Те, кто не имеет принципов, поддадутся любому соблазну

«Те, кто однажды был опьянён властью и извлекал из неё хоть какую-то выгоду, пусть даже всего год, никогда не смогут добровольно от неё отречься. Они могут страдать от неё, но никогда не станут искать утешения ни в чём другом, кроме власти.» — Эдмунд Бёрк.

— Какая жалость. Ему бы понравилось. — Все эти подхалимы, проводящие кампании для того, чтобы занять его место. Люди вроде меня, которые обязаны здесь находиться, хотя есть дела и поважнее. И люди вроде тебя, те, кто пришёл на его похороны, даже ни разу не встретившись с ним. Но ты обязан представлять свой отдел, потому что главе Здравоохранения нет до этого дела, как же, придется же на минутку оторваться от пизды своей секретарши. А, и здесь есть буфет и бесплатный бар. Да, ему бы точно понравилось. — Извини. Я имел в виду… — Как Киёми, Ягами? — спрашивает меня Миками. Он один из счастливчиков, которые понесут сегодня гроб. Кто-то отказался в последний момент из-за больной спины, да и в общем-то сам Миками одет как гробоносец, к тому же они, вроде как, были друзьями с главой Финансов. Мы стоим под навесом, у самого края рядом с щелью в шатре, наблюдая за моросящим над идеально подстриженным газоном дождём. Моя охрана взяла на себя все похороны, так что это мероприятие теперь считается безопасным. Каждого, кроме меня, облапали хотя бы раз. — Выполняет упражнения Кегеля, — отвечаю я мрачно. — А как она его дома делает? — Не хочу знать, так что и не спрашивал. У меня пиджак сзади не помялся? — Нет, выглядит отлично. Лён? — Шёлк и лён. Шестьдесят к сорока. — Круто. Кегеля… Что это за упражнения? Звучит как эвфемизм. Его делают, лёжа на полу? Может, это когда подкладывают подушку под задницу? Кажется, я об этом слышал. Отлично работает. Ты не пробовал? — Этот трюк стар как мир, Миками. — Да? Может, это как раз оно и есть. Может, название сменили. Я напишу Наоми, она должна знать. Наверняка связано с сексом. Я слышал, что некоторые женщины сходят с ума, становятся настоящими нимфоманками после рождения ребёнка из-за воздержания, гормонов и прочего. Вы тогда воздерживались? А сейчас? У меня этот разговор уже в печенках. Я смотрю на него так, словно только что открыл новый непонятный вид глубоководной твари, которая нарушает законы природы. — Она только после кесарево. — Значит все-таки воздерживайтесь. Неужели совсем ничего? — Вы, парни, такие забавные, — хихикает Тота под нос. — О, официант возвращается? А я уже начал беспокоиться. Думал, он совсем ушёл. — Ничего лучше похорон не заставляет ценить то, что имеешь, да? — усмехается Миками. — После похорон я всегда как новенький. Идти на похороны никогда не хочется, ведь это такая трата времени, но, уже после, я каждый раз радуюсь, что сходил. — Бесплатная еда. — Не совсем поэтому, нет. — Похороны нравятся только старикам, — говорит Тота. — Не замечали? — Ха, да. Мне кажется, под конец это превращается в состязание. «Кто проживёт дольше всех? Вам решать». Видели старуху на заднем ряду? Ту, с мопсами, которая все похороны рыдала? Я спросил — она какая-то чокнутая из деревни. Даже не знала его, просто приходит на каждые похороны порыдать. — Иногда я не понимаю людей. — Когда-нибудь ты станешь таким же, как она. Будешь рыдать на заднем ряду с мопсами. — Отстань, Тэру. Я не знаю, что вообще может нравиться в похоронах. Они угнетают меня. А ты что думаешь, Лайт? — Смерть — это афродизиак, — говорю я, не отрывая взгляда от раскинувшейся перед нами травы. Она от непогоды стала настолько насыщенно-зелёной, что у меня рябит в глазах. Мой ответ встречают молчанием — только тогда я осознаю, что, кажется, сказал что-то не то. — Что? — От неё хочется секса. Нет? Ладно. Что с Паваротти? — спрашиваю я. Гладкая смена темы. Нам включают кусочек оперы, которая ревёт из звуковой системы по всей территории. Это очень эксклюзивное похоронное место, и я не могу понять, почему наши уши подвергаются насилию. — Сато, очевидно, нравилась опера, — говорит мне Миками. — Его кузина собиралась петь, но она разбила пару бокалов, поэтому они решили отказаться от этой идеи. Но я понимаю, что ты имеешь в виду насчёт секса. Секс и смерть. Это заставляет тебя переосмыслить свою жизнь, и, не знаю, из-за похорон у меня появляется желание устроить себе выходные или сделать что-то глупое, предложение руки и сердца, например. Не представляю, где бы я был без вас. Если бы я не пошёл в политику, я бы, наверное, всё ещё был каким-нибудь скучным, второсортным адвокатом, твердящим одно и то же о правосудии. Политика спасла мою жизнь, это правда. Всё нормально? Выглядишь усталым? — Мне скучно, — я не выгляжу усталым. Я, вероятно, спал лучше, чем Сато в своём гробу. — Наверняка думаешь о Накамуре. Накамура была в Секретариате кабинета министров и умерла вчера днём. Она умерла в Парламенте, но, поскольку там никому нельзя умирать, официально она умерла в больнице. Она была совершенно бесполезной, поддерживала деволюцию, что уже безумно, но она также была женским лицом кабинета, потому что состояла в нём целую вечность, так что её было удобно держать рядом. Став премьер-министром, я повысил уровень репрезентации женщин в правительстве. Одним из серьёзных критических замечаний в сторону Леди было то, что она ничего не делала для своего пола. Я снял налоги с гигиенических прокладок и тампонов, потому что Киёми постоянно об этом ныла, а Киёми представляет интересы женщин. Не то чтобы она не могла позволить себе платить налог, но я понимаю, что это — небольшая уступка женщинам с низкими доходами. Она отражает факт того, что я не караю женщин за то, что они женщины, и удивительно, какую преданность это вдохновляет. Леди непреднамеренно сделала многое для женщин, добившись своей позиции, что дало им надежду на равенство, но она предпочитала компанию мужчин, не располагала временем для феминизма, постоянно отзывалась о женщинах как о домохозяйках и ничем не помогла другим женщинам в продвижении по карьерной лестнице в Парламенте. Ох, я знаю, о чём вы думаете. Что с Элом? Боюсь, что он мёртв. Я оставил его на кровати в отеле и отправил ему сообщение пять минут спустя в качестве своего рода алиби, где отчитывал его за прерывание официальной встречи (в помещении, предоставленное государством) ради перепиха с каким-то мужчиной, подцепленным на улице. Эл поставил меня в очень трудное положение, и нам придётся поговорить об этом позже. Охрана подобрала меня, и я повторил то, что произошло: «Эл крайне непрофессиональный и однажды навлечёт на себя смерть». Главное управление полиции ещё не связалось со мной, и, полагаю, я не должен удивляться — я дружен с начальником. Но проблема на сегодняшний день это смерть Накамуры. Ещё один удар по кабинету, так как её место теперь свободно и её смерть усугубляет опасность того, что информация о её внепарламентской деятельности просочится в прессу. Я узнал об этом лишь пару дней назад, а затем она умерла. Презумпция невиновности действует, но в любом случае Накмура мертва. — Ягами? — Миками подталкивает меня. — Да. Неповезло. — Я слышал об этом! Ты был на радио, Тэру! — говорит Тота весело. Я тоже слышал его в новостном сообщении. Сначала я подумал, что ему ещё рано возвращаться в центр внимания, но, пожалуй, всё сработало к лучшему. — Я? Ах, да, у меня брали интервью. — Я все еще вспоминаю вопросы про статью. О том, что она написала. «Премьер-министр, что вы думаете о работе вашей уважаемой коллеги, продвигающей новую радикальную политику: «Эта счастливая земля свободна от борьбы?» Скорее, Эта счастливая земля полна дерьма. Такая трата бумаги. — Ха! Боже, да, оно было ужасным. Ты справился как профессионал. Ещё раз что ты сказал? — спрашивает он. Я профессионал. Я не мог бы быть большим профессионалом. Что он, блять, имеет в виду? — Что политика, которую она отстаивала, привела бы к устойчивому состоянию систематического упадка, и правительству в лучшем случае отводился бы надзор за упорядоченным управлением этого упадка. Она упустила ключевое слово правительства и хотела, чтобы мы не доверялили богатству и капитализму, занялись посевами и овцами и жили как в ёбаном Шире, как те хоббиты. Конечно, я не мог сказать это таким языком — было бы нехорошо указывать на неполноценность моих собственных депутатов. Я сказал что-то про наш механизм анти-волатильности, что он будет поддерживать стабильность после бума собственности, поэтому в пораженчистве нет нужды. У нас есть богатство полезной политической истории, к которому можно обращаться при организации политики — что работает, а что нет, — но люди до сих пор считают, что они выдумали нечто новое, способное произвести мировую революцию. Им нужно оставить это более способным людям, потому что в девяти случаев из десяти это лишь огромная куча дерьма. — Я думал так же. Женщина из Генпрокуратуры, которой я нравлюсь уже много лет, бродит вокруг без чёткой цели и, проходя мимо меня, мягко произносит: «Премьер-министр», точно пытается сымитировать Мэрлин Монро, наебавшуюся кристаллического мета. Она всегда выглядит обиженной, когда меня видит, и я уверен, что она считала, будто я хранил какое-то тайное влечение к ней и женился на Киёми, впав в отчаяние из-за правил Парламента, запрещающих отношения между коллегами. По правде говоря, я не могу даже вспомнить её имя. Я наклоняю голову и благодарю Бога за то, что она не остановилась. — Так она умерла? — спрашивает Тота, как только она оказывается вне предалов слышимости. Миками медленно кивает. Кто-то сказал бы — мудро, но не я. — Скоропостижно скончалась и не успела коснуться носом пола, так сказали парамедики. — Она была одной из немногих женщин, кого Леди допустила в высшую лигу, да? — Ага, — я вздыхаю. — Единственной, кого она продвинула. И её место было таким надёжным, что мне никогда не приходилось о нём беспокоиться. Это проблема. — Жаль, что я этого не увидел. — Тота, ты сказал нечто отвратительное и неуважительное. Перефразируй. — Гм… Я всегда пропускаю такие вещи? — Лучше, но ты не должен выражать столько радости от того, что кто-то умер. Это просто не очень вежливо. Постарайся держать такое при себе. — Что ты наденешь на похороны, Ягами? — спрашивает Миками, снова быстро оглядывая меня взглядом и отступая на шаг. — Я ещё не особо думал об этом. Она из Химедзи, так что, наверное, надену Кендзо. — Почему? — Он из Химедзи. И он родственник Киёми. Такада. — Правда? — Хмм. Дальний родственник. Он продал бизнес, но у меня где-то есть костюм из его последней коллекции. В нём нет ничего сильно особенного, просто не представлялось возможности надеть его. — Сильно особенное это хорошо. Недавние новости: муж устанавливает ярский дресс-код. — Только что пришла новость. Муж попросил всех соблюдать свелтый дресс-код. — Чёрт. Правда? — Только «радостные цвета, потому что она их так любила». Что за придурок. — Однажды я спутал её с попугаем в юрте. Нет, всё нормально. У меня есть бирюзовый костюм от Kenzo, две пары. — Бирюза? Ты уверен, что это хорошая идея? — Он продовался как бирюзовый, но в палитре Пантона цвет, скорее… Не знаю, яркий тёмно-синий, — акцентные швы серые, воротник с лацканами с выемкой и петлёй для пуговиц, застежка на две пуговицы спереди, накладки на плечи, прорезной карман и карманы с клапанами спереди, шлица на шве сзади, манжеты на рукавах с четырьмя пуговицами, прорезные карманы на внутренней стороне, полностью на подкладке, брюки узкого кроя, с четырьмя карманами, зауженные манжеты на щиколотках без подшивки (на самом деле через них тяжело просунуть ноги, но они того стоят), частично на подкладке, ширинка на молнии, 73% шерсть, 27% мохер. Подкладка из вискозы и ацетата. Иногда везёт, иногда не очень. Киеми сказала, что мне следует носить синее, разве это не смешно? Потому что синий… — Не похоронный цвет. — Нет, совсем нет. У меня также есть зелёный, но, думаю, это уже слишком. Не хочу сходить с ума. И их оба произвели во Франции, так что я не считаю это уместным. — Почему? Будешь выглядеть как из Мулен Ружа? — Миками, не пытайся быть смешным, тебе не идёт. Я просто считаю, что на похороны мне стоит надевать вещи японского производство, если только я не могу придумать причины, почему имеет смысл надевать что-то французское. — Она отдыхала во Франции. — О! Идеально, — говорю я, но моё счастье недолговечно, потому что появляется Михаэль. — Блять. Ангел из преисподни здесь. — И он вместе с… как его зовут. Из Культуры. — Оширо. Ему нужны только Финансы, — я смеюсь, и Тота с Миками вторят моему действию. — Вы должны прочесть заявление, которое он мне прислал. У него было грёбаное сопроводительное письмо. — О Боже. — Я о том же. Две страницы. Я подумал: «Привет, 1995!», потому что этот шрифт и макет, блять! Как работа из дома. Windows Средневековья или что-то в этом роде и принтер Packard Bell. Это было забавно, пока я не понял, что он ожидал, что я это прочитаю, — говорю я себе под нос, когда Михаэль и Осиро подходят ближе. — О, привет, Михаэль! Как дела? Почему ты здесь? — Пиар, — отвечает он, односложный красавчик-мудак. Выглядит так, будто потерял своих вижуал-кэй согруппников и теперь он просто потерян. — Естественно, — я улыбаюсь, затем принимаю отчаянный, но всё равно отталкивающе высокомерный поклон Оширо. — Спасибо, что пришли, Оширо. — Премьер-министр. Я думал, вы будете слишком заняты с миссис Ягами и вашим новым ребёнком для того, чтобы быть здесь. Напомните, как вы его назвали? Шайни? — Кира, с иероглифом как у света. Моя жена так решила. — Эх, женщины, — подбивает он меня. — Не выношу детей. Заведите няню, отправьте его поскорее в школу-интернат, и удачи — всё, что я могу посоветовать. Я бы сказал, что со временем станет легче, но это не так, они лишь начинают стоить вам больше денег. Знаете, что я, блять, не выношу? Людей, которые возомнили себя охуенными, уверены, что их мнения и советы всем нужны, но при этом даже нормальный уход за кожей наладить не способны. Миндальное масло — отличное очищающее средство. Я заметил разницу уже через пару недель, хотя, конечно, использую органическое. А большинство тупо портит себе лицо эксфолиантами и щёлочной дрянью, которая напрочь сбивает естественный pH кожи и делает её раем для бактерий. Есть деликатное очищение от мёртвых клеток, а есть — варварское сдирание лица абрикосовой кожурой. И кому это кажется хорошей идеей? Очевидно, Оширо. Я не святой и не раб рутин — честно говоря, жизнь слишком коротка, а мне и так повезло с кожей, которая требует минимума. Всё, что я делаю, — только ради профилактики старения, чтобы однажды сказать себе спасибо. Успокоить себя в этом легко. Вот мой список: умываться дважды в день, не курить, получать витамин D из солнца, но в умеренных дозах, пользоваться кремом с SPF, помнить, что сахар — зло, не жрать всякое дерьмо, принимать добавки, исключить молочку и алкоголь, использовать только качественные средства, которые не пенятся (ты реально получаешь то, за что платишь). И всё — ты в порядке. Большинство этих пунктов я соблюдаю, но не позволяю им управлять своей жизнью. А этот человек — понятия не имеет и всё делает неправильно. Мне хватает одного взгляда. О жене он, похоже, тоже не слишком заботится — судя по виду, она сама добровольно душит себя краской цвета «насыщенный беж для бетонных стен». Чего от него ещё ждать? Киоми уже отпускала ядовитые комментарии про её подводку, но я предпочитаю думать о людях лучше — ровно до тех пор, пока они сами не выставят себя полными идиотами. Обычно долго ждать не приходится. — Да, — говорю я. — Ему всего лишь неделя, но я буду держать ваш совет в голове. Хороший костюм. Эти бюджетные бренды в последнее время действительно прикладывают усилия, — мяч в лунке с первого удара! — Я оставлю парад моды для вас, молодёжь. Этот — классика. Был со мной с первых похорон Дома в 87-х, — он расстёгивает пиджак, чтобы показать, что он был дерьмом в 1987 и остаётся таковым сейчас. — Он в хорошем состоянии. Хотя вам бы взглянуть на вот эту подкладку. Я могу передать номер своего портного, если хотите. Уверен, он мог бы сделать… что-нибудь с ней сделать. — Было бы здорово, — говорит он. Мускул на его челюсти дёргается, как струна сямисэна, и я никогда не чувствовал себя таким совершенным, как сейчас. Я хочу сохранять подобные моменты и погружаться в них, как в книги, — Спасибо, премьер-министр. — Не волнуйся. Приятно видеть на похоронах Сато так много людей. — О да, в смысле, он был ужасным министром, но хорошим шутником. Однажды он сказал мне, что только убийцы и политики говорят «без комментариев». Разве не смешно? С совершенно невозмутимым видом, понимаете? — он смеется. — Ха-ха, — каков ебаный ублюдок. — В любом случае я лишь хотел поздороваться перед тем, как уйти. Подозреваю, у вас ещё не было времени прочесть моё заявление на пост старого Сато, да? — К сожалению, нет, но ваша кандидатура будет рассмотрена. — Превосходно. Я человек общительный, вы не пожалеете. Я лучше всего работаю и в одиночестве, и как часть команды. Я — лучшая кандидатура для этой работы, спросите кого угодно, но, мне кажется, мои заслуги говорят сами за себя. У вас есть мой телефон. Мне нужно идти. Я бы остался, но у меня запланирован обед в The Blue Note. Было приятно увидеть вас, Премьер-министр. — Мне тоже. Спасибо, Оширо. — Что за мудак, — шепчет мне Миками, наклонясь к моему уху, пока Оширо ковыляет прочь, а моя прилепленная улыбка срывается с лица. — Ежу понятно, что у него нет ни единого шанса. Я бы предпочёл продвинуть ежа, чем его. — Теперь я беспокоюсь насчёт дресс-кода на похороны Накамуры, — говорит Тота, потирая шею сзади. — Всегда не знаю, что надевать в таких случаях, и у меня есть только чёрные костюмы. — Никто не обратит на тебя внимания, Тота. Надень свой чёрный костюм. — Я надену чёрный, — сообщает Михаэль. Какой сюрприз. — Ты приглашён? — восклицает Тота. — Но ты же просто личный ассистент! — Иди нахуй, Мацуда. Я представляю Пиар. — Мне следует отправить записку, чтобы убедиться, что не возникнет конфликтов, — решаю я. По крайней мере мне стоит предупредить людей не относиться к этому причудливому дресс-коду как к возможности для маскарадных костюмов и не играть на руки прессы. — Но она носила вопищую одежду. Например… — Горошек, — говорит Миками. — Она носила много вещей в горошек. — Ещё раз кем она была? — спрашивает Мацуда. — Из кабинета министров, — отвечаю я. — Ей никогда не стоило носить красное, — продолжает Миками, хотя мы и не слушаем его. — Она была эксцентричной, — говорю я Тоте. — В нём она выглядела как мясистый томат, — заключает Миками. — О чёрт, смотрите, кто там. Это Эл. Да, я, возможно, преувеличиваю. Я не слышал от него со вчерашнего дня и почти убедил себя, что он мёртв — в сущности, он с тем же успехом мог бы быть мёртв. Любой другой поступил бы достойно и умер, но Эл упрямо отказался. Возможно, я изменил своё отношение к подобным эмоциональным всплескам, потому что, хотя это и эффективно, убивать кого-то — не лучший способ решать конфликты. Я ушёл сразу, оставив его на кровати — он хватал воздух ртом, как дохлая рыба, и неуверенно ощупывал шею. Это была последняя картина, что я видел, когда отступал назад, почти как убийца, осознающий то, что едва не сделал. И теперь, спустя двадцать четыре часа, он всё ещё выглядит ужасно — даже на расстоянии я вижу его разбитую губу. Он снова вернулся к своим свободным, безвкусным костюмам прошлого, явно только для того, чтобы разозлить меня. И вот он идёт, сутулясь, улыбаясь куда-то под ноги, как тот мудак, которым он и является. Я пытаюсь вспомнить, чем он мне когда-то нравился — настолько, что я потратил на него четыре года. Настолько, что я захотел его убить и при этом чувствовал себя преданным и уязвлённым. Но это тяжело, особенно когда он выглядит так, будто его вытаскивал из постели подъёмный кран, а одевал двухлетний ребёнок. Тогда вспомнить, за что он мне был дорог, почти невозможно. Я думаю, это временное помешательство. Полное бессилие передо мной, может быть — даже нелепая благодарность. Ещё с ним приятно трахаться. Это, наверное, тоже важно. А я ведь всего лишь человек. — Йо, — говорит Михаэль Элу, когда тот присоединяется к нашей компании, подняв ладонь в ожидании, как я понимаю, хлопка. Михаэль, очевидно, по-прежнему думает, что мы в начале девяностых. Если бы кто-то сделал это со мной, я бы, вероятно, ударил его по лицу, но, к сожалению, мы не всегда можем действовать согласно нашим желаниям. Я никогда не понимал их отеческо-сыновье отношения, но я на девяносто процентов уверен, что, не будь я рядом, Эл бы уже кружил вокруг Михаэля, словно навозная муха. — Здравствуй, Михаэль, — отвечает Эл, проигнорировав его ожидающую ладонь и вместо погладив его по плечу, как психически нездорового пациента, которому требуется мягкое потакание. — Джентельмены, — он кивает всем. — Премьер-министр, могу ли я попросить у вас бациллу? После секундной тишины Тота начинает резко смеяться, оборвав себя хлопком по своим губам. Все вздыхают. — Хотя, лучше сказать сигарету, — продолжает Эл. — В интересах некоторых наших незрелых коллег. — Внутри нельзя курить, — Тота говорит ему почти самодовольно. Я мысленно в ужасе от того, как хрипло звучит голос Эла. Я сделал это. Никак иначе. Заметив отпечаток своего большого пальца на его горле, я достаю портсигар, словно в трансе. — Технически я снаружи, — шутит он, и его пальцы больше касаются моей руки, чем зажигалки, которую я протягиваю из вежливости. В конце концов я, внутри шатра, швыряю её ему в грудь и закатываю глаза. — Славно послушать немного Nessun Dorma, не правда ли? Жаль, что этот диск продолжает заедать. «Ma il mio mistero è chiuso in me; il nome mio nessun saprà! No! No! No! No! No! No! No!» звучало около пяти минут, — он смеётся, тряся головой с каждым «нет» и обернув руку вокруг своей груди, чтобы поддержать вторую руку с сигаретой. Во вселенной Эла этот бессодержательный лепет эквиволентен благоговейному смущению перед знаменитостью, когда ты спотыкаешься об ведро и врезаешься в дверь. Нужели ему правда неловко? Он волнуется из-за меня? Отлично. — Кто-нибудь заметил? — продолжает он. — О нет, теперь мы застряли на «Умри! Умри! Умри! Умри!». Не повезло с той песней Монти Пайтон, которую включали до этого. — Боже, что с тобой случилось? — спрашивает Миками, указывая на явно видимые следы от пальцев над воротником Эла. Разбитая губа допустима, если она — единичная травма, это могут быть сухие губы, но белизна его рубашки сейчас как рамка, белая стена для того, чтобы подчеркнуть синяки на его шее, чтобы он выглядел как избитый и ограбленный старик, которого обычно показывают в газетах. Конечно, он стал бы это демонстрировать. Я удивлён только тому, что воротник у него не «мандарин», а так он мог бы показать это во всей красе. Он тут же улыбается и пытается поднять воротник, но ему нравится — втайне унижать меня, показывать свои военные раны. Часть меня гордится ими, посколько ему приходится жить и кормить всех разной ложью, кто его спросит. Но все должны знать, какой он ублюдок. В ретроспективе я мог бы с лёгкостью вырубить его и мирно задушить, если бы я надавил на сонную артерию, но в тот момент я забыл об этой возможности. Я так разочарован в себе. Я всё испортил. — Оу, ничего, — говорит он. — Вам стоило посмотреть на того парня. Я никогда не видел, чтобы кто-то так быстро выходил из комнаты. — Ёбаный свет, — изумляется Михаэль, оттянув ворот Эла вниз, чтобы обнажить тёмно-красные и фиолетовые синяки вокруг его горла. Внезапно я опять ни о чём не жалею, когда проскальживаю по его горлу взглядом — только о том, что я не доделал работу. Эл со шлепком отпихивает от себя руку Михаэля и снова поднимает воротник. — Выглядит впечатляюще, да? — говорит он, поворачиваясь к Тоте, в ужасе раскрывшему рот, — Я играю грубо, — предлагает он объяснение, чтобы шокировать его сильнее, выдохнув облако дыма. — Встречали ли вы когда-нибудь смертельную бездну, в которую не нужно смотреть, но смотрели, потому что половина причины, почему она вам понравилась? Таков я. Извините, премьер-министр. Я придерживаюсь отвратительных гомосексуальных стереотипов. По всему Библейскому поясу люди сжигают мое изображение. Вы действительно хотите, чтобы кто-то вроде меня работал в вашем правительстве? Нет. Я не хочу. Я не должен. Я пытаюсь искоренить коррупцию в парламенте, и я идеализирую самого корумпированного человека в здании. Что со мной, блять, не так? Я сам подстреливаю себе колени. — Тебе стоит взять рубашку с воротником повыше, — отвечаю я. — У меня есть одна в моём офисе, могу одолжить её. — Как любезно с вашей стороны, но я уже свыкся с палитрой на своей шее. Однажды, я видел шарф такого цвета. — Missoni? — Возможно, — Эн томно курит под звуки визжащей женщины на фоне, — О, Мария Каллас. Боже, передайте лезвие для вен. Итак, насилие допустимо, пока оно скрыто от глаз? Типичная политика. — Кто был в этот раз? — спрашивает Миками, быстро теряя интерес. — Какой-то темпераментный псих, — отвечает он. Я совершенно отделил себя от какого-либо вмешательства в странные, но безусловно заслуженные посягательства на Эла. — Я думал написать на него заявление, но я бы хотел увидеть его снова. — Зачем? Эл затягивается сигаретой, словно это лекарство от недугов, выглядя задумавшимся над вопросом, и останавливается на самом бессодержательном ответе. — Ничего не значит для меня больше него, — объясняет он. Будто это должно заставить меня простить всё и упасть на ближайшую кровать. — Я не понимаю, — признаётся Тота. Он, видимо, постоянно не понимает чего-то, как старик с последней стадией деменции, — Даже после того, что он с тобой сделал? — Однажды тебя убьют, — лениво говорю я Эл и меня бы это не волновало. Это странное положение, зная, что если бы кто-то позвонил мне и сказал, что Эл был убит в результате сексуального насилия, я бы совсем не удивился. Ничуть. — Как ты и написал вчера мне по СМС. О, но я очень на это надеюсь, — говорит он мне, глядя на весь мир так, будто синяки — всего лишь доказательство того, что он хорошо провел время. — Я не буду счастлив, если не умру при подозрительных обстоятельствах, и расследование моей смерти не будет проведено и не будет опубликовано во всех газетах. Мне просто грустно, что моего отца не будет рядом, чтобы увидеть это. — Да, я уверен, что ему бы это понравилось. Что ж, ты на правильном пути, если это то, чего ты желаешь. — Тебе следует обратиться в полицию, Лоулайт, — говорит Миками. При обычных обстоятельствах я бы согласился, но это L и он это заслужил. Эл ухмыляется, снова затягивается, коротко смотрит в пол, сжимает руки в кулаки и засовывает их в карманы брюк. Это действие создаст впечатление, что я не одобряю его поведение, но я беспокоюсь о нем, хотя на самом деле мне не терпится нажать на его сонную артерию. — Да, — он улыбается, глядя на меня. Его взгляд томный, словно он умирает по второму кругу, пока вокруг него танцует дым, но на меня это не влияет. — Но, как я уже сказал, мне бы очень хотелось увидеть его снова. Он чем-то похож на хороший крэк. Иногда задаешься вопросом, почему он тебе нравится, но ты не можешь прожить без него и дня. Он красивый ублюдок и не без достоинств. Не знаю, не могу объяснить, — говорит он, сдаваясь, покачивая головой. — Я слышал, что эта сумасшедшая женщина из кабинета министров умерла. Что это было на этот раз? Инсульт? — Ага, — Тота воодушевленно кивает. — В Доме, возле Палаты. Миками видел. — Правда? Было противно? — Не, — Миками испускает короткий смешок, — Хотя, немного. Она разбила себе голову об ноги статуи Леди. — Как символично. — Черт, — задыхается Тота. Нет, этот аспект её смерти не является общеизвестным и никогда не станет общеизвестным. — Да. Терпеть её не мог, — признается Миками, и Эл поворачивается к нем с отвратительным выражением лица ублюдка, которым он и является. — О, ты слышал слухи? — Какие слухи? — Тота дергает бровями. — Ах, извините, — улыбается Эл. — Это конфиденциально. — Я слышал, что она педофилка, — говорит Миками. Боже, все об этом знают. — Странное дело для женщины. — Тогда это не так конфиденциально. Да, у нее были какие-то непонятные дела. Ее муж управляет детским домом недалеко от Химедзи, и она делала фотографии и распространяла их, давала посетителям возможность делать разное за определенную плату, ну, вы наверное знаете, как эти вещи работают. Конечно же, это конфиденциально, но я ничего не смогу поделать, если бы вы почувствовали необходимость анонимно сообщить об этом журналисту. Однако, возможно, имейте в виду, что в кольцо входит множество депутатов от вашей партии, и, поскольку приближаются местные выборы, мы ведь хотим сохранить это место и большинство премьер-министра? Это мой последний кошмар пиарщика. Мы отлично проводим время, да, Михаэль? — Да, умопомрачительно, — говорит Михаэль с таким видом, будто ему только что сказали, что ему осталось три недели на жизнь. Тота, вероятно, единственный государственный служащий, который достаточно хорошо осведомлен о государственных вопросах, которые его не касаются, но даже после многих лет работы в правительстве он всегда шокирован новыми разоблачениями. — Боже, никогда не знаешь с кем работаешь. — Ты с ней никогда не работал, Тота, — напоминаю я ему. Она была похожа на клоуна из романа Стивена Кинга. Если под её домом найдут похороненных детей, я этому тоже не удивлюсь. К сожалению, все это может привести к роспуску. Я подумывал оставить этот слух в качестве прощального подарка, когда уйду в отставку, сославшись на отсутствие веры в правительство как на причину моего ухода. Это напоминает мне, что, несмотря на то, что я списал Эл как мертвого, я все еще планирую уйти в отставку. Когда раскрывается нечто подобное, я отчаиваюсь во всем заведении. Лучшее, что сейчас может случиться, — это если кто-то разрушит Дом, Кантей, и начнет все заново, но это буду не я. Всю свою карьеру я жаждал переворота — вотума недоверия — чтобы я мог показать свое истинное лицо, но история говорит нам, что на самом деле ничего не меняется. — Может быть, именно поэтому она носила яркие цвета: чтобы привлекать детей. Как фургон с мороженым, — бубнит Тота под нос. Я замечаю, что Эл смотрит на меня, превращая сигарету между пальцами в пепельную Пизанскую башню. Я чувствую, что за мной наблюдают и видят, как мои внутренние мысли и мое уныние открыты для всех, но по-настоящему их видит только Эл, если он вообще что-либо видит, кроме выражения моего лица, которое ему кажется привлекательным или интересным. Я как скотовод из-за моего проклятого лица и его чертовых глаз. — И что вы думаете, премьер-министр? — спрашивает он меня. Я бы хотел, чтобы он со мной не разговаривал. Мне бы хотелось, чтобы он на меня не смотрел. Я бы хотел, чтобы он исчез. — Не без потерь. — Молодец, мой мальчик, — он улыбается мне в ответ, его голос внезапно становится мягким и ласковым. Даже не подумаешь, что вчера я очень старался его убить. Я вспоминаю, когда он в последний раз меня так называл, что было не совсем приятно, и он такой ублюдок, что меня публично обезоружил. — Проклятие вернулось, и гнилые люди падают, как девять кеглей. Но для тебя это хорошая новость. Разве ты не говорил, что хочешь, чтобы она ушла? — Да, но в нужное время и без ненужной информации, которая стала общеизвестной. Миками, приходи ко мне в офис в девять в понедельник. — Конечно. И я выхожу из группы без сопровождения фанфар и так близок к свободе, но внезапно Эл кричит мне в спину. У меня нет выбора, кроме как ответить ему или уйти, привлекая к себе внимание лишнее. — Что? — спрашиваю я. Он ничего не говорит. Теперь они все смотрят на меня. — Что ты хочешь, Эл? — Минутку твоего времени, por favor. Я даже не знаю, как мне на это ответить. В моей голове — гул и сон о том, как я колочу его по лицу, пока его глаза не заплывут от синяков, как я пинаю его в грудную клетку, чтобы он больше не смог сделать вдох, не думая обо мне. Я хочу сломать каждую кость в его теле, наслаждаясь треском от напора, пока это не превратится в фоновый шум. Но я разворачиваюсь и слышу, как его ботинки хрустят по гравию позади меня, когда выхожу из шатра, направляясь к крошечному зданию, где лежит гроб, и где, после того как гроб заколотят, мы все будем произносить речи, набивая себе желудки закусками. — Не разговаривай со мной, — говорю я и не уверен, стоит ли он еще позади меня, пока я прогуливаюсь по лужайке. Я мог бы сказать это всему миру, это чувство все еще применимо. Я опускаю глаза, но все равно вижу, как люди оборачиваются, чтобы посмотреть, как я прохожу мимо них, и мне интересно, что они думают в своих маленьких головках. Когда они видят меня, что они думают? Я не хочу знать. Я представляю образ, который я оттачивал всю жизнь, и они увидят то, что я им представляю. Все это неважно. — Я ни за кем не гоняюсь, — громко произносит Эл, противореча собственному заявлению, подбегая ко мне. — Прекрати свои попытки выставить меня идиотом. — Тебе не нужна в этом помощь. И прежде чем ты начнешь, я должен сказать тебе, что это бессмысленно. — Спасибо, но я проигнорирую тебя, если ты не против. Я думаю, что, учитывая все обстоятельства, у меня больше причин злиться на тебя, чем у тебя на меня. — Так держать, мой мальчик. — Да, ты мой мальчик. Но не волнуйся, ты все еще в безопасности, потому что мои губы на замке. Как проходит твоя жизнь в шкафу? — спрашивает он. Я иду быстрее, заставляя его ускорить шаг, чтобы не отставать от меня. — Хорошо, я разделю часть ответственности. Извини, просто… остановись, черт возьми! — он хватает меня за руку. Мои глаза горят, когда я смотрю на него и на его прикосновение. — Сюда, — он открывает дверь в здание, как надзиратель во время бомбежки. — Ты либо идешь добровольно, либо я тебя затащу силой. Я могу устроить целую сцену, но ведь ты не хочешь этого? Я подчиняюсь, но только потому, что я никогда не хочу сцен, и к тому же мой костюм намокает, дождь портит мои волосы, и мне больше некуда идти, я захожу внутрь. Он следует за мной, закрывает дверь, и я понимаю, что мы в одной комнате с гробом. Открытым гроб. Это плохое решение. Даже при жизни не на что было смотреть. — Что ты хочешь? — Ты не думаешь, что нам стоит поговорить? — спрашивает он. — Нет. — Ну, что ж, потерпи. Я не думаю, что у нас была возможность поговорить об этом вчера из-за покушения на убийство, но маленькая птичка сказала мне, что ты планируешь слияние служб безопасности. — Кто тебе это сказал? — Наоми через Миками. Тебе следует быть осторожнее с теми, с кем ты говоришь. Чертовы Миками и Наоми. Стефан тоже узнает. В каком-то смысле, я надеюсь, что он узнает, маленький засранец. — Миками помогает мне, — я цокаю языком. — Я бы не доверил ему даже свой почтовый ящик. Так это правда? Думаешь, это мудро? — Я бы это не предлагал, если не считал это правильным решением. Я считаю, что коррупция повсеместна, поэтому я чищу конюшни. — Если это всплывет, ты умрешь в течение двух недель. — Я собираюсь привлечь к ответственности за коррупцию высокопоставленных лиц в разведывательном учреждении. Я был бы разочарован, если бы они не попытались убить меня до того, как мои изменения станут необратимыми. — Это не смешно. Ты пытаешься убить себя? Не связывайся с разведкой, Лайт. Оставь их в покое, и они оставят в покое тебя. — Это не тот тип поверхностной власти, который я хочу иметь. Да, я собираюсь все это раскрыть: нашу разведку, внешнюю разведку, наше правительство, иностранные правительства. Им не понравится моя политика, потому что я хочу интеграции, по-настоящему единую и честную нацию, более сильную экономику, страну, которая не будет подчиняться никому другому. — Такое ощущение, ты хочешь вступить в НАТО. Хочешь сделать свой клуб. — У меня небольшая проблема с Северной Атлантикой, которая стоит на пути, но я думаю, что они должны сделать для меня исключение. Я хочу более крепких международных отношений и уважения. У меня есть что предложить альянсу, у моей страны есть. Знаешь, зачем было создано НАТО? Чтобы держать русских снаружи, американцев внутри и немцев внизу, и это все старо, как мир. Но нас даже не воспринимают всерьез. Я хочу иметь право голоса по мерам безопасности и обороне, которые могут повлиять на торговлю моей страны. Я хочу иметь право голоса если будет вмешательству, когда и если это необходимо. — Ты премьер-министр Японии, ты уже союзник. — Союзник, это лишь пустые слова. Они также нападают на союзников. Я мировой лидер, и эти ублюдки должны видеть меня таковым. Я не комнатная собачка, которая будет преклоняться перед голыми числами и гребаным западным дерьмом. — Добро пожаловать в реальный мир, Лайт. — Нет, это несправедливо. — Еще раз, добро пожаловать в реальный мир. Счастливого полета. — Заткнись. Они не будут ковыряться в своих делах и не будут совать нос в наши. Но сначала нас должны уважать. Нужно заставить их прийти ко мне. У меня есть что им предложить, и они должны это увидеть. Так что крупная реформа — это лишь один выстрел, которым можно убить много зайцев. — Это из-за Стефана? — Да, Эл. Будущее моей страны — это все ради него. — Нет, потому что ЦРУ было здесь. Вот что тебя вывело из себя. — Это показало мне проблему, о которой я и так знал. Мне не доверяют, когда следовало бы. — Лайт, ты пытаешь откусить слишком много. Слишком мало времени прошло. Такие вещи занимают годы. Иногда и вовсе можно годами биться головой о закрытую дверь, и никто не ответит. — Спасибо за твой голос доверия. Ну, у меня же нет выбора. Время для меня не помеха. Спасибо, Эл. Думаешь, что кто-то кроме меня сможет это сделать? Нет. Те, кто в наилучшей позиции, — это те, кто настолько незаметны, что, даже если нас не слышат, мы всё равно на шаг впереди. Почему мое влияние должно ограничиваться Японией? Это смешно. Есть много вещей, которые я хочу изменить. Чем дольше я здесь, тем больше вещей я хочу поменять. Я хочу оставить след. Когда мое имя упоминается, я хочу, чтобы оно было созвучно с реформами и величием. — Но это не только ты, Лайт. Не испытывай терпение кабинета и не беги напролом, ожидая, что все последуют за тобой. Ожидать, что тебя защитит броня из депутатов и службы безопасности, которые, как ты знаешь, не совсем тебе преданы, — это безумие. Ты не непобедим. Вести войну против собственных секретных служб просто потому, что ты тупой агрессор и решил воспринять все это как личную атаку, — это безумие, и это убьет тебя. — Чушь. — И ты меня не слушаешь. — Кого мне слушать, Эл? Моих советников, мой кабинет, народ или тебя? Мне не нужно никого слушать. Народ поставил меня сюда, чтобы я принимал решения от их имени, и это то, что я делал, и это то, что я буду делать дальше. — Единогласие — для тебя не слово, а пустой звук? Ты человек-оркестр. — Единогласие не приводит к принятию решений. Кто-то должен принимать четкие решения. Предлагать их с ответами «да» — «нет» и управлять событиями так, чтобы было принято правильное решение. — Решения, которые неразумны и непопулярны. — Которые лучше всего подходят для страны — для людей. Им нужен сильный лидер. — Ну, у них это, конечно, есть. Тебе даже не нравятся люди. Я тебя не понимаю. Но, полагаю, это все. Я никогда не мог вбить в тебя хоть каплю здравого смысла. Ты всегда делал именно то, что хотел. — Я не ожидал, что меня будут ругать за мою политику и министерский стиль. Я думал, ты захочешь поговорить о… — О, об этом? — спрашивает он, опуская воротник и щелкнув языком. — Похоже, не было особого смысла. Ты так ясно дал понять свою позицию, когда удушил меня. А потом ещё и пытался задушить, так, на всякий случай. Это многое говорит. Я рискую жизнью каждый раз, когда разговариваю с тобой. — Ты спал со Стефаном, Эл. С гребаным врагом. Я думал, что, может быть, ты проявишь хоть какую-то преданность. Не знаю, откуда была надежда. — К твоему сведению, я не спал со Стефаном. Единственное, что я получил от него, это чертовски ужасный кофе, и если бы ты не был таким придурком, я бы не сказал, что спал с ним, но это то, что ты хотел услышать. — Мне все равно, сделал ты это или нет. — Лжец. Это съедает тебя изнутри. — Пищи там почти нет. Ты звонил Киоми, и у тебя нет ни причины, ни права шантажировать меня. — Да, я знаю. Никогда не забывай, с кем ты здесь играешь, Лайт.. Я уверен, что ты думаешь, будто можешь тянуть меня за нос за пару разовых встреч в отеле, и, возможно, это сработало с кем-то, но не со мной. Да и не думаю, что тебе это вообще важно. Ты просто хочешь, чтобы я оставался на твоей стороне. — Это совсем не так, — говорю я, опустив лицо. Меня снова не поняли. Никакого понимания, никакой попытки увидеть вещи с моей стороны, лишь осуждающий, трусливый ублюдок. Упомянутый ублюдок наклоняется ко мне и скрещивает руки. — Я что-то не вижу, чтобы этот твой последний законопроект вообще появился на свет. Ты ещё прошлый протащить не смог, да и не слышно, чтобы твои цепные псы шевелились, так что, видимо, и этот загнётся. Потом, конечно, ты начнёшь оправдываться — мол, это не в счёт, у тебя ещё две попытки, — и вот уже через пять лет ты всё так же будешь кормить меня сказками, а воз и ныне там. Теперь ты заливаешь про какие-то реформы, но знаешь что? Я бы лучше вообще выкинул всё это к чертям и занялся чем-нибудь действительно стоящим. Тем временем ты играешь в счастливую семью со своей женушкой. Но ты же не можешь её трахать, верно? Не сразу после ребёнка — там, наверное, всё как рубленое мясо. Ты, случаем, в чёрный ход не стучишься? Потому что это просто омерзительно. — О боже, как ты можешь говорить, что это мерзко? Ты же грёбаный гей, у тебя там всегда дверь настежь, да ещё и абонемент бесплатный для всех желающих. — Но… это же Киоми. — И что? В любом случае, то, что Киоми говорит Наоми, — это не реальность, а нам вообще уже поздно заниматься этой ревнивой фигнёй. — Тем не менее, я хочу увидеть какой-то прогресс, — говорит он мне, но замолкает, когда я смеюсь в полном изумлении, потому что знаю: если бы не это, он бы продолжил и начал мне тут закон диктовать. Просто охренеть. — Ладно, смейся надо мной. Я просто хотел, чтобы ты знал: между мной и Стефаном… нет. — И что, ты надеешься, что я тебя утешу? — спрашиваю, чувствуя, как губы сами скручиваются в презрительной усмешке. — Ты мне не приз для утешения. Я никого другого не хочу, но… чёрт, что с нами не так? — Все как обычно. — Я в курсе. Просто хочу как-то это разобрать, потому что так быть не должно. Ты сам не видишь, как всё изменилось? В один момент. Да, не идеально, но несколько недель у нас всё было более-менее. А теперь Киоми выписалась, ты сидишь там, мне ничего не рассказываешь, и вот мы снова там же, где и были. Я не должен чувствовать себя вторым или тем, для кого у тебя просто время найдётся между делами. Я знал, что так и будет. Меня это не удивляет. Просто разочаровывает. — Я думал, ты понимаешь. Это сложно. Я не могу разорваться, Эл. Я должен быть там. Это не то место, которое я бы выбрал, но я был бы с тобой, само собой, — говорю я, пожимая плечами, больше из-за разочарования в самом себе. — Нет, не «само собой». — Эл, мы же не будем устраивать этот цирк с «я тебя люблю», да? — Нет, но у нас полный разрыв связи, и это всё твоя вина, уж извини. Я, да, я мог бы быть ещё более поддерживающим — просто святошей, — но ты хотя бы мог дать мне понять, какое у меня место в твоей жизни, потому что… Я не знаю! — Он размахивает руками и бессильно опускает их. — Я никогда не знал. Хотя должен был. Должен был без слов понимать? Но я не понимаю, Лайт. Совсем. Для меня это выглядит так: ты получил, что хотел, разрушил мне жизнь, а теперь просто выталкиваешь меня за борт, чтобы снова закадрить Киоми и свою копию под именем Лайт Ягами номер два. Особенно после того, как я узнал про эту чёртову реформу спецслужб — ты вообще с ума сошёл. Почему ты не обсудил это со мной, даже не спросил моего мнения? — Потому что это моё дело, а не твоё. Я — политик. Ты — засранец. И да, ты должен понимать, где твоё место, но если ты не понимаешь, это не моя вина. Я могу говорить тебе двадцать раз на дню, но ты всё равно найдёшь причину не верить. Я тебе не отец, Эл. — Ты думаешь, дело в моём отце? — он выглядит ошарашенным. — Думаю, что ты никогда не знал, на каком ты свете с ним, а теперь, когда его нет, решил перекинуть это на меня. — Это же какая-то грёбаная фрейдистская чушь. Мой отец был кем угодно, но, по крайней мере, он не пытался меня убить. Это, знаешь ли, очень смешанный сигнал. Что мне с этим делать? Я реально потерян. Когда ты ушёл, я думал: «Почему, чёрт возьми, я позволяю ему так со мной обращаться?» Если бы ты был кем-то другим, я бы тебя убил. — Ты меня толкнул, Эл. Если бы ты был кем-то другим, и если бы у меня нормально работали пальцы, я бы убил тебя. — Я замолкаю, потом говорю тише: — Слушай, я думаю, что если мы и будем разговаривать, то только по телефону или по работе. Что с Накамурой? — К чёрту Накамуру, она мертва. Знаешь, не думаю, что это хоть что-то для тебя значит, но мне тут сон приснился. Я был в самолёте, у него отказали двигатели, он падал. Я знал, что умираю, и ничего не мог сделать. Какой-то мужик сказал мне стоять над крыльями, потому что это самая прочная часть. А я ему: «Ты идиот? Там же топливный бак! Мне надо в хвост, прорваться сквозь людей!» Все вокруг звонили родным, плакали, говорили, как их любят. Я позвонил тебе. Ты не взял трубку. — Охуенный рассказ. Я даже не верю, что тебе это приснилось, а если и приснилось, то это просто пиздец, что ты мне сейчас такое говоришь. — Да, — вздыхает он, будто я только что проколол его воздушный шарик. — Я так и думал, что ты так скажешь. — И что это вообще должно означать? — Я умирал, я позвонил тебе, а ты не ответил. Нам, наверное, нужен сонник, чтобы это расшифровать. Хотя нет, и так понятно. Когда я нуждался в тебе, ты не ответил. Я представлял, как ты смотришь на телефон, видишь, что это я, и отправляешь меня на автоответчик, потому что в этот момент обсуждаешь что-то с каким-то кретином из Министерства транспорта. — В твоём сне, Эл. — Сонный ты — мудак. Реальный ты — мудак. Вот что я пытаюсь сказать. — Это совершенно несправедливо. Когда я тебе не отвечал? Дело не в твоих снах, а в том, что ты хочешь этим сказать. Мне теперь извиняться, потому что в твоём сне я не взял трубку? Или это твоя жалкая отмазка за то, что ты разговаривал с этим, блядь, Стефаном? — Ты сам сказал мне с ним поговорить. — Поговорить, да. В людном месте. А ты! — я резко тыкаю пальцем ему в грудь. — Ты с ним ржал. — Нет, я… — Ха-ха-ха, Стефан, ты такой смешной! — изображаю я его голос, причём довольно похоже, если честно. — А потом ты, конечно, прибежишь обратно: «Ой, Лайт, он такой скучный, но он готовит, что же мне делать?. — Я закатываю глаза. — Не понимаю, как ты вообще на него смотришь. У него глаза… эти его… голубые. — Мне даже на секунду не пришло в голову его трахнуть. Да и тебя сейчас тоже, если уж на то пошло, потому что ты потом опять попытаешься меня убить. Ты такой ребёнок — бросаешь соску, опрокидываешь кроватку, блюёшь мне на плечо, потому что — о боже! — я посмел поговорить с другим человеком. И, между прочим, ради тебя! И как ты на это реагируешь? Ты начинаешь за мной следить и пытаешься меня убить. Возвращаемся к классике. Мне нельзя доверять, потому что никому нельзя доверять. Ты против всего мира, и тебя это до ярости бесит, но, чёрт возьми, это же твоя зона комфорта. Тебе нравится думать, что все тебе лгут, что тебя недооценивают, что тебя никто не ценит, но не я, Лайт. Я знаю, кто ты есть, и я люблю тебя так, как никто другой. Настолько, что порой начинаю думать, что мне уже даже не важно, что ты меня не ценишь. Я к этому привык, все так со мной поступают, я научился делать из этого выгоду, но то, что ты меня недооцениваешь и мне не веришь… Это невыносимо. Послушай меня, я всегда буду на твоей стороне, что бы ты ни сделал. Разве это не очевидно? Ты должен мне доверять, что бы я ни говорил. Ты должен меня ценить, как ценил раньше, но ты делал это только тогда, когда я с тобой не разговаривал, потому что ты не ценишь то, что имеешь, пока этого не потеряешь. Ты правда думаешь, что я терпел бы весь этот дерьмовый цирк, если бы со мной было всё в порядке? Да потому что со мной что-то серьёзно не так — я люблю тебя, ты, тупой ублюдок. О. — Я не следил за тобой, — бормочу я. — Я просто ехал и остановился, чтобы сделать пару звонков. — Прямо там, где была припаркована моя машина. Я думал, у тебя встреча с Ватари, но, как видно, ничто не мешает твоей слежке. Тебе ведь больше не нужно водить. Зачем ты упорно садишься за руль? Это угроза безопасности. Огромная, мать его, угроза! — он размахивает руками. — «Здравствуйте, я тот самый человек, который обирает вас налогами до нитки. Стреляйте.» Вот что ты заявляешь, когда раскатываешь, как обычно. Ты сам нарываешься, чтобы тебя убили. — Если бы ты сказал, чем занимаешься, а не слинял на тайные встречи, в кафе и ещё хрен знает куда, ничего бы этого не случилось. А я уже схожу с ума, потому что у меня нет ни минуты на себя. Это адски тяжело. Долбоёбы на работе требуют моего времени, журналисты требуют моего времени, Киоми требует моего времени, родители требуют моего времени, ты требуешь моего времени, и охрана преследует меня повсюду. Где-то между этим я должен быть премьер-министром и — ах да, прекрасно — теперь я ещё и отец, так что вот ещё одна дыра, куда уходит всё моё время и силы. — Ты уделяешь ему своё время? — Нет. Но он стоит мне почку на подгузники и смеси. Ты вообще знаешь, сколько стоят няни с проживанием? Грабёж средь бела дня. Что такого сложного — следить за ребёнком? А эта дерёт с меня зарплату хирурга. И тоже за мной таскается. Она либо сохнет по мне, либо хочет мой автограф — не разберу. Даже когда я иду просто поссать, за мной ходят по пятам. — Ох, бедняжка. — Ты не знаешь, каково это, Эл. — Прости, я всего лишь трачу половину своей жизни, смываясь от твоей охраны и папарацци, только чтобы вырвать крохи времени с тобой. Но ты сам этого хотел, Лайт. Ты этого добивался. Я помог тебе. И теперь, когда у тебя это есть, ты всё равно недоволен. Отойди. Он отталкивает меня, хватает стул и подпирает его спинкой под дверную ручку. Я смотрю, совершенно не понимая, зачем он запирает нас с мертвецом. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Мы ругаемся, — говорит он. — Думаешь, я позволю кому-то прервать нас, пока мы не закончили? — Но его скоро захотят забрать. Чтобы похоронить. — Ну, подождут. Он подождёт. По крайней мере, если ты убьёшь меня здесь, то сэкономим время на похороны. Можешь заодно меня к нему закинуть. Он подходит к гробу и смотрит вниз — на пластиковое, вздувшееся, оранжево-румяное лицо Финансов. Я думаю, что это Soleil Tan de Chanel. Киоми иногда им пользуется. Обычно много продукта не нужно, но тот, кто красил Сато, либо дальтоник, либо оставил его лежать на солнце, потому что при жизни такого загара у него точно не было. Я подхожу к Эл из мрачного любопытства, и мы оба смотрим на то, как плохо справился гримёр. И задаёмся вопросом, зачем они вообще старались. Зачем мы все старались? Эл разворачивает конфету, шум разрезает наше молчание, закидывает её в рот и бросает фантик между ног покойника. — Не кидай фантики в гроб, Эл. — Этот ублюдок? Хороший гроб он не заслужил. Вот Накамура на следующей неделе — Господи. Я разгребаю её наследие из дерьма, нахожу мерзкие тайны, плачу людям за молчание, и меня тошнит. Все должны знать, в чём она была замешана, но нет — мы все пойдём на похороны говорить, какая она была чудесная. А ты ещё и речь об этом толкнёшь, потому что у тебя кишка тонка. — Она умерла — этого достаточно. Мне не нужен ещё один скандал и расследование. Ты опять всё драматизируешь. — Нет. Я тебе не верю и я зол на тебя, — говорит он, почти прижимая меня к боку гроба, стоящего на шатком столе, накрытом клеёнкой — такой я видел только у обойщиков. И вдруг Эл теряет всю ярость, смотрит себе под ноги, и я чувствую себя так, словно попал в какую-то реалистичную комнату страха. — И я люблю тебя, — говорит он угрюмо. — Ты должен знать это, потому что это объясняет всё остальное. — Взаимно, — отвечаю я. — Что ж. — И всё? — он поднимает глаза. — Угу. — Я думал, ты захочешь закончить то, что начал. Продолжай, мне уже всё равно. Ты бы сделал мне одолжение. — Я не убил тебя по одной причине. Какой, как думаешь? — Потому что ты делал это из рук вон плохо? Оставил свой зонт с гравировкой «Лайт Ягами» и всё такое. Ты не перестаешь удивлять, в плохом смысле. — Нет, не из-за этого. — Как же мне повезло. Ты очень странно проявляешь любовь, но я это всегда знал, — говорит он, но я всё ещё смотрю на Финансы. Эл толкает меня в бок локтем. — Эй. Прости, что я такой придурок. — Ты и правда придурок, но ты мой придурок, — говорю я, и не могу не улыбнуться, когда он смеётся. Потом я заключаю его в нечто, больше похожее на дружеское объятие. Я не любитель обниматься. Эл — тоже. Получается неловко, пока он не целует меня в плечо, и тогда это уже не похоже на прощание в аэропорту с кем-то малознакомым. — Не оставляй меня, Лайт. Я бы все ради тебя бросил. Правда. Вот поэтому я и не понимаю тебя… ты должен быть таким же, как я. У меня голова от тебя кругом. — Если бы всё было так просто, я бы уже ушёл, — шепчу я, наклоняясь к его шее и касаясь губами воспалённого, пылающего пятна, туда, где больнее всего. Не верится, что я мог быть таким безрассудным. В воображении вижу Финансов: он смотрит на нас сквозь хрустальный купол — где бы он сейчас ни находился. Он хочет повернуться, рассказать кому-то, разделить увиденное. Но, обернувшись, обнаруживает лишь пустоту: комнату без дверей и окон, бесконечно тесную и бесконечно одинокую. И вот это — Ад. — Прости, — говорю я. — Не болит, — говорит он, снова натягивая воротник, но я наклоняюсь рассмотреть внимательнее. Под тканью всё ещё хуже. — Ох, если только ты не делаешь вот так, — морщится он, вырываясь и потирая глаз. — Господи, я так заебался. Это бесит. — Иди домой. — Нет, дело не в этом. Ты ведь не понимаешь, да? Ты всё ещё не имеешь ни малейшего понятия. — Дай мне час. Как только они его закопают и я скажу речь, я отвезу тебя. После этого я свободен. — Нет. Там Стефан, — признаётся он, жалея, что вообще сказал. Я снова смотрю на Финансов и венки из белых цветов за его спиной. — Чтобы забрать оставшиеся вещи. — Он снова трёт глаз, чуть сутулится — и сразу будто теряет несколько сантиметров роста. — Ага. — Я бы так сильно хотел, чтобы ты мне верил. Я бы так сильно хотел верить тебе… Ладно, пусть похоронят этого ублюдка, — вздыхает он. И от этого не становится легче: ничего не сказано, никакого примирения не произошло, ничего не изменилось — злость просто осела в усталую, безнадёжную тоску. — Постой, — говорю я и хватаю его за руку, пока он не ушёл. — Я теряю тебя, да? — шепчет он. Нет, нет. Мы теряем друг друга. Но слов у меня нет. Я просто не хочу, чтобы он ушёл отсюда, решив, будто мне плевать, а я ушёл бы, думая, что он прячет от меня что-то мерзкое — какой-то заговор со Стефаном, полный дешёвого кофе, красивых слов и бесконечного секса. От самой мысли воротит. Но если бы мне пришлось выбирать, кого спасти, а кого оставить умирать — я бы выбрал его. Эл — превыше всех. Всегда. И я был бы благодарен за то, что выбор оказался таким лёгким. — Нет… иди сюда. — Пообещай. — Обещаю. — Ты любишь меня больше всех. — Да. Люблю. Больше никого я вообще не выношу. Эти обещания, шепчущиеся на выдохе, кажутся такими же эфемерными, как воздух. Я могу представить: увольнение, признание перед Киоми, перед семьёй, суд… Эл прячет газеты и пульт, создавая для меня изоляционную камеру, отпуск без конца, где нет критики. Самая настоящая ловушка. Почти кошмар, и я всё думаю, что, может, удастся этого избежать. Но я знаю: когда это случится, будет ещё хуже, чем я это себе представляю. Это и есть самое страшное. Эл смотрит на меня молча — как всегда, пытаясь прочесть закрытую книгу. Минуту спустя он разжимает мою руку и проводит ладонью по лбу. — Блядь, я не могу в это поверить. — Можешь. Поверь. — Вдруг во мне появляется отчаянная жажда — чтобы хоть кто-то поверил в мою правду, а не в картинку, которую я хочу показать. — Нет. Ты никого не любишь. Я тебе просто… немного нравлюсь. — Больше чем немного. Слушай. Три месяца, максимум, и всё — я без работы. Стефан уезжает из страны? — Я сказал ему, что ему стоит уехать. — Отлично. Не давай ему повода остаться. — Я и не собирался… Просто жаль, что ты мне не доверяешь. — Дай мне причину доверять тебе — тогда может, и буду. — Ты хочешь сказать, я ещё ни разу её не дал? — В его глазах вспыхивает злость, оскверняющая его лицо, словно в него вселились, но тут же гаснет. — Нет. Пожалуй, не дал. Но знаешь… каждый раз, когда ты открываешь рот, я думаю, что ты врёшь. — Займись саморефлексией, Эл. Подумай, каково мне. Да, сейчас тяжело, но мы через это уже проходили. Уберём всё лишнее — и будет нормально. — Лишнее? — усмехается он. — Либо мы будем безумно счастливы, либо нам станет скучно. Ты об этом думаешь, я об этом думаю. Иногда я ловлю себя на мысли: «Господи, пусть он расслабится и наденет футболку». А потом думаю: «Нет, это будет уже не он». И что, если ты правда расслабишься — и превратишься в одного из тех унылых мудаков, что клеят кораблики из спичек? — Пожизненный заключённый? — Нет. — Стефан? — Лайт, — закатывает он глаза. — Я боюсь, что ты угробишь карьеру, разрушишь семью, выставишь себя идиотом в прессе — и всё это ради ничего. Я волнуюсь за тебя и не понимаю, почему. Я должен за себя волноваться. — А я не волнуюсь ни о чём. Если исчезнут все преграды и споры — ты правда думаешь, что нам станет скучно? — Может быть. Не знаю. Я никогда не был человеком для «стабильных отношений». Я никогда… не зависел от кого-то. Обычно я просто отдавал поводья другому, и всё, что менялось, — у меня появлялась «плюс один». А с тобой… я не знаю. Я будто оказался в чёртовой Антарктиде без карты. — Не усложняй все раньше времени. Мы давно в этой игре. Всё будет нормально. — Оно никогда не было нормальным, — отвечает он. — Нормальным, как ебучий «Титаник», идущий ко дну. — Я забочусь о тебе больше, чем о себе, и не хочу думать, что это изменится, — признаюсь я и откидываю волосы со лба, будто только что пахал двенадцать часов под палящим солнцем. — Да, я переживаю. Но я сделаю так, что всё будет хорошо. Я не найду никого вроде тебя. Так что оставайся — или я тебя, к чёрту, убью. После этого пути назад для меня не будет. — Ты не представляешь, как меня это радует, — улыбается он. — Не перспектива моей возможной смерти — мы уже репетировали, и это было не весело. Но я тебе верю. Думаю, всё будет хорошо. Я просто должен буду не дать тебе заскучать. Легкотня. Спрячу твои вещи — у тебя каждый день будет охота за пасхальными яйцами. — Вещи мне не нужны. Спрячь все мои костюмы — у меня, скорее всего, не будет повода выходить из дома месяцами. — Ты что-нибудь найдёшь себе. Ты слишком особенный, чтобы сидеть без дела. — Всегда есть задние скамейки парламента, пока не проиграю местные выборы. Немного унизительно. — Я не думаю, что ты проиграешь. — Ну, если нет, могу стать послом. Обычно для бывших премьеров всегда найдут тёплое местечко. Даже для тех, кто ушёл в позоре. — Вот! То, что нужно. Оптимизм. Альтернативы. А ещё юриспруденция. Я всегда считал, что ты был бы отличным адвокатом. Я бы тебя нанял, щёлкнув пальцами, — он и щёлкает для эффекта. — И это даже не протекционизм. Я позвоню Стефану, скажу ему съебаться к трём. Сможешь остаться у меня на ночь? — Да, думаю, смогу. — Молодец, — говорит он, но его взгляд тут же опускается вниз, и он снова весь в печали. — Что теперь? — Ничего. Просто… когда тебя нет, всё кажется пустым. Я скучаю, когда тебя нет, потому что ты всегда здесь, — он стучит пальцем по виску. Господи, всё это уже слишком. Мы на грани превращения в сцену из фильма, где главная роль у Мисы. — Когда тебя нет, я думаю о тебе ещё больше. — Ты же не заплачешь? — спрашиваю я. — Я не плачу, — огрызается он. — Я не плакал, когда умер мой отец, или когда рухнула Берлинская стена. Так что вряд ли я расплачусь из-за тебя. — Отлично. Лишь бы не плакал. И прости за… — Ни слова. Я прощаю тебя за то, что пытался меня придушить. Только потому, что выглядел ты при этом, как разворот из журнала. — «Сердитые мужики в костюмах? — О, ты не знаешь, какие журналы я покупаю, — усмехается он, наклоняясь так близко, что его губы почти касаются моих. Я думаю — но нет. Просто быстро целую его. Это приятная мысль. — Думаю, мне пора идти. — Ты опять уходишь? — спрашивает он, когда я отворачиваюсь. — Мы вообще можем поговорить о том, что ты всё время уходишь? — Они скоро захотят похоронить его, — напоминаю я. Но он не сдаётся так просто. Да и разум он слышит только тогда, когда тот льстит его повестке. — Так давай проводим его как положено. — Сюда сейчас придут люди, чтобы забрать тело и закопать его. Позвони Стефану и выгони его к чёрту, потому что я заеду к тебе днём, и если он там будет — будут ещё одни похороны. И не будь таким прилипчивым. Это отвратительно, — говорю я, вытаскивая стул из-под двери и открывая её. Слава Богу, коридор пуст. Я уже представлял, как мы с Эл прячемся под этим столом. — Ты правда оставишь меня вот так? — Эл, ты всегда такой, — говорю я устало и закрываю за собой дверь.

***

В четыре я отправляюсь к Эл на необычном транспорте. Уже приготовился увидеть через окно Стефана голым, разве что в дурацком фартуке, но, к счастью, этого не оказалось. Эл я тоже не заметил, поэтому позвонил ему. Он вышел из кабинета внутри дома. Я стоял прямо у стеклянных дверей сзади, на виду, а он какое-то время бродил по комнате, тупо глядя на звонящий телефон, и только потом ответил. — Он ушёл? — Да. Привет. — Я снаружи. — Что? — он поворачивается и видит меня за стеклом, словно маньяка из хоррора. — А. Привет. — Можешь… эм, — говорю я в трубку и указываю на запертую дверь. До него доходит не сразу, но он подходит и впускает меня. — Извини, — говорит он, выключая телефон. — Как ты это объяснил? — Просто ушёл. Взял машину у Тоты. — Не нужно было, Лайт, — говорит он и смотрит, как я иду в спальню искать следы Стефана или самого Стефана. Его там не оказалось, но постель была не заправлена. — Я знаю, — улыбаюсь я, оборачиваясь. — Мне вообще ничего не нужно. Как ты себя чувствуешь? — Как дерьмо. — Ясно. Ранний ужин? — Хорошо. Я всё равно хотел заказать что-то. — Да, закажи. — Ты остаёшься? — Киоми ночует у матери. — Почему? — Она больна. Надеюсь, что она умирает. Бёдра всё равно всратые. Сплошной титан к концу будет. — Долгих лет жизни. — Спасибо, — говорю я. Думаю, смогу ли держать мысли при себе, но потом логика сдаётся. Эл редко заправляет постель, если только кто-то не делает это за него. Я, наверное. Или Стефан. Или домработница, которая приходит по вторникам. Это ещё не значит, что он с кем-то трахался — просто что он ленивый и неряшливый ублюдок. Я готов остановиться на этом, пока нет новых поводов для подозрений. Но потом открываю шкаф в его спальне и нахожу там кучу вещей Стефана. Я ошарашенно уставился. — Он вернётся за ними. Машина была забита под завязку, а места для хранения у него нет. Это старые вещи, он их всё равно не носит, — объясняет Эл. Он звучит скорее устало, чем виновато, и мне хочется верить, хоть причин и нет. Неужели Стефан не может нанять грузчиков и склад? Всё ли он должен делать сам? Наверное, прямо сейчас строгает себе дом с кладовкой. — Он всё ещё у Наоми? — Еще не решил, возвращаться ли в Штаты. Я сказал, что стоит. Бабушка у него нездорова. Давай не будем о нём. Что заказывать будешь? — Мне похуй, — рявкаю я, глядя на сложенные джинсы. — Прости. Что угодно. — Не заставляй меня выбирать, Лайт. Тебе никогда не нравится то, что я беру. — А лодку он забирает? — спрашиваю. — Понятия не имею. — Казалось бы, должен. Ты же ему её подарил? — Лайт… — Я, блядь, ненавижу Стефана, Эл, — говорю я, закрывая дверцы шкафа и, повернувшись к нему, выдавливаю улыбку. — Я бы хотел… якитори. Курицу. — Лебеди вернулись. Может, угостить тебя одним? — он улыбается, и я улыбаюсь в ответ. — Закажу… что-нибудь. Якитори, ладно. Он оставляет меня в спальне. Через пару минут я иду на его голос и нахожу его на кухне: он кладёт телефон на стол. — Спасибо, что пришёл. Это был худший день. Худшая неделя, если честно, — говорит он тихо, и тишина сама врастает в паузу. Я собираюсь ответить, но мой телефон зазвонил. Я быстро глянул, и краем глаза заметил, как он смотрит, держа в руках две тарелки, на что я выключил телефон и положил рядом с его. — У тебя есть вино? — спрашиваю. — Кто это был? — Охрана, — отвечаю я и осматриваю пустую винную полку, потом начинаю грандиозный поиск. — Эл, у тебя нет вина. — Они знают, где ты? — Нет. Я перезвоню позже. — Давит, да? Когда все должны знать, где ты. — Недолго осталось, — говорю я и триумфально вытаскиваю из холодильника бутылку шампанского. Могло показаться, что он улыбнулся, но это всего лишь спазм уголка его губ. Я нахожу бокалы. Обычно я не пью на пустой желудок, и шампанское с якитори — сомнительная пара, но шампанское — исключение. Когда я с оглушительным хлопком вытаскиваю пробку, я замечаю на столе буклеты и таращусь на них, будто никогда в жизни буклетов не видел. Эл тут же нервничает и спешит объясниться. — Я… Я знаю, мы не разговаривали, но я смотрел дома. Я люблю дома. — Окей. — Ты ведь говорил смотреть дома, вот я и смотрел. Этот риелтор — мой клиент, сегодня закинул. Я помог его дочери уйти от обвинения в непредумышленном убийстве… в общем, сделка будет выгодная. Так что, если что-то приглянётся… Господи, мы покупаем дом. — Эл, почему у тебя в буклетах замок? — это всё, что я смог выдавить, отодвигая его, чтобы взять варианты попроще и налить шампанское так буднично, что оно ещё никогда не подвергалось такой профанации. — А, это я просто из любопытства запросил. Хотел глянуть, как изнутри выглядит «уютный замок». — Хм… а этот тебе нравится? — спрашиваю я. Он поставил крестик, значит, один из двух вариантов. — Я думал, тебе понравится. На самом деле нравится. Я беру его за руку, не отрывая глаз от страницы. Он продолжает, уже в образе мягкого продавца: — Он недалеко от города, охрана нормальная — принадлежал какой-то кинозвезде. Там всё есть. Можно вообще из дома не выходить. — А твой старый дом? — Придётся выселить жильцов. И охрана там плохая, Лайт. Тебе всё равно понадобится защита. Всем бывшим премьер-министрам нужна. — Ладно, — говорю я, отодвигаю буклет и ставлю бокал на его место, достаю сигарету и зачем-то стучу ею по столу. — Куплю. — Нет, я куплю. — Мы же пополам. — Да. Переведи часть денег фирме. Кстати, удобный момент спрятать активы, чтобы урезать то, что Киоми сможет отсудить. Дашь мне контакты бухгалтера. — Хорошо. — Ты не хочешь сначала дом посмотреть? — Дом? Нет. Нормально выглядит. Там есть бассейн. — Я звучу безразлично, хотя внутри всё трещит от страха. — Вот и всё, Лайт, ты сделал это. У тебя будет бассейн, — смеётся он, но снова становится серьёзным, даже ошарашенным. — Никогда раньше не покупал дом с кем-то. — Я тоже, — говорю я, и через секунду накатывает запоздалый ужас, с оттенком сожаления, и голос выходит из меня шёпотом. — Эл, я же почти убил тебя. — Это было на почве страсти, — он чокается со мной бокалом. — Crime passionnel. — Нет. Я сорвался. Не оправдывай меня. Он молчит, и я этого и жду, но он садится рядом, кладёт ладонь мне на спину и наклоняется, заглядывая в лицо — а я всё таращусь на неприкуренную сигарету. — Думаю, справедливо сказать, что я приложил руку к твоему срыву. Когда я злюсь, я тащу всех за собой. Ты тоже так делаешь. Но я не хочу делать это с тобой. Ты хороший человек, Лайт. Брось это из головы. — Мысль о том, что ты с кем-то ещё, делает меня реально… — Я знаю. У меня так же. Это территориальное, и наверное эго. Я был жесток, прости. Я воспользовался твоей неуверенностью и ударил в неё. — Может быть. — Но знай: ты для меня незаменим. Я и сам должен был быть выше ревности к Киоми, но Кира, он… — Это ребёнок, Эл. — Да. Это твой ребёнок. У тебя готовая семья, розы в саду. А я… Я же говорил, что это моё эго. — Они для меня ничего не значат по сравнению с тобой, — говорю я, поворачиваясь к нему. — Спасибо. Я тут подумал: вряд ли я смогу уговорить тебя эмигрировать? — Эмигрировать? Мне нужно быть рядом с Токио. — Знал, что ты так ответишь. — Почему эмигрировать? — Так проще. Но ты ведь никогда не идёшь по простому пути, да? Я заебался этой страной, Лайт. Ты здесь единственное, что для меня важно. Я хочу забрать тебя. — Не могу. Моё место здесь. — Ответ срывается автоматически. Уезжать из страны даже не приходило в голову. Это было бы как бегство, но… проще. Я понимаю это, и голос срывается — значит, внутри я признаю, что проще было бы сбежать и начать заново. — Ладно, — говорит Эл и трёт мне спину. Он, наверное, думает, что я заплачу, но он бросил это слишком резко, без подготовки. — Я не могу бросить свои обязанности. — Знаю, и ты не должен. — Эл, если бы мог, я поехал бы куда угодно с тобой. Должно быть здорово — не быть привязанным ни к чему. Он блекло улыбается и подбирает буклеты со стола. — Я бы не сказал, что знаю, каково это — отвечает он.

***

Через неделю Эл ни разу не пожаловался на наше положение, и оттого он снова стал для меня убежищем. Полагаю, снаружи я должен казаться отвратительным мужем, ведь всё свое временя я провожу вне дома под предлогом, что пишу книгу. Все, кому следует, теперь осведомлены: официально Эл «пустил меня» в домик у воды (который я же ему и купил), чтобы я мог работать без помех. Так мы рассказываем людям, но Киоми, похоже, всё равно это не заботит. Мы идём на оперу — событие, которое обычно наполняет меня ужасом, но на этот раз я даже с нетерпением жду антракт, ведь он обещает быть продуктивным. Это всего лишь второй официальный выход Киоми после её «выздоровления», как она любит говорить. Что-то вроде сборника хитов, прямиком из «Ла Скала» в Милане; я не понимаю ни слова, но певцы изливают чувства так бурно и мощно, что в этом нет нужды. Миками делает вид, будто разбирается в опере, ведь его мать, оказывается, была в восторге от неё, но я слышу, как он сообщает Наоми, что одна ария написана неким Тоской и что это «не лучшая из его вещей». Киоми бросает на меня взгляд, тихо прячет смешок за рукой, а я сверяю часы. До этого момента я считал себя полным профаном в опере. Спустя двадцать минут я шумно вздыхаю и извиняюсь, сославшись на встречу с парнями из PR, что не совсем ложь. Наступает напряжённый момент, когда Миками, смертельно скучающий, хочет присоединиться ко мне, но я отговариваю его, сказав, что речь пойдёт о сопроводительном заявлении к первым официальным фотографиям Киры, которые выйдут на следующей неделе. Охрана следует за мной по узким извилистым коридорам, и яркость залов такова, что, войдя в кромешно тёмную ложу №102, я на миг испытываю головокружение — и Эл немедленно этим пользуется. Он забронировал ложу пустой ради маленькой «непристойности», и я был твёрдо намерен её осуществить, раз уж мне пришлось сюда тащиться. Певцы на сцене орут так, что разговаривать бесполезно, но Эл затянул тяжёлую бархатную портьеру, словно щит от зала, и мы стоим за ней, близко друг к другу, пока он шепчет обрывки перевода сквозь ленивые, но всё же хаотически сбивчивые поцелуи. Его пересказы опер смешны своей краткостью и едкой насмешкой, но с оттенком какой-то ностальгии. Его любимые «Искатели жемчуга» — он уверяет, что там скрыт гомоэротический подтекст, в чём я вижу лишь плод его фантазии. Большинство слов я не слышу — лишь отдельные обрывки в редких паузах между воплями со сцены, и я говорю ему об этом, засовывая ладонь в его брюки, чтобы он наконец заткнулся. По сути, мне всё равно — до самого «после». Только раз, когда он медленно осыпает поцелуями мою челюсть, а я гляжу сквозь изношенную ткань занавеса, где виднеются лишь свет и движение, я вдруг думаю, что пламенные вокальные излияния дуэта — всего лишь рецепт слоёного пирога, хотя Эл уверяет, что это про нас. Написанное в XIX веке? Сомневаюсь. Но он повторяет это дважды прямо в ухо, и его слова накладываются на оркестровый аккомпанемент в моей голове. Я провожу там около пятнадцати минут и думаю о потраченных впустую местах, о нелепой роскоши платить за ложу только ради того, чтобы мы, по сути, делали невинные вещи за занавесом, пока двое мужиков поют по-французски, а моя жена, Наоми и Миками сидят в соседней ложе. В антракт Эл присоединяется к моей компании в так называемой «королевской» ложе, объяснив, что остальные из PR не пришли, и он сидел один и собирался уходить, пока я его не пригласил. Это принимают за чистую монету, и он без труда вплетается в компанию. В середине второго акта он протягивает мне записку, сидя позади, и я читаю её украдкой за оперной программкой, подсвечивая экраном телефона. «Тебе стоило бы восполнить эти пробелы в образовании, Лайт. Твоё знание музыки ничтожно, как и концентрация, душа и, возможно, слух. Какой неведомый огонь сжигает меня? Ты отталкиваешь мою руку. Любовь берёт наши сердца приступом и превращает нас во врагов. Нет, ничто не должно нас разлучить. Нет, ничто. Пусть ничто нас не разлучит. Дай же клятву, что мы останемся друзьями. О да, дай клятву, что мы останемся друзьями. И, верен обещанию, я хочу хранить тебя как брата. Да, давай разделим одну судьбу, давай будем едины до самой смерти. Жизнерадостно, правда? Большинство мужчин выпили бы пинту в пабе и на том закончили, но оперные люди без ума от драмы.» Меня чуть не выворачивает, но в конце концов я решаю, что это должно быть любовь или нечто на неё похожее. Нет, определённо любовь; теперь я знаю, теперь у неё есть имя. Эл не особо дорожит ни одним из своих братьев, но я уверен, что ни с одним из них он не спал, и меня всё же держит выше. Я складываю бумажку, убираю во внутренний карман и улыбаюсь через плечо. И вот я снова превращаюсь в идиота, цепляющегося за каждое его слово за ужином в приватной столовой за ложей, тихо ненавидя себя за это. Альтернатива — слушать Киоми, которая с восторгом рассказывает о чудесах родов, постукивая ногтями по бокалу, и я бы скорее повесился, чем эмоционально вовлёкся в этот плаксивый монолог. Эл интересуется, больно ли ей было, и искренне расстраивается, услышав, что нет, был лишь лёгкий дискомфорт.