо мягкого ошейника её горло стискивают жестоким металлом. Чона ведут к другой стороне. Кандалы тяжелые и не так чтобы имели особую длину. Он точно так же позволяет себя приковать и терпеливо ждёт начала процессии. Чимин водружается на коня, а стража выстраивается аккуратными рядами. Впереди идут люди, что разбрасывают цветы под ноги королевской процессии.       Люди покорно склоняют головы, никто из них не чувствует себя победителем. Толпы людей теснятся и жмутся друг к другу, боясь поднять взгляд на величественную фигуру их нового ужасного правителя. Они движутся достаточно медленно для того, чтобы передвижение пристёгнутых к седлу сабмиссивов не казалось таким уж затруднительным. Гук послушно следует за конём и сам не понимает, отчего так грудь давит. Пак велит остановиться и спешивается, проявляя желание продолжить шествие самостоятельно. Его сабмиссивов так же открепляют, а цепи теперь держат стражи, сопровождающие его. Младший смотрит на спину дома неотрывно, желая лишь того, чтобы всё это закончилось как можно скорее.       Толпа вдруг взрывается криками. Люди в чёрных с синим накидках налетают на процессию, точно стая озлобленных воронов. Они резать начинают беспощадно и резко. И прежде, чем кто-либо успевает освоиться, всё вновь замирает. Чонгук едва ли понимает хоть что-нибудь. Он лишь видит, как его доминант оседает медленно. Видит, как длинное лезвие чужое тело насквозь пронзает, до самой рукоятки в сердце проникает. Он видит лишь, как Намджун безжалостно и безэмоционально обратно меч вытягивает. Чимин только вдыхает резко. И больше не выдыхает, кажется. Саб смотрит и не понимает: так бывает разве?       Пустота, внутренняя и внешняя вдруг сужается до точки и исчезает прочь. Там внутри вдруг до краёв наполняется всё. Натягивается и перелиться вот-вот обещает. Он взгляда оторвать не может. И ничего не понимает. Он к нему срывается в ту же секунду. Всё ещё не понимает. Не верит. Не принимает. Его никто не останавливает, всем и плевать будто, что их король погибает. Взрываются неразборчивым радостным воплем, ликуют. Гуку и остаётся только, что Чимина за тело трясти. Лицо искажается в жуткой гримасе из смеси отрицания и отчаяния. Так не бывает ведь. Не бывает.       Намджун смотрит с налётом жалости и сожалением, а потом отворачивается, громко объявляя что-то. Весь гул вдруг стихает. Его словам внемлет каждый, и он просит кого-то вывести к нему. Из толпы аккуратно протискивается хрупкая фигура. За ней неуверенной походкой шагают два ещё совсем маленьких ребёнка. Им по виду не более трёх лет. Они с любопытством осматривают всё происходящее вокруг. Женщина стаскивает с себя мантию, открывая людям свои королевские черты. — Почтите же Ким Джихён, жену погибшего Ким Сокджина и пропавшую Королеву Северных Земель, страшно скорбящую и желавшую отомстить за смерть погибшего мужа, вынужденную скрываться и прятать двух своих новорождённых наследников от могущественных рук вероломного и предавшего свой народ ради чужих земель Чон Хосока и Двуликого короля Пак Чимина, что также предал её. Я, Ким Намджун, защищавший Её Величество и двух принцев всё это время, заявляю её и её принцев права на престол! Вы, люди, сможете спать спокойно! Ведь отныне и навеки будет так, что каждый имеет право на личную свободу! Вы, сабмиссивы, можете смотреть на это небо с гордостью, ведь отныне и навеки вы не будете обязаны подчиняться доминантам, даже если те будут предназначены вам судьбой. Мой истинный доминант, Ким Сокджин, желал вести вас к свободе, пусть ему и не позволили этого сделать! Но я уверяю вас, его дети, молодые принцы династии Ким, поднимут это королевство из пепла, и каждый воспарит к небу свободной птицей! Мы клянёмся быть лояльными и понимающими, верными и честными перед вами, нашим народом! И потому первым нашим решением будет возвращение прежних границ двух королевств! Своим королевским именем мы вверяем земли Пак королеве Лалисе и истинному сабу Двуликого короля, Чон Чонгуку! Так поднимите же свои взгляды с земли и празднуйте, как не праздновали никогда прежде!       Намджун говорить продолжает, и каждое его слово восторженной толпой ловится. Тишина вновь превращается в гулкий шум и истинно радостный праздник. Новость расходится по толпе с небывалой скоростью, перекидываясь от человека к человеку точно пожар. Чонгук же лишь к толпе воззвать пытается. Внимание своё обратить. У него на руках король его и бог кровью истекает. У него на руках его смысл жизни застыл безобразной куклой с перерезанными нитями. Чонгук всеобщего смеха не понимает, он лопается в ушах посекундно, кинжалами впивается под кожу. Наполнившие его эмоции вдруг всё перекрывают. Его прорывает. — Спасите его! Вы что, не видите? Спасите его, кто-нибудь! Он умирает! Помогите его поднять! У него кровь! Кто-нибудь! Хватит... Кто-нибудь... Молю... Хоть кто-нибудь... Он же...       Его не слышат. Его и самого здесь нет словно бы. Вокруг только белый шум, что поочерёдно перекрывается то голосом Намджуна, то ликующими воплями беснующейся толпы. Все столь омерзительно радостные, у Гука горло от тошноты зудит. И всё же ему о людях думать некогда. Он на Чимина смотрит, тянется к нему, биение сердца различить пытается — только щеку и волосы в крови измазывает. На рану давит, словно бы это поможет как-то и в чувства старшего обязательно приведёт. — Не молчи, чёрт. Молю, не молчи... Меня это с ума сводит!       Тело Чимина размякшее и податливое. Тёплое. Чонгук его растрясти пытается. Не верит. Игнорирует огромную расплывающуюся под королём лужу крови. Не чувствует, как та одежду и кожу пропитывает. Но чувствует, как топит душу. Он встряхивать его продолжает. То шепчет, то кричит. Дышать умоляет. Н е в е р и т.       Истерика накрывает, когда голову чужие воспоминания одно за другим забивают. Не замечает, как кричать начинает. У Чон Чонгука всё ещё рушится мир, сердце обрывается и ухает куда-то резко вниз. Весь мир останавливает своё существование. Он чувствует на себе сотни стёртых из памяти поцелуев и тысячи воздушных признаний. Там каждую ночь Пак Чимин к себе его прижимал бережно. — Люблю.       Самое первое, оно срывается с языка доминанта в чёртовой камере подземелья. Оно распарывает душу коротким набором букв. — Люблю.       Король шепчет это на ухо, стискивая обнаженные бока до синяков в страстном желании быть ближе. Оно из распоротой души вытаскивает лебяжий пух эмоций, оставляя после себя лишь оболочку. — Люблю.       Чимин заглядывает в глаза, смотрит с болезненной нежностью и ведёт носом по закинутому на его плечо колену. Даже чёртова оболочка души, безжалостно выпотрошенная, теперь расползалась на куски. Этих "люблю" звучало так много, каждое из них застывало новым поцелуем. Поцелуи горели огнём. На шее, у уха, плечи, ключицы, лопатки — весь он пылал, точно факел. И совершенно не помнил об этом. Каждое касание, каждое признание находили в сознании саба свой отпечаток, заставляя тело дрожать ещё больше. Вся мнимая ненависть осыпается песком под ноги. И первыми всхлипами отчаяния. — Не шути так со мной! Не смей! Слышишь? Не смей!       Голоса своего собственного не чувствует, всё в глаза вглядывается. Рану зажимает, цепей, кожу раздирающих, не ощущает. У него в горле вопль застревает комом. Ни проглотить, ни выплюнуть его. Рычит от боли, на лоскуты его потрошащей. Внутри оползнем сползают все до одного чувства, Чонгука под собой погрести собираются. Его трясёт, по телу трещины поползут вот-вот. Кровь тёплая, точно кто-то купальню нагрел, хлюпает в руках, вытекать продолжая.       Новое воспоминание кажется чем-то жутким: он снова там, в одной из комнат подвала. Разбитый, совсем неживой, сам себе не принадлежит. В нём переворачивается что-то, когда он видит, как никогда серьёзного Пака, слушающего, что скажет ему треклятый старик-лекарь. Сердце сжимается чужим волнением. — Его преданность может превратиться в ненависть к Вам, Ваше Величество, — хмуро предупреждает старик, смешивая и перемалывая различные травы. — Тогда это не так страшно, ведь он и так меня ненавидел, — облегчённый смех короля травит душу, настолько он искренен, что не прячет в себе и капли отчаяния. — Нет, Вы не правы, Ваше Величество. Если бы он Вас ненавидел, его бы ничего не смогло ранить столь сильно. Если бы Ваш сабмиссив Вас ненавидел, ему бы не было столь больно, что исчезнуть показалось ему лучшим выходом. — В таком случае, ненависть или любовь, это не имеет никакого смысла, если это кто-то другой. Вы должны понять меня, — саб чувствует силу, которую вкладывает старший в свои слова. Эта уверенность больно бьёт под дых. — Пусть лучше он, в таком случае, ненавидит меня самой сильной ненавистью, на которую он только способен, но это должен быть именно Чонгук.       Воспоминание плавится в голове одно за другим, вшивается прямо в подкорку сознания, обещая никогда младшего не покинуть. Это похоже на ад. Он не хочет верить, что уже поздно. Он не хочет этого знать. Ему нельзя думать, что чужие обрывки памяти — всё, что ему осталось. Это слишком больно, и ещё больше жестоко. Его жутко трясёт, он точно выплюет собственные органы вместе с чувствами. По кускам, по крупицам, сгустками противными — неважно, всё равно будет больно. — Я... Чон Чонгук, — саб вспоминать начинает о рассказах лекаря, задыхается словно через слова, рвущиеся наружу сухие рыдания подавить пытается. — Твой истинный... твоё предназначение...       Он кое-как с руки, где находилась метка, перчатку срывает. Замирает. У него пальцы дрожат, а перед глазами непонятное нечто — разворочено всё, каша из букв, не понятно ни черта. Имени не разберёшь и трещинами глубокими покрыто всё. Трещины эти то и дело сочатся смесью загнивающей крови. Противный запах тут же ударяет в нос. Чонгука чуть ли не выворачивает, но он не уверен в причинах: запах, вид или стойкое осознание потери чего-то важного внутри. Гук нажимает мягко подушечками пальцев на высохшие кровоточащие куски кожи, и те продавливаются с каким-то омерзительным хлюпаньем, будто он их вот-вот оторвёт, а кожа — не более, чем корка льда. Сухая, холодная и твёрдая.       — Имя твоё ненавижу и глаза твои ненавижу! — задыхается от собственных слов. Давится ими, чувствует чужие эмоции в тот миг, как каждой слетевшей с губ буквой, каждым смыслом доминанта своего терзает. Эти эмоции столь ярки и сильны, Чонгук об этом не хочет думать, тем более не хочет этого на себе ощущать. — Каждую клеточку тебя ненавижу и всего тебя в целом тоже ненавижу! Ненавижу тебя за то, что именно твоё имя у меня на ключице, и за то, что именно тебе я всегда не нужен! — нужен. Оказалось, даже больше, чем можно было представить. Ему от этих воспоминаний не отмыться, их из себя не выскрести. — Но больше, чем тебя, я ненавижу себя! И за это я тоже ненавижу тебя! Все мои чувства к тебе — ненависть! Я ненавижу тебя, — хватит. Хватит. Х в а т и т. Он не выдержит больше, кажется. Ему это срочно остановить нужно. — От всего сердца ненавижу! Потому что даже сейчас, чуточку, хоть немного, не могу тебя ненавидеть…       Не знает, как мысли собрать в одно целое. Мозаика не складывается, витражи лопаются. Он от боли кривится и страха, что в нём хрипит посмертно, к себе ладонь стремительно холодеющую прижимает. Склоняется перед королём, голову опускает, пальцы ему целует, к запястью изуродованному губы прикладывает. Отчаяние надеждой заглушить пытается. Он чувствует подкатывающую тошноту, но старается её подавить. Всё это похоже на какую-то изощренную пытку. Шепчет, мантрой слова, помочь обещающие, повторяет: — Я, Чон Чонг...ук.. Твоё предна...знач-чен...ние, — голос не слушается, дрожит, обламывается посекундно. Ему кажется, он не иначе как тонет. Саб захлёбывается в едва удерживаемых рыданиях. Он чувствует, как в нём умирает надежда. И, ещё хуже, он чувствует, как в нём умирает Чимин. Воздух глотает жадно. — Тво-о... Твоя судьба... Ты, Пак Чимин... Король мо-й и...Бог... Твоя воля...моей будет волей... Твоё слово — закон мой... Моя жизнь пусть твоей жизнью станет... Твоя смерть...в мою превратится... Да будет... так...       Картинки сменяются одна за другой, проносятся в голове бесконечным роем беспощадно жалящих его пчёл. Он оказывается в одной из комнат во дворце королевства Пак. Там слишком спокойно, тихо и мирно. В открытые окна задувает безмятежный тёплый ветер. Или то, быть может, чувства самого короля. Чонгук не знает. Но чувствует, как его обнимают. Умиротворение разлетается по коже мириадой ненавистных звёзд. И Гук не верит в это совсем, но слышит тихую мелодию. — Меня растили сабмиссивом, поэтому учили петь. Я должен был ублажать так своего господина. Развлекать его стихами или помогать уснуть.       Гук слышит глухой смешок, застревающий в самом сердце. А потом на несколько мгновений, кажется, и вовсе прекращает своё существование. Пак Чимин поёт ему колыбельную. Мягкую и спокойную. Он невесомо поглаживает его, пока обнимает, заставляет расслабиться и утонуть в своём голосе. Это было так прекрасно, что ранило теперь стократ сильнее. Эта песня столь жестоко вырывала теперь сердце из груди, что Чону было затруднительно представить себе что-то ещё более нежное и вместе с тем беспощадное в своей разрушительной силе.       Душу грызло изнутри. Казалось, ещё секунду и что-то внутри окончательно лопнет. Воздух выкачали словно, чтобы им в раз самый последний пришлось дышать друг другом. Чимин не двигается, обрывает все нити связи, все глупые надежды непонятно на что, и заставляет вспоминать многочисленные синяки, что он получал в борьбе за счастье. Синяки проходили и появлялись снова. Избиения как часть ритуала, необходимого, чтобы доказать — он смертельно болен Пак Чимином, он смертельно им нелюбим, но он счастливей всех на свете. Сейчас борьба кажется бессмысленной и никому не нужной. Он был любим. Любим так сильно, как любить не должны. И лучше бы не любил в самом деле, чем так. Лучше бы в нём человека не видел, презирал, демонов ненавистью кормил. Потому что не отпустил бы тогда. Дал бы возможность до последнего вздоха рядом быть. И позже ещё немного чуть-чуть. — Я... Чон Чонгук... твоё предназначение, твоя...судьба...       Чонгуку хочется кричать. Кричать о том, что это не правильно, умолять убрать пугающий надрыв из собственного голоса. Кричать о том, чтобы король перестал в никуда смотреть так. Рану зажимать не перестаёт, задыхается в истерике. "Умоляю, не надо так, это ломает", — просит. Не надо. Это слишком. Слишком невыносимо, слишком сильно, просто слишком.       Бал. Чонгук узнаёт его сразу. И ему лишь выть остаётся. Потому что чёртов Пак Чимин его узнал. Почувствовал всем своим естеством и замер. Замер, как и сам Гук в ту секунду. Это воспоминание заставляет стиснуть зубы едва не до скрежета, а ладони до побелевших костяшек. Потому что внутренности затапливает не его, но точно такими же эмоциями. Он видит, как всё замирает вокруг будто бы, значение своё теряет. И почему он не знал всего этого, не понимает.       Это было похоже на сумасшествие. Они были друг к другу слишком близко, пусть и не физически. Текли по венам, были каждой мыслью, каждым новым смыслом. Были всем важным. Стартом и конечной целью. И ядовитые лианы вновь разрастались внутри неконтролируемо быстро, с силой сжимая лёгкие. Мрак заливал сознание и тут же отступал. Он застилал глаза желанием прикоснуться. Остановиться. — Inkheart, mio re, — Чон чувствует голос Лалисы у самого уха, её руки на его руках, её губы оставляют мягкий, почти невесомый поцелуй, и словно бы на его щеке. Саб не знает отчего, но её слова кажутся самой болезненной и звонкой пощёчиной из всех, какие когда-либо мог получить или заслужить Пак Чимин. Чернильное сердце, мой король.       Чонгуку кажется, что в словах этих коротких бесконечно много неизвестного ему смысла. Потому что чувствует, как внутри все чужие эмоции наизнанку словно бы выворачиваются, с ног на голову всё переворачивается. Да так и замирает. Гуку кажется, это нечестно совсем. Так нельзя. Каждый взгляд, брошенный на него в воспоминаниях, просит остановить. Каждый выдох — мольба. О спасении или об уничтожении. Чонгук не знает. Но чувствует. Слышит так очевидно просьбу раскрыть каждую тайну, понять мотивы и смыслы. И не отпускать, пока время не придёт. Молит, чтобы услышал и дал вдохнуть хоть немного чистого воздуха, не смешанного с кружащимся в лёгких отчаянием. Пак Чимин заперт в себе и погибает. И каждая мысль о сдаче позиций душит так же, как душит расстояние между ним и собственным сабом. Теперь Чонгук это видит. А лучше бы нет. — Ты... Пак Чи...мин... Кор-роль мо...й и Бог...       Король, очевидно, не слышит чужой немой просьбы и хриплой боли в груди. Смотрит куда-то слишком далеко, сил не имея даже на то, чтобы вдох ещё хоть один сделать. Непонятно, страшно, жутко. Он и сам, должно быть, где-то в глубине души понимает, что так не должно быть, что ломает больно, как никогда прежде. Что нельзя так, понимает. Но и иначе тоже. Неправильно, не нужно, нельзя. В его глазах поселяется что-то бездонно-пугающее в своей пустоте. Он понимает ведь? Он ведь ещё?... — Я скучал.       Голос Чимина в этом воспоминании дрожит так знакомо. Руки обнимают так по-родному. Нежно, но крепко. Чонгук не думал, что так бывает, но впитал в себя это ещё одно слишком болезненное воспоминание. Он всё глубже и глубже уходит с каждым новым обрывком чужой памяти. И не понимает, как не сдался ещё. — Прости. Прости меня за это, хорошо? — За что Вы просите прощения? — собственный голос в чувства приводит хлёстким ударом по лицу. — За то, что делал с тобой уже множество раз. И за то, что сделаю это ещё столько же. Прости, что заставлю тебя забыть об этом. Но иначе нельзя, будет лучше, если ты возненавидишь меня. — Я... Не понимаю... Что Вы...       Чимин его обрывает, разрешения на поцелуй спрашивает, а потом оставляет его совсем невесомым. Снова шепчет треклятое "люблю". Убивает. А следом забыть всё приказывает. Так безжалостно и жестко. Уничтожает. Там в воспоминаниях чужих на каждое "люблю" находится своё "забудь", и Чону больно так. От осознания. От реальности, ни на что не похожей. От осознания, что даже за эту боль, слишком ужасную, чтобы вынести её одному, не может доминанта своего ненавидеть. Он бы очень хотел. А лучше бы ненависть эта взаимной была. Тогда не было бы так паршиво и жутко внутри. Тогда бы никому из них не было больно. — Твоя...воля... мо-ей будет волей... Твоё слов-во - зак..кон мой...       Судорожные рыдания накрывают с головой. Так не бывает ведь. Не должно быть. Чёртова кровь засыхает быстро, свежая её перекрывает тут же. Темнеет точно так же, как у саба душа. Кожу на щеке стягивает так же, как сердце внутри. Надежда разбивается как хрустальный Грааль на тысячи осколков. И не собрать всех, и даже если соберёшь — не сложишь обратно. Но он пытается. Держаться. Спасти. — Будет лучше, если тебя убьёт Намджун, Лалисе будет многим сложнее сделать это. И физически, и душевно. — В таком случае, так и поступим. Я подготовлю торжество и прикажу явиться на него всем. Официально это будет парад в честь установления мной единоличной власти. Полагаю, к тому моменту мой народ возненавидит меня достаточно сильно, чтобы моя смерть показалась им самым большим праздником в их жизни. Как только я появлюсь на людях, принимайте это сигналом к началу. Пусть Намджун закончит всё одним ударом. Если честно, я бы не хотел долго мучиться. Полагаю, удар в сердце подойдёт. Стража не будет мешать, я скажу им отступить. — Не в моих правилах спрашивать подобное, тем более по несколько раз, и всё же, — голос Джиёна застревает в сознании иглой, — ты уверен, что оно того стоит? — Да. Я уверен. Эти люди...Нет, Чонгук, я должен спасти его, даже если это значит, что спасать придётся от себя. И я должен покончить с его братом, чтобы когда меня не станет, Чонгук смог двигаться куда и как пожелает сам. Я не могу позволить себе потерять или отпустить, пока я жив. И также я не хочу, чтобы он был подвластен кому бы то ни было, поэтому если со временем он решит отказаться от короны, я попросил Лалису, чтобы она помогла ему с этим. Для этого требовалось сделать очень многое, но она справилась. Она большая молодец, — король смеётся так чисто, Гук не уверен даже, что ему может стать ещё хуже. — Когда Джун убьёт меня, я хочу, чтобы он вернул всё на место. И освободил всех. Сейчас, чтобы помочь людям принять столь большие изменения, им всем нужен один единственный враг. Поэтому я стану им для них. А потом Ким Намджун подарит всем крылья свободы. Моими условиями будут пожизненная защита Чон Чонгука и Лалисы Монобан, вечный и нерушимый мирный договор с отречением от войны с обоих сторон Ким и Пак, а также непреложный свод новых законов и реформ. И ещё... Даже если никто об этом не узнает, я хотел бы, чтоб ты подготовил мне одну скромную церемонию... — Понимаю. Я не люблю говорить таких слов, но ты можешь положиться на меня, я всё сделаю, — Джиён тянет улыбку и отводит в сторону несколько тусклый взгляд. — Знаю.       Чонгук хмурится, в нём нет сил ни на что, кроме криков и слёз, но он отчего-то всё ещё дышит, всё ещё зажимает чужую рану на сердце ладонью. Всё залито отныне навсегда ненавистным королевским красным. Он знает, это сердце уже не бьётся, но не понимает, отчего тогда он жив до сих пор. Ведь так не бывает, чтобы столько было внутри, а снаружи всё как и прежде. Ведь так не бывает, чтобы самое ужасное, какое только могло случиться, горе для одного было радостью для сотен тысяч людей. — Моя жизнь пус-сть тво...ей... жизнью ста-нет... Твоя сме... смерть...в мою прев-ввратит...ся...— слова то тянутся бесконечно долго, то стихают, не успевая закончиться, он всю душу в них вкладывает, но там нет ничего.       Шепчет едва-едва, всё хрупкой надежде внутри разбиться не позволяет, но там только белым всё устлано. Отвратительным белым. Пустым и непримечательным. Постепенно принимающим очертание сводов одного из небольших соборов. Ноздри забивает запах ладана, тяжелый и сложный. Там лишь один батюшка и Квон Джиён. Чонгук вглядывается в бархатную подушечку, на которой аккуратно разложены усыпанные драгоценностями ошейник и браслет. Ему кажется, он и вовсе не слышит слов священника, но чувствует, как что-то в нём умирает каждую секунду. Пак Чимин застёгивает на нём ошейник и извиняется: — Мне жаль, что это всё придётся снять, как только мы закончим церемонию, и всё же, прежде чем я покончу со всем, что обязан доделать, я хотел бы увидеть тебя в нём. И, ко всему прочему, если бы я не сделал этого, я бы не смог передать тебе власть официально. — О чём вы говорите? Я не понимаю... — Тебе сейчас и не нужно этого понимать. Просто слушай, — Чимин отходит чуть в сторону, и ему тут же вручают скипетр и державу. Он медленно выдыхает и смотрит Гуку глаза в глаза, пытаясь подарить хоть сколько-нибудь честную улыбку. Получается вымучено и устало. — Именем тридцать седьмого правителя королевства Пак, я нарекаю тебя, своего истинного сабмиссива, Чон Чонгука, тридцать восьмым королём, вверяю тебе свои земли и людей, — лицо его принимает полный благоговения и благородства вид, когда он вкладывает символы власти в руки младшего и добавляет: — Сегодняшним днём я отрекаюсь от престола, — Пак не позволяет сабу отвести от себя взгляда. — Как твой доминант, я, Пак Чимин, отдаю тебе, Чон Чонгуку, свой последний приказ: живи. Несмотря ни на что, живи. Потому как в день, когда я покину тебя, ты станешь свободен, и только этот приказ останется с тобой до самого последнего твоего вздоха.       Чонгук замирает, когда слышит отголоском воспоминаний самое последнее "люблю" и самое последнее "забудь". Он проклинает Пак Чимина за его чувства и за то, что так жестоко с ними обошелся. Он проклинает Пак Чимина за то, что спланировал всё и до цели конечной дошел. Он проклинает его, но не может остановить потока чужих воспоминаний. И самым жутким ему кажется то, что в Пак Чимине ни единого сожаления не находит. Он же в секунды жалкие сломлен и растоптан. Ему рыдать остаётся лишь и раз за разом чёртовой не помогающей мантрой повторять просьбу ожить и не оставлять его так жестоко. Хохот и пляски людей превращают фальшивый парад в настоящий. Смех зависает в воздухе, точно белый снег. Чонгук его ненавидел. Потому что, когда приходил снег, он всегда оставался одиноким мальчишкой, у которого вновь и вновь отнимали всё до последней крохи.       Крылья Чон Чонгука были слишком тяжелы от той крови, что успела пропитать их. Они были столь тяжелы, что не позволяли даже сдвинуться с места. Крылья эти причиняли лишь боль и неудобство. И потому Пак Чимин безжалостно их обрезал. В нём не жило ангелов. Но лишь потому что он распотрошил свои собственные крылья для того, чтобы выстелить их перьями путь к свободе для Чон Чонгука. Вырванные с корнем раны жутко ныли и кровоточили. И всё же позволяли снять с себя странный вес. И всё же, наконец, давали возможность двигаться. — Да будет так...

***

      Праздник был громким и шумным. Его отголоски доносились даже до пристани. Должно быть, задумка Пак Чимина удалась. Джиён облегчённо выдыхает и опускает в воду очередной кораблик. У него было множество индульгенций, и потому теперь он все их тратил на отпущение погибших за свободу воронят. Он не знал, поможет ли как-нибудь этот никчёмный клок бумаги попасть его славным бандитам на небеса, или же те будут жариться на самых жарких уровнях ада. И всё же он подписывал имена павших за свободу, складывал индульгенции в кораблики и отправлял их в самый последний путь. Ему хватило на всех.       На лице Квон Джиёна поселилась безмятежность и умиротворение. Он так устал, и теперь, когда их план подошел к концу, у него было время на себя. Поэтому он складывал кораблики из индульгенций и отпускал грехи своих людей. Складывая очередной из них, он тихо напевал себе под нос, думая о том, что это новое королевство заслуживает того яркого и тёплого солнца, что водрузилось на небо. И пусть он не убил Чон Хосока сам, он тихо улыбается победе, отпуская ещё один, предпоследний, что у него был, кораблик в воду. Засохшая чернилами вязь имён гласит "Ли Сынри". Дракон чувствует спокойствие, думая, что теперь всё правильно. Он прислушивается к доносящемуся до него шуму праздника и держит в руках последнюю индульгенцию. Он хранил её для себя, и всё же на ней было запечатлено не его имя. Ну и пусть. В этом мире существовал тот, кого небо не имело права отвергнуть перед вратами рая. — Двуликий король тиранию свергает, — мужчина поёт тихо себе под нос, загибая бумагу и проводя по сгибам длинными аккуратными пальцами, — В наряды из лжи сам себя облачает. — Джи заворачивает бумагу ещё несколько раз, всё продолжая напевать. В его голосе сквозит налёт лёгкой грусти, ломающейся об иронию. — Слепленный из тысячи масок кровавых, — на этом континенте было много жестоких не по своей воле людей, но этот был достойным. Квон его признаёт. И потому позволяет себе грусть. Кораблик получается славным, — Ждал над собой он жестокой расправы.       Когда на плечо свитча аккуратно укладывается крепкая смуглая рука, он замолкает и обращает свой взор на ослепительно белые волосы, торчащие из треуголки. Он замирает и отводит взгляд в сторону, неловко почёсывая горло и натыкаясь пальцами на ошейник. Немного кривая от искренности улыбка застревает на его лице. Ему всё ещё слегка не по себе. — Пора, Джиён-а. — Вижу. Подожди немного, мне осталось отправить только один.       Новая свобода пахла смертью. Чужой и личной одновременно. Новая свобода пахла пустотой и неизвестностью. Находиться с Сынхёном на одной стороне было чем-то странным, совсем вдруг непривычным. Они нелепо смотрели друг на друга и неуверенно переминались с ноги на ногу порой, им будто бы вдруг перекрыли кислород, и они забыли, как разговаривать. Опуская последнюю индульгенцию в воду, Квон думает, что и ему пора узнать, что там прячется за горизонтом.       Он ворошит смоляные пряди пальцами и, чуть поежившись от неловкого страха, что окутывал его перед этим шагом, так же надевает на себя треугольную шляпу и всходит на корабль вслед за своим доминантом. Он не знает, куда деть руки и взгляд, поэтому вцепляется пальцами в борт корабля и не отводит глаз от знакомого ему всю жизнь пейзажа — родного континента. Тот медленно отдаляется. Дракон чувствует, как натягивается цепь его свободы. У той всегда был радиус. Джиён прежде не смел покидать своего дома.       Это было похоже на смерть. И всё же цепи были сорваны, ответственность переложена, а королевство теперь было светло, как никогда прежде. Это королевство было подарком его дорогим, пусть и в самом деле неродным племянникам. Это яркое солнце праздновало завершение самой кровавой эпохи. Квон Джиёну больше не нужно было сторожить это место. Поэтому он лишь смотрел на отдаляющийся от него дом и тихо благодарил за свободу самого смелого и невероятного доминанта, какого он только встречал, ставя точку в его балладе о проклятом континенте.       Волны были усыпаны сотнями корабликов-индульгенций. Дракон не мог перестать смотреть на них. Свободные, они заполонили собой прибрежные воды континента. И самый благородный из всех кровавых королей в одну секунду словно бы избавил от грехов каждого, кто был рад или горевал в этот миг. Квон Джиён же только пел себе под нос, провожая Пак Чимина в последний путь.

И никто в подлеце не запомнит героя Он демоном слыл, но погиб за святое. Закрыли книгу на последней странице, И больше не билось чернильное сердце.