Bondage: Inkheart.

      Святых не осталось. Впервые Сынхён осознал это, когда Квон рассыпался в его руках, отравленный стрелой Чон Хосока. Младший шею жаром своим ему опалял, зубами в плечо впивался. Был так предательски слаб. И тем очарователен. Это стало первой разрушающей мыслью. Это стало началом всех начал. Это стало первым рывком в густую тьму странных желаний. Тёмных и самых порочных. Среди них была почти невинная мысль о том, что если его саб слаб, лишь когда ранен, было бы славно, будь он вот так ранен всегда.       И прежде чем он сам заметил, каждый из прочно выстроенных внутри него столпов уже был покрыт множеством трещин и потонул в липкой горячей смоле грехов. Прежде чем он сам понял, Квон Джиён стал самым ужасным его роком, а его слабость стала неутолимым желанием. Нет, он вовсе не хотел его ломать, и до сих пор ему было дико насилие над нижними. Ему хотелось лишь того, чтобы Великий Дракон складывал перед ним крылья и цеплялся пальцами за плечи, почти вслепую ища губы для поцелуя. Чтобы сила его растворялась как дым благовоний в сводах их покоев. Ведь он всё ещё считал, что этих хрупких плеч не должна касаться ответственность. — Будь нежнее со мной, — шептал ему черноволосый. — Sin will find you, — каждое движение мужчины ему об этом напоминает. Впивается в душу, чернилами имени по крови расходится. Грех найдёт тебя.       Квон Джиён противоречие в самом чистом своём виде. Сынхён глотает его, напиться не может. Сынхён давится им, проглотить не знает как. Он на него смотрит сильного, смелого, равнодушного. И вспоминает. Вспоминает. Вспоминает. Откровения самые тихие, пляски их адские, поцелуи такие, каких бездушные не дарят. Квон Джиён это усыпанное звёздами океана дно. Это изгибы не тела — души. Они ведь страсть, что запретная, пьяная, грязная. Они — скомканные в кулаках простыни, души падение, стоны протяжные. Их отношения — всхлипы, поцелуи, что укусы скорее, место соприкосновения двух параллельных миров, где каждый вдох в сознании отдаётся просьбой любить, где каждый выдох остаётся на коже просьбой сбежать на край света и вне мира жить, вне жизни существовать.       Сынхёну воздуха не хватает рядом с Джи каждый раз. Голова кружится, в нём каждая жилка Дракона любит. Он бы память стёр до капли, чтоб навсегда вместе, чтобы о правилах мироздания ничего не знал, чтобы только в доминанте своём нуждался и без него даже шагу не ступал. Желания эти грудь распирают чем-то липким, чёрным, склизким. Он бы память ему до капли стёр, чтобы тот только в его руках раненой птахой бился, чтобы имя только его помнил, в глазах его, как доминант в нём самом тонул, увяз. Король бы ему подарил созвездие каждое, в честь него континент новый назвал, золотом его оросил. Только бы чёртов Квон Джиён рядом был.       Но тот ставит точку неуверенную и сбегает, точно трус последний. Словно бы всё ещё не понял, что является большим, чего Король мог пожелать. Словно бы не видел, как Доминант замирал перед тенью его и ничего поделать не мог с дрожащим голосом. Скалится, за Монстром прячется так, как за Чхве только прятаться должен. Шипит, угрожает, убить обещает. Точно он сам не смерть его, точно до гибели с ним не как до поворота первого. В глазах своё чёртово "жаль" за сталью напускной скрывает. И одним этим "жаль" в ещё больший мрак окунает.       Всё началось с письма и было началом боли. Всё началось с яркой идеи Пак Чимина и желания быть просветителем — нести мир на другие континенты. Пусть даже через войну. Сынхён предназначение своё здесь встретить не ожидал, не верил, не думал. И тогда впервые решил, что это судьба, не иначе как. Только предназначение было лишь её ударом. Жестким и хлёстким. С глазами цвета бури и волосами, в чернилах вымазанными словно бы. С кожей смуглой, множеством порочных узоров на теле. И двумя одинаковыми именами. Королю бы шаг к нему сделать и пересохшими губами в губы шептать. Неважно что и неважно сколько. Только бы чувствовать жар тела чужого, только бы свой собственный жар отдавать.       Нет, он Джиёна ломать не хочет. Не будет. Просто хочет, чтобы тому столько же воздуха не доставало, как и ему самому. Чтобы бился в его руках до бессилия, чтобы губы кусал, волосы пальцами стискивал в экстазе. И никогда его не покидал. Хочет, чтобы у Квона голова кружилась, чтоб навсегда, чтобы каждый вздох просьбой любить в сознании рассыпался, чтобы каждый выдох нуждой к краю света сбежать на коже расплывался. — Как это могло случиться со мной? — спросить так хочется, чешется изнутри, гложет. — Но, ещё хуже, как это могло случиться с тобой?       Эгоизм, что горячее, чем огонь, сжигает его, каждый раз, когда Джи "нет" своё на его "да" отвечает. Он смотреть может лишь, как Намджун вокруг свитча вьётся, и всё чаще пальцы на рукоятке сжимает. У Дракона плечо и запястья продырявлены, множество ран по телу рассыпано, королю бы в каждую из них просочиться, чтоб по крови, чтобы ближе, глубже, вместе. Чтобы даже захотел сбежать — не смог. И эти желания изнутри точат, ломают, окончательно право быть светом у него отнимают. Он себе напоминает, что права против чужого отказа идти не имеет. И внутри просыпаются цветы. Те что кровавые, смрадные, могильные. Внутренности ковром устилают. "Ты против воли его пойдёшь", — шепчут. "Погибелью его станешь", — обещают.       В голове кружат лишь самые грузные мысли, от них тошно. Они топят, к краю пропасти толкают, себя контролировать всё труднее кажется. Потому что он отказывать себе в чём бы то ни было не привык, привык получать. Но получать выходит лишь хлёсткие удары пощёчин. Получать выходит лишь яд внутривенно. И сжимающая рукоятку ладонь наконец меч из ножен достать заставляет. На Монстра направить если, то дальше что? — Даже если ты убьёшь меня, Джиён не вернётся к тебе, пока ты король, — вспоминает взгляд решительный Джуна, слова его слишком правдивые и от того болезненные, зубы крошатся от недовольства. — Джиён не вернётся к тебе в том числе, если ты убьёшь его саба. Ты можешь попытаться оборвать все связи Джи на этом континенте, но пока ты король, ничего никогда не изменится. Либо один мир, либо другой. Нельзя быть и здесь, и там. И, откровенно говоря, сейчас для Джиёна покинуть этот континент равносильно смерти.

"Если ты попытаешься лишить его жизни, я перегрызу тебе глотку"

      Он тогда не озвучил мысли последней самой, лишь прикладом меча клацнул о ножны. Не озвучил, но посмотрел с холодом чётким и ясным. Всё в глазах его потемнело тогда, яростью вспыхнуло, и на секунду беловолосый, поклясться может, услышал лязг массивных челюстей чужих прямо у собственной глотки. Джун мимо тогда прошел, словно бы не было никакой угрозы. А внутри старшего только больше грязного чёрного стало. Шепот внутри нестерпимый почти. Эгоизм жег, пальцы дрожать заставлял.       И Чхве Сынхён себя ненавидит страшно, но при первой же возможности, когда Монстр по очередному заданию свитча покинуть вынужден, Джиёна к стене прижимает. Тот слаб, слишком ранен, шипит, щурится, точно слепая лисица, и когда Кима рядом нет, вместо его спины за собственной маской, одной из многих тысяч, прячется. И Чхве Сынхён себя проклинает, но чтобы младший не вырывался, плечо его раненое с силой сжимает. Это в нём злоба цветами дышит, это тьма желаний лианами по внутренностям вьётся. Контрасты между ними теперь кажутся не столь уж значительными. Их и нет почти. И всё же, у Джиёна плечо насквозь продырявлено было, поэтому Сынхён его слабым делал, что сил было. Чтобы в руках его бился, чтобы страх лёгкий самую малость на дне зрачков зарождался. Чтобы знал, до какого безумия довёл. Чтобы знал, что белый в нём теперь самый чёрный.       Доминант носом в шею чужую утыкается, до уха вверх ведёт медленно, судорожно выдыхает. От черноволосого пахнет кровью раскрывшейся раны и раздражением. Чернила имён, кровь разбавляющие собой, застывают от одного лишь прикосновения. Топ чувствует, как ему в живот лезвие кинжала впивается предупреждающе. Квона потряхивает. От боли в плече и общей слабости, должно быть. Сынхён бы так делать не стал, он "против воли не хочет", но иначе тот вырвется из его рук, точно птица из рода чтящих свободу выше жизни, — мужчина себе этого позволить не может. Он бы "погибелью" ставать не желал, но это абсолютно противоречит его желанию увезти Квона как можно дальше. А он в своих желаниях всегда был слабее, поэтому, чего бы ни хотел, всегда достичь пытался.       Черноволосый сжимает кинжал крепче, в руке той, где ладонь насквозь пробита. Сынхён шаг ещё ближе делает, словно бы проверяя чужую решимость. Лезвие оставляет на коже неглубокий порез, доминант это по глухой боли понимает. Руку вторую на кинжал укладывает, ладонь раненую сжимает, рукоятку отпустить и скривиться заставляет. Кинжал падает с неприятным звоном. Чхве в глаза Джиёна смотрит, тот в короле святого ищет, шипит, когда руку его ещё сильнее сжимают, также к стене припечатывая, — не находит. В Чхве Сынхёне святого и не было, теперь кажется. Только грех. Их общий, один на двоих. — Это акт агрессии, прости уж, — сухо и непривычно усмехается мужчина в смуглую шею. Поцелуй оставляет в противовес мягкий, рядом с ухом.       Дракон тело напрягает, лицо отворачивает. Взгляд отводит, глаза прикрывает, не дышит почти. Между ними зима вмиг. Лютая, беспощадная. Долгая. Впрочем, цветы внутри от этого не увядают. Колышутся от бури в чужом взгляде. "Слабый", — довольно шепчут. Свитч сглатывает. Сынхён коленом ноги раздвигает, протискивается. Между ними зима, а они обнажены совсем и под ветрами её погибли уже. Раз с двадцать. Джиён хмурится. Чхве поцелуй за поцелуем оставляет, словно бы только так дышать и возможно. И на каждую попытку вырваться, только сильнее на плечо давит. Стон выбивает и дрожь. Не от боли ведь?

Сынхён ломать бы его не хотел.

      Целует. Целует. Целует. Ладонь раненую в своей ладони сжимает крепко. Вот бы Квон слабым был рядом. Всегда. Вот бы в защите его нуждался. Тоже. За засосом засос оставляет. Сопротивления не получает. Ему это так безумно нужно. Грудиной вжимается, больше стонов тихих и сдержанных получает. Там синяк огромный и несколько крупных порезов. Чхве помнит. Зима между ними на войну похожа. Они оба знают, как её закончить. Ведь что бы младший не говорил, у него к Чхве Сынхёну что-то было. Было, есть и будет. Навсегда. Тоже. — Эй, Джиён, — жаром кожу опаляет, — если я убью Намджуна... — Тогда я убью тебя.       В голосе ни намёка на сомнения. Стали столько, сколько никогда не бывало. Дракон не шутит, доминант это не чувствует — знает. Это знание в сердце бьётся. Пурга чувств сознание заметает крупными холодными хлопьями. Чернила греха в крови застывают. Голод под толстыми слоями льда бурлит. Король улыбается довольно. Руку с ладони убирает только. На пол шага отойти всего успевает. Он себя ненавидел за родившуюся в нём тьму, за цветы чёртовы, что лианами в органах путаются. Поделать с ними не мог ничего. Джиён освободившееся пространство использует молниеносно: за волосы хватает с силой, вниз тянет, лицо старшего о колено разбивает резко. Морщится, плечо больное разминает. Кинжал подбирает, за пояс прячет. — Это больно, между прочим.       Сынхён улыбается. Заслужил. Кровь из носа сломанного остановить пытается. И только с одной единственной мыслью согласен остаётся — больно. Ему тоже. Морщится, алым и одежду, и кожу пачкает. Свою с Джиёновой смешивает. Он свой грех нашел, думает. Только тот снова за спину Намджуна прячется, даже глаз своих не поднимает. Делает вид, что раны не ноют. Делает вид, что всё так и надо. Сынхён злится жутко, его изнутри разрывает. Он ради него на любое безрассудство решиться способен, он для него в любую бездну шаг сделает. Он китом умирающим на дно самое или пусть в небеса даже. Джиён сильный, и это делает всё труднее. Джиён потому что в спасении не нуждается, он кого захочет сам защитит. И себя тоже. Чхве его за это над всеми превозносит. И если с Квоном "только нежнее, ладно", с Сынхёном тогда "умоляю, чуть робее".       Однако, Дракон на то и Дракон, сам топит, сам спасает. Сам любого из лап Смерти вырвать способен. И когда Пак Чимин в приступе жутком всё со стола сваливает, дом убеждается в этом в очередной раз. Возвращаясь после того, как Чонгука из комнаты вывел, на Тэяна его скинув, жуткое видит: Квон из молодого короля вытрясает пару хриплых слов, а потом решительно бутыльки с ядами разными из карманов высыпает, один из них открывает и, не думая будто, в себя опрокидывает, после к сероволосому склоняясь и губами своими к его губам прижимаясь. Язык проталкивает глубже, глотать заставляет парня. У Чхве весь мир от ужаса застывает. Он видит, как яд по подбородку Пака стекает тонкой струйкой и как Джиён с губ своих остатки яда этого же рукавом стирает. Свитч смотрит внимательно, на себя Чимина тянет, его, теряющегося в пространстве и времени, к стене оттаскивает, спиной о неё опирает. По щекам хлещет, сконцентрироваться просит. Вздыхает тяжело. Поднимается. Потому что Квон Джиён всех, кого старший знает, сильнее. — Зачем? — сдерживая жуткое раздражение, сухо спрашивает Джун. — Он всё равно подыхает, так есть хоть шанс, что протянет чуть дольше, — в своей манере поясняет черноволосый. — Я должен был хотя бы попробовать. — Я не об этом! Я о том, нахрена ты это сделал?! — доминант выводящего из себя спокойствия не выдерживает, за ворот хватает, к себе притягивает, встряхивает и на крик едва не срывается. — Ты совсем из ума выжил, Квон Джиён?! Он же болен! — громче становится только, Дракона поморщиться заставляет. И Сынхёну хочется руки Монстру отрубить, но вместе с тем пощёчину звонкую влепить свитчу, потому что он с Намджуном, к ужасу своему, до последнего слова согласен. — Что, если ты тоже заразишься? Помереть решил?! Ты же наш чёртов лидер! Кто поведёт нас в бой, если с тобой что-то случится? Кто... — Во-первых, смерть меня никогда не пугала, — всё с тем же вымораживающим спокойствием обрывает чужую тираду черноволосый. — Во-вторых, я не считаю себя наиболее ценным членом Воронов. Я — лидер, но цена моей жизни ровным счётом такая же, что и у остальных. И даже если бы я погиб, на моё место встал бы ты. В-третьих, если и говорить о ценности жизни, Чимин сейчас намного важнее, — Джуна с Сынхёном от каждого слова только больше трясёт, Квон этому и секунды внимания не уделяет. — Если подохну я, план продолжит двигаться ровным счётом так же, как двигался и до этой минуты. Чего об остальных я сказать не могу. Кроме меня сделать это было больше некому, начиная с того, что я всё ещё лекарь, и заканчивая тем, что жизни всех остальных на данный момент для меня и для плана намного важнее. Это не мог быть ты — твоя роль всё ещё впереди, это не мог быть Чонгук, он должен жить, несмотря ни на что, не говоря уже о том, что он не должен знать о болезни. Весь наш план прямо в эту секунду зависит от трёх человек: Пак Чимина, Чон Чонгука и тебя, — каждое слово мужчины звучит как холодный расчёт, что он за доли секунды произвёл, Чхве впервые ощущает в себе желание ему шею свернуть за подобное рассудительное безрассудство. — Я говорю это для того, чтобы ты понял — я нахожусь в своём уме. Это мой тебе ответ на все заданные тобой вопросы. И ещё, — он делает паузу, с угрозой сравнимую, — отпусти меня уже или хоть бей в следующий раз, чтобы не казалось, что это ты заботишься обо мне так, иначе я подумаю, что именно ты здесь выжил из ума и посмел поддаться эмоциям, или, что ещё хуже, вдруг за меня волнуешься.       Джун челюсти стискивает крепче, у него на лице желваки ходят. Пальцы на воротнике сжимаются до костяшек побеления, он на Дракона смотрит и сам едва не рычит. А потом отпускает. Кидает небрежно и недовольно. Отворачивается, помещение покинуть желает жутко, гнев в глазах скрыть пытается. Потому что даже для него Джи "слишком силён". Садится за один стульев за столом, с пола его поднимая. Спиной к свитчу поворачивается. Ему очевидно вид нужно делать, будто бы вовсе то не эмоции были, вовсе то не волнение. Лицо держать пытается. А у Сынхёна вот не получается. Мрачнеет, ярости во взгляде не прячет, буравит черноволосого. Тот смотрит в ответ, сам себе кивает. — Помоги перенести его, — на Пака размякшего указывает. — И слугу его позови. Пусть воды принесёт и тряпок.       Топ, как просят его, всё делает, на кровать перетаскивает, Джи на сероволосого поглядывает с любопытством почти. От кровати его не отходит и виду не показывает, насколько в самом деле взвинчен сам. Генриетт врывается с жутким страхом в глазах, воду чуть не разливает, на стол таз с ней ставит и тоже оглядывать принимается. — Какие шансы у него? — рыжий сглатывает, морщится, губу закусывает. — Пятьдесят на пятьдесят. Он либо выживет, либо умрёт, — припечатывает Квон, и следом добавляет: — Возможно его организм настолько слаб, что он умрёт и вовсе от яда.       И сколько бы равнодушным казаться ни пытался, всё равно неприятно кривится, понимая, что весь их план ко всем чертям летит. Джиёну такие планы никогда не нравились, и всё же он один был оптимальным, ведь значение имело всегда даже то, на чьей территории войне будет место. Иначе бы можно было, но риск был оправданным; так можно было добиться многим большего. И всё же, у Пак Чимина катастрофически не хватало времени. Можно было сказать, его не было вовсе. И теперь он вместо Пака смерть его прогнать пытается, из лап вырвать, ядом, на который у младшего иммунитет есть, вытравить.       Чимин весь болезненный, и куда более сложным оказывается не пускать к нему даже без связи чувствующего неладное Чонгука. Джиён его выхаживать под тяжелым напором взглядов двух доминантов Генриетту доверяет, новые планы обустроить пытается, приказывает войскам принять положение глухой обороны, отступить временно, остановиться. И впервые с начала войны ночи становятся чуть спокойней. Впрочем, костры с мертвецами гореть не прекращают, а небо всё такое же от костров этих дымное.       Дни затишья Квон не вылезает из подземелий, осматривает вновь прибывших, помогает раны залечивать, смерть констатирует, за мирными жителями, что у них в подвалах спрятаны, следит. И сжимает кулаки сильнее, несмотря на кровящие раны, когда в очередной раз не получает новостей от пиратов. Далеко не все очаги войны замирают, некоторые продолжают действовать. И Квону не нравится, что присланные к нему в подмогу пираты одни из тех, кому отступить не удаётся. Он к слабой связи прислушивается, сам у себя спрашивает, в порядке ли его саб, и, не выдержав напряжения, в третий раз отряд отправляет в подмогу.       Спрашивает сам у себя, сам своим же ответом и давится. Потому что Хосок пиратов теперь давит, им путей отхода не оставляет, игру с Джиёном вести продолжает. Хосок приказывает силы на бандитов морских направить разгромные, Хосок приказывает пленных не брать — пиратов на месте убить. Квон убеждается в этом, когда отправленные отряды возвращаются с остатками пиратской группы спустя несколько дней жестокой бойни. Все до одного изранены и разбиты до основания. — Это всё, что нам удалось спасти, — горько и сухо отчитывается один из Воронов. — Там сейчас наши биться продолжают, этих вырвали едва-едва..       Джиён губу до крови прикусывает, в поредевшие ряды пиратов вглядывается, белую копну выискать всё пытается. И выдыхает, лишь когда находит. Сынри висит безобразной куклой на плече Дэсона. Мужчина ему кивает медленно, выходит хромая вперёд, младшего тянет, укладывает. Свитч даёт громкую команду свободным лекарям и знахарям раненых остальных осмотреть. — Жив он, жив, не смотри на меня так, — цыкает мужчина.       Взгляд единственного глаза в сторону отводит. Его лицо больше чёлка не прикрывает. Волосы обрезаны грубо. Садится устало, на младшего кивает. "Пока что", — проглатывает, так и не озвучивает. Саб лежит, хрипло смеётся, кровью плюётся. Говорит, что сражение было увлекательным жутко. Джи рубаху без того изодранную разрывает, все повреждения осмотреть собирается. Теперь план его собственный ещё гаже кажется. На Сынхёне ран больше, чем на самом Квоне спустя несколько дней активных сражением с Чоном, кажется. Но он держаться бодро пытается, и шутит даже, так же паршиво, в каком состоянии и находится: — Мы с тобой...теперь...чудесно смотреться...вместе...будем... — говорит тяжело, голову назад откидывает, зубы стискивает, когда Дракон до ран серьёзных добирается. Он промывает их, заткнуться просит, в крови руки топит чужой, а словно бы в своей собственной. — Ты... дырявый весь... я дырявый...тоже... — А если заткнёшься, — Джи шипит раздраженно, грубо заливая раны спиртом и их рваные края начиная сшивать, — то, может, ещё и жить продолжишь "тоже". — Жить? — кровавую улыбку по лицу размазывает. — И всего-то?       Стискивает зубы плотнее от боли, взгляд отводит. У него тело не лёд едва ли, но сердце внутри раскалено до предела. Он на протесты внимания не обращает, в себя ром заливает, кривится ещё сильней. Истории про путешествия рассказывать начинает. Квон устало глаза прикрывает на несколько мгновений, бутылку с алкоголем не забирает, дальше иглу вгоняет под кожу. — А капитан что? — интересуется как бы между прочим свитч. Он измотан и эмоционально, и физически. — Капитан теперь я, — сурово отзывается мужчина, совсем непривычно серьёзно на несколько секунд, после вновь улыбку на лицо возвращая и у Сынри забирая бутылку на несколько глотков. — Ненадолго, такими-то темпами, — Джиён кивает на бок бывшего Квартмейстера и нехотя, стискивая ладони в кулаки, добавляет: — раздевайся.       У Дэсона рана оказывается и правда чуть менее серьёзной. Дракон с обоими разговаривает и теперь сабу молчать запрещает, всю силу вкладывает, приказывает сознания не терять. Тот кивает и ёжится. Устало языком по алым зубам водит, кровь сплёвывает. Улыбается слабо. — Чувствую... Надо же...       Черноволосый переносицу трёт, бок Дэсону обрабатывает, что так и надо говорит, а потом напоминает, что умирать ему не разрешал. Сынри заливает в глотку очередную порцию рома и расползается у стены. В потухающих глазах веселью угаснуть не позволяет. Джиён закуривает нервно, к нему возвращается. Ли рукой дрожащей к самокрутке тянется, из портсигара чужого её выуживает, Квон от своей ему прикуривает. Шить продолжает. И даже себе запрещает думать о том, почему чёртов ром из рук забрать не решается. Ответ кружится на языке, оседает пеплом и горчит. Саб затягивается в меру возможного и столь же спокойно выдыхает. Дым сизыми кольцами вздымается вверх. Беловолосый закашливается жутко. — Чон Хосок... чертовски хорош, — шепчет. — Я ни о чём...не жалею... Было...славно..        Джиён в самом деле не думает. Не понимает, на кой чёрт игнорирует переставший дрожать улыбающийся взгляд. Не понимает, на кой чёрт раны продолжает зашивать. Он ведь ещё когда их увидел, уже знал — не поможет. С такими ранами долго не живут. Никогда не жили. Он потому ведь на Дэ и переключился. Он поэтому алкоголя из рук вырвать не смел. Нельзя мертвецов последних минут наслаждения лишать. И они даже полугода друг другу не отвели. Но были так чертовски похожи. Мужчина от самокрутки тлеющей в руках саба оторвать взгляда не может. Шьёт. Зажмуриться от проносящихся в голове чужих воспоминаний не позволяет себе. Там бумажные кораблики рассыпаются ворохом. — Ты чувствуешь себя умиротворенным, работая над этим, не так ли? — Да, ради этого чувства и делаю. Я же не могу никуда выйти прямо сейчас. Чувствую себя под давлением из-за своего положения. Я всю свою энергию в это вкладываю. Когда не делаю этого — придумываю новые планы. Я не могу не создавать что-нибудь, так я расслабляюсь. Я концентрируюсь, да и в голове пусто, — честность собственную вспоминает, глазами чужими её видит. — Пусто это хорошо. Мне тоже нравится ни о чём не думать.       Джи чуть губу прикусывает. Шьёт. Всё ещё шьёт зачем-то. В голове мыслей ворох целый. О грехе общем, о силе и неподчинении. Им хорошо было вместе молчать, им хорошо было ни о чём беседы вести. Без подчинения и контроля. Без страсти и физического контакта. Они просто были похожи, они просто понимали друг друга. Ли Сынхён был просто чертовски силён.       Новый Капитан с гулким скрипом с места встаёт, сгибается осторожно, глаза беловолосому сабу пальцами закрывает, после ладонь на плечо Дракону укладывает и чуть сжимает, в реальность вытряхивая обратно. — Пошли. Воздухом подышим, — говорит спокойно, но достаточно горько, чтобы Джи остановился. Дожидается, пока свитч встанет, остальным кричит: — Малыш Сынри чудесно показал себя в этом бою! Не трогайте ни его самого, ни его ром тем более, пусть отдыхает! Он заслужил.       Мужчины нестройным хором что-то кричат, посылая Сынри ко всем чертям, в последний путь его провожают, свои раны заливают. Дэ кивает им, выходит наружу, сигару вытягивает, от одного из очагов её прикуривает, на туманные небеса глядит. Квон поступает точно так же. Они в самом деле ни слова друг другу не говорят. Кто куда глядят. Дань уважения немую выражают. Ли Сынри был рождён ошибкой, но погиб свободным как ветер мужчиной. У Дракона руки в крови его до сих пор, она самокрутки с табаком пропитывает. Он, увидев Джуна, его одним кивком подзывает. — Возвращайте все отряды в бой. Мы не можем себе позволить, чтобы оборона превратилась в оттеснение. Война должна продолжаться, мы не можем себе позволить отступить, как и не можем позволить себе дожидаться, когда определится судьба Его Величества.       Он объясняет доминанту план перестроения боевых сил прямо на улице, выкуривая самокрутку за самокруткой. Кровь на руках и портсигаре не стирает — она ему как родная. Она его собственная словно бы. И чёртова пустота грудь выжигает, словно бы сердце — сигарета в руках саба тлеющая. Он не уверен, сколько они так стоят. Смеётся лишь тому, что их связь слабая сработала всё равно. И чёртов Сынри ни секунды не соврал. В пронёсшихся в голове моментах нет и капли сожалений. Кроме разве что желания с Квоном ещё раз в сражение вступить. Джиёна потряхивает в самом деле немного, взгляд мрачнеет. Он будто бы себя самого в путь последний проводил.       И сам от себя неожиданно закрывается. Рукой взмахивает неряшливо, самокрутку тушит, в портсигар прячет. Уходит. Джуна зайти просит. Тот ничего не отвечает, приказы раздавать уходит. Время побыть один на один с собственными мыслями даёт, хоть и не уверен, что так правильней будет. Квон в этом не уверен и подавно. В голове гвоздём ржавым вина застревает. И осознание. Дракон предназначений иметь никогда не хотел. Он от правил этого мира бежал, как мог. Он никогда не желал ни подчинять, ни подчиняться, имени ни на ключице, ни на запястье видеть не хотел. Потому что это к нему близко очень. Непозволительно. Потому что Квон Джиён, когда людей узнаёт лучше, привыкает к ним чертовски быстро. А потом теряет. Всегда теряет.       И это из раза в раз продолжается, это не заканчивается никогда, жизнь его в безумный карнавал потерь превращая. Он позволяет этому случиться снова и снова. Но одна вещь. Что-то внутри шепчет: "Сделай перерыв", "Поживи для себя". Это что-то внутри обещает, что без Джиёна не случится конец света. Просит позволить миру вращаться без него. Молит не воспринимать себя слишком серьезно. Обращает внимание на величие природы. Крошечные человечки там просто теряются. Джиён обещает себе, что продержится до конца войны. Чем бы она не закончилась, немного осталось. А потом... Потом для себя будет, потом остановится. Потом у него появится время быть не в порядке и разбиваться о камни хоть посекундно. И смерть очередная напоминает, что жизнь его — божественная комедия, где он на муки вечные обречён в угоду радости высших сил. Вот снова Боги ему на его место указали. Летай, кровавой свободой дыши, огнём всех вокруг орошай. От себя беги и себя догоняй. А ещё никого к себе не подпускай. Потому что он всё ещё олицетворение чёрного самого, того, что благородный и смерть всем вокруг несущий. Потому что с ним всегда только по наихудшему сценарию. Потому что он не от этого и не для этого мира. И как только привыкнет, то, что ему пытки? Боги придумают что-нибудь лучше.       Он взгляд поднимает, лишь когда его вновь окликают. Смотрит, только когда чёртово плечо вновь саднит, потому что его слабо сжимают. Сынхён ему в лицо вглядывается и хмурится. Не делает ничего, только спрашивает что-то. У старшего на лице тревожность написана, у Квон Джиёна на лице в ответ потерянность, смешанная с ложью. Он по камню стену выстраивать начинает. Потому что он всего лишь трус, что притворяется сильным. И по-хорошему им стоит вернуться к тому, с чего всё началось. И не продолжать. Им лучше вернуться к тому, с чего всё началось.

И не начинать.

      Им лучше от того момента своими личными путями идти. Джиён хотел немногого — создать себя сам. И за это терял больше, чем у него было. Бессмысленная погоня, бессмысленный побег. У него есть всё, но он так устал. И если терял больше, значит это "больше" снова несоизмеримо со "всем", что у него было. Сегодня, завтра и все остальные дни наполнены работой. Есть, были и будут. Ведь было бы странно, если бы её не стало совсем — Джиён бы так не хотел. Сынхён смотрит на него, тревожно и трепетно. Свитч почти без причины задыхается, а глаза также "почти" слезятся, печаль до сих пор жива, и часть сердца снова пуста.       Он смотрит на Сынхёна, просит его не любить. Квон Джиёну ещё рано для себя жить. Смотрит, всем видом пытается сказать, что в порядке. Без слов просит не спрашивать у него ничего, потому что даже захочет если, пообещать не сможет. Потому что он, даже несмотря на слабую связь, чувствует, но чтобы ответить силы нужны, а у него их нет прямо в эту секунду. Отходит, всё ещё желает попросить оставить всё так, как есть. Прощения за свой страх просит, незнакомцем показаться пытается. И стоять рядом так чертовски сложно кажется. Воздуха не хватает. Джи думает, как лучше сбежать в очередной раз, обещать потому что даже если может — не хочет. Он ведь даже не знает, что ждёт их, ни завтра, ни за поворотом ближайшим. Всё в нём при том в противовес не доверять просит. Но Сынхён просто руки убирает. Отпускает.       С Сынхёном в самом деле такое впервые. Его любовь обычно имеет сроки одной ночи, и устаёт от неё с восходом солнца. И он не может понять, почему цепляется за эти чувства. Но всё равно цепляется. Просит сам себя не любить ещё больше, ведь себя нового не знает совсем. Но когда от его Дракона вновь болью пахнет, то проклинает всё и ко всем чертям шлёт. Джи всем видом своим показать пытается, будто бы в норме, но даже их слабая связь отдаётся у Чхве в запястье адской болью. В ответ просит не обещать ничего и отпускает, руки убирая. Черноволосый уходит тут же. Сынхён его останавливать не будет. Он своим путём пойдёт с момента этого. Взглядом провожает и просит прощения за свой страх. И за эгоизм ещё. Ведь его эгоизм не знает слова "ответственность". Поэтому, с Намджуном сталкиваясь, не скалится больше и не останавливает тоже.       Ким смотрит на это почти с удивлением, но предпочитает оставить свои мысли при себе. У него хватает причин для волнения, и одна из них Дракон, всё меньше чудовище напоминающий. Всё больше в того, кого защитить нужно, превращающийся. А потому, когда установки на следующее утро раздаёт всем, кому нужно, то возвращается. Он знает, Джиён напряжение просто снять хочет, от груза избавиться пытается. И он, в конце концов, всё ещё не столь благороден, да и разрушает куда лучше, чем созидает. — Каким ты хочешь видеть меня сегодня? — Джиён спрашивает. Спрашивает и раздевается.       У Намджуна на языке "чуть менее сломанным" и "чуть более живым" вертится, но так и не слетает. Лишь так же раздевается. Секс выходит сухим и грубым, без намёка на страсть. Джиён всегда говорил, будто бы жизнь не более, чем прелюдия перед смертью. Джиён говорил, будто бы смерть секс и есть. Говорил, что было бы ужасно, если бы прелюдия затянулась, и всё же совсем без неё, оказывается, тоже не очень приятно. Нам вдалбливается в него, Квон себе ладонью больной затыкает рот, сдерживая порывы горькой слабости. У каждого свой способ пережить горе. Квон Джиён предпочитал секс, пусть тот и едва ли ему помогал. Квон Джиён предпочитал секс, даже если тот разрушал его до основания. Потому что только в сексе он мог позволить себе быть слабым.       После они закуривают снова. Ни черта друг другу не говорят. Пот и сперму стирают с тел. Свитч так голым сидеть и продолжает. В руках тлеет, точно как он сам, очередная никотиновая палочка. Джун для него окно открывает, чтобы хоть немного ветра внутрь впустить. Черноволосый разницы и не замечает будто. Смотрит на Намджуна, а будто в пустоту. Пальцы медленно мелодию погребальную выбивают о колено. Ким в волосы пальцами зарывается, вещи натягивает, выходить собирается. Так привычно и правильно для них. — Джун-а.       Замирает. Джи взглядом по лицу младшего скользит, молчит. В глазах цвета бури доминант ни намёка на бурю эту не находит. Там тишина. Там то, что слишком опасно и далеко от суши. Квон смотрит, не отрывается. Сумасшествием своим личным делится. Ничего не объясняет. Намджун и не спрашивает, думает, что если ему это необходимо так, то и пусть. Он постоит ещё недолго. Это не критично, думает. — Не умирай. Я запрещаю.       Намджун ему ничего не отвечает, выходит. Джиён ведь сильный и без него справится. На утро как и обычно вести себя будет. А сейчас...Сейчас Намджуну видеть не стоит, что душа, та самая, которая чернее даже самого чёрного, не такая уж и тёмная, какой ей притворяться приходится. Он это и так знает. Точку ставит и думает ещё, что это ошибкой было. Всё. Квон просто спрятаться хотел, а он ему позволил. Сам едва не запутался по итогу. А потому при следующей же встрече иностранному королю дорогу освобождает. Ведь что бы Дракон ни говорил, он не в нём нуждается.       Сынхён смотрит мрачно и тяжело вздыхает. Это всё сложно очень, но он решается. И потому треуголку Сынри, что ему новый Капитан пиратов всучил, в руке сжимает крепче. Между гражданами слух ходит, что Сынхён мёртв, и он его теперь принимает правдой. И если он с Джиёном королём быть не может, то королём, значит и не будет. А то, что свитч его достоин ванны с золотом вместо воды принимать, так способы золото достать и другие есть. Он за страх свой перед Джиёном извиняется. И за то, что путём своим пойти собирается тоже. Пусть он не может понять, отчего так цепляется за эти чувства. Пусть они будут ошибкой, но он мечтает, чтобы Квон с ним до последнего вздоха был. А в своих желаниях он был всегда слабее Дракона и отказаться от них не мог — эгоизм не позволял. И он ничего Джи не обещал, потому что "я уйду", "я тебя отпущу", даже если бы захотел, пообещать бы не смог.       Они так много переживали и волновались, но когда остались только обязательства, то всё показалось ошибкой. Места себе не находили. И Джиён слишком дорожил Сынхёном, а потому отталкивал. Сынхён тоже слишком дорожит Джиёном, поэтому стать ещё ближе собирается. Он отпустить его не может, не хочет и не отпустит. За это тоже прощения просит, как и за страх черту их миров переступить. Ведь либо один мир, либо другой. Нельзя быть и здесь, и там. Они и не будут, Чхве Сынхён выбрал.       Это его личный путь, а потому он себе с новым званием свыкнуться обещает. В конце концов, никто не говорил, что его личный путь не может быть общей с Квон Джиёном дорогой. Он выложит этот путь цветами. Пусть. Отказаться от всего ради личного счастья, может быть, и означает поражение, но это поражение лучше всяких побед. Поэтому он каждую стену снесёт, каждую баррикаду, проиграет ему сколько угодно раз. Ему Джиёну проигрывать не впервой, и, в конце концов, он всё ещё его доминант, а плечи Джи кажутся всё ещё слишком хрупки для такой ответственности. Ему стоит попросить не ожидать от него многого, потому что если Квон думает, что Чхве сдастся, он его подведёт и разочарует. Ему стоит попросить больше святого в нём не искать, потому что между вдолбленными в подкорку мозга личными заветами жизни и Квон Джиёном, он второе выбирает. Ведь он уже у кромки бездны этой стоит, за которой никто не знает, что их ждёт. С короной прощается, эгоистично и безответственно поступает. За чувства цепляется. Против воли и желания своего нижнего пойти собирается. "Sin will find you", — вспоминает со смешком. Кивает сам себе, в том, что свой грех нашел, убеждается. Треуголку пиратскую в руках сжимает. На голову вместо короны себе водружает. Делает шаг.