Это не судьба!

Я сижу и битый час слушаю о том, как один белобрысый индивид расписывает мою дальнейшую судьбу согласно своим мечтаниям. Трехразовое питание, любые капризы, лучшая одежда, развлекательная программа (вышивка, сплетни, балы и приемы, увлекательнейшие обсуждения культуры и последних веяний моды). И еще много такого же бреда. А главное, все, что он будет требовать — это каждую ночь согревать ему постель. И все. Про себя задаю ему вопрос: «Хочешь сказать, что все тобой описанное это не твои требования, а мои пожелания? Хочешь сказать, что я, в здравом рассудке, могу променять привычную жизнь Лары Крофт на треп с разодетыми склочными лялями?». Но молчу. Ему сейчас что-то доказывать себе дороже. Эндрио мнение разделяет, потому тоже молчит. Мы с ним поболтали по душам еще раньше, пока заканчивали всю это катавасию с сектой и утилизировали труп владыки. Ну, как утилизировали, использовали его как сырье для доделывания философского камня. Проверить, правда, его действие пока не сумели. Но вроде что-то получилось. Пока что наш образец — бабочка-однодневка, живет в баночке и не думает умирать. Но это я не для себя делаю. Себе я уже оптимальный вариант подобрала. Он как раз идеально сочетается с той кровью, что уже продлила мне жизнь. Наконец-то Анриэль замолкает, переводя дух, а я все так же не могу принять его быстрого перехода от секса втроем до этого вот всего, при том даже не одевшись и все еще валясь в одной постели. — А ты у нее спросить не хочешь? — интересуется мой новоиспеченный напарник, а как только видит, что тот собирается идти на второй заход, продолжает: — Ты же прекрасно осознаешь, что кошку не удержать в клетке. Льстит ли мне сравнение с кошкой? Ну, немного. А светлый так и не начинает говорить, закрывая рот и уходя в размышления. Потом все же спрашивает: — И что вы предлагаете? — Я могу навещать тебя иногда. Ему этот вариант не нравится примерно так же, как и мне, но какие есть варианты? Я бы предпочла исчезнуть и больше его не видеть, раньше у меня такое получалось, но… — Анри, ты принадлежишь этому миру, — говорю мягко, стараясь сгладить момент прощания. — Ты во власти судьбы, и однажды ты встретишь женщину, которую признаешь своей. Ту, что тебе предназначена… Откажись от меня. — Ты когда-нибудь любила? Этот вопрос выбивает воздух из груди, и мне приходится закрыть глаза, чтобы успокоиться и прикусить язык, чтобы не наговорить глупостей. Любила ли я? Конечно. Но ему суждено было погибнуть, и я не смогла помешать. Слишком слабая и неопытная в те времена, понадеялась на удачу и свою «исключительность», но этого оказалось слишком мало, и рок судьбы добрался до него. В моей памяти поднимаются картины прошлого. Мы занимаемся любовью, и это так же классно, как когда в меня одновременно входили Анриэль и Эндрио. Он шепчет мне нежности, движется размеренно и сильно, а меня убивает эта неспешность. Я хочу быстро. И я взрываюсь, разлетаюсь на осколки и сплавляюсь заново. Следующая картина — я прижимаю к груди его окровавленную голову, по лбу и волосам струится кровь. Я вою раненным зверем, а в голове рождается безумная идея. Он был обычным человеком, прекрасным в своей первобытной дикости и стремлении к высокому идеалу. И некромант берет огромные деньги и несколько клятв за то, что подымает его таким, как я хочу. Мой милый ходит, он меня понимает, даже разговаривает. При определенной сноровке можно добиться стояка, а при должном усилии сделать его неотличимым от живого. Я рада. Я прыгаю на нем, его плоть уже нагрелась во мне и я испытываю сплошное удовольствие. Он смотрит в стену, без движений. Я умоляю его, и он начинает вбиваться в меня. Мы движемся в первобытном танце страсти, я кричу, рву наволочку, помня, что его ранить нельзя. Я вся взмокла, я больше не терзаюсь страданиями, я вся пылаю. А потом не успеваю отойти от оргазма, как слышу надломленное: «Убей меня». Еще год я старательно игнорировала его просьбы и мольбы, а потом не выдержала. Я убила его и это оказалась первая кровь на моих руках, из-за которой меня торкает по сей день. Воспоминания причиняют ощутимую боль, и они — то, что я никогда не сотру при чистке, по крайней мере пока в голове остается место, эта же боль отдается в словах: — Да-а, любила… А потом он умер потому что такова была его судьба. Умереть, спасая какого-то ребенка! Я не рассказала о тех трех годах, что провела с ним в виде зомби. Я старательно оберегала его от насекомых, чтобы в нем не завелись опарыши. Я…. Это походило на сумасшествие. Страшна женская любовь. — Тогда ты должна понимать, что я … Но из-за разбреденных травм не могу и дальше притворяться мягкой и спокойной, не могу тянуть эту резину и смотрю ему прямо в глаза: — Мне нет места в твоей жизни, и дело не в тесноте роли, мне отведенной, Анри, а в том, что я тебя не люблю. Он смотрит на меня долго, а потом выдыхает и отводит взгляд. Похоже, отчасти понимает мои чувства, а может просто смирился с решением и вспомнил о гордости, но дальше говорит как-то отстранено, что отдаляет нас не только в физическом плане: — Что планируешь делать? Как жить? — Навестить руины организации. А потом начну вновь собирать артефакты. Знаешь, я хочу, нет, мечтаю прочесть историю этого мира с самого начала. Древние артефакты это то, что осталось со старых времен, они несут в себе фрагменты истории. Да-а… это то, что у меня осталось. Жажда знаний. И я хочу умереть только тогда, когда эти знания перегрузят меня. Только от этого. Улыбаюсь, откидывая голову назад. Теперь я начну работать сама на себя. Когда я ухожу — Эндрио, которого уже называю ненастоящим именем, остается и еще что-то обсуждает. Мне не важно, все равно придет. Найдет меня, если захочет, а он захочет. Вот так-то. Потому что в этом мире только мы не такие. А я седлаю коня и тороплюсь в снятую комнату гостиницы. Уже в ней сажусь за призанятнейшее задание — выгребаю артефакты, взятые в секте, некоторую литературу, связанную с ними, и принимаюсь за дело. Артефакторика не моя стезя, но за столько десятков лет работы с ними и имея весьма специфические способности я могу потягаться с мастерами. Не в создании, нет, в изменении. При моей-то работе и не уметь совмещать их так, как удобно? Да вы, должно быть, шутите. Играюсь долго, часов десять, а то и больше. Просто когда отвлекаюсь — солнце уже высоко, значит, ночь миновала. Эндрио спокойно спал, а в памяти всплыл момент его возвращения: вошел тихо, чмокнул в щеку и не мешал. Только оставил рядом корзину с пирогами и чаем, посетил ванную и лег спать, снова чмокнув. Да. Нравится он мне. Не мешает! Зеваю, иду умываться и наскоро принимаю душ, перекусываю и ложусь, какое-то время бездумно пялюсь в потолок. Я в шаге от того, за что все отдадут и души и имущество. Я в шаге от бессмертия. Все, что мне остается сделать — убить себя кинжалом, над которым так долго корпела. Он вызовет бунт крови, и я застыну в состоянии между смертью и жизнью. На гране. Бессмертна, но память останется, тело не изменится под влиянием сильного ДНК крови из котла. Стоит ли? И получится ли все так, как я задумала? И надо ли мне это? Темный эльф под боком заворочался, приоткрыл один глаз, поделился одеялом, укрыв меня большей половиной и лег так, что вроде и рядом, и касается плечом и рукой, но не досаждает и не внедряется в личное пространство. И при этом греет. Поворачиваюсь на бок, закрывая глаза, и еще несколько часов в номере царит сон. *** Летар врывается в помещение, запыхавшись и едва не вывихнув плечо, которым выбивал дверь. Он не настолько сильный маг, чтобы использовать волшебство по мелочам, но и эту ситуацию мелочью не назовешь. Действовал он скорее по привычке, чем здраво рассуждая. Рефлекторно усилил тело, покрыл щитком плечо и, разогнавшись, выбил закрытую на замок дверь. А в комнате, залитой кровью, ощущалось нечто невероятно сильное, уже рассеивающееся. И лежало тело девушки, ради которой жизнь он свою, конечно, не отдаст, но руку и ногу отрубит даже без возможности оные пришить обратно. Он бросается к ней, падает на колени, щупает пульс и все его тело сотрясает дрожь. Что она для него значит? Он и узнал ее всего несколько дней назад и до сих пор не понимал, друг она или … кто? Явно не враг, хотя секс гарантии не дает. Да и родственность душ не обязывает дружить… или больше, чем дружить. Но глядя на ее безвольное тело ему становится плохо и-и… больно. Если бы ему дали шанс ее вернуть, он бы принес столько жертв, сколько бы потребовалось, но очень сомневался, что есть кто-то, кому по силам воскресить человека, мертвого уже…. Судя по всему несколько часов. Она ведь не могла так поступить. Не могла просто взять и наплевать на … него? Себя? Ведь знала, что небезопасно испытывать артефакты… Летар уперся руками в пол, зажмуривая глаза. Не могла она умереть. Не могла. Не может такого быть. Не может. Почему так много крови? Ведь клинок ранил сердце. Почему разрезана сонная артерия? Почему? Он замотал головой, отрицая реальность. Невозможно… Тело больше не сочилось кровью, а трупное окоченение еще не наступило — это неправильно. Открыв глаза, он тронул ее щеку, убрал измазанные кровью утратившие белизну волосы с лица. Сместил руку на грудь, пытаясь уловить сердцебиение. Тщетно. Сколько он так сидел — и сам не знал, не замечая бега времени. Амира показала место и механизм открытия тайной базы «Шальных костей» еще раньше. Почему он не понял тогда? Что может быть прекраснее, чем смерть здесь? Или перерождение, в конце концов, она сказала: «Все закончится там, где и началось», как жаль, что ему не хватило ума догадаться… На самом деле он никогда не думал, что в голове появится мысль вроде: «Какое будущее можно было бы построить, окажись она жива?». Кажется, это называют прозрением или переоценкой ценностей, а проще говоря осознанием любви — не той, ради которой ты глупо проткнешь себе сердце, а за которой прыгнешь в Ад, потому что вместе вы не пропадете… Вместе. Почему мир настолько жесток, что сведя двоих таких похожих, чужих всем одиночества разрывает их, используя все методы вплоть до смерти? Он смотрел на нее не мигая и не упустил момента, когда тело содрогнулось. И пусть даже спустя долгие десятки минут чудо не повторилось, а пульс остался без изменений, одного движения хватило, чтобы посеять зерно надежды, подхватить ее и уйти. И уже в своем доме, в своих покоях уложить на покрывало, неспешно раздеть и омыть, избавляя от грязи и крови. Чтобы видеть. Амира не могла умереть — может, это просто отрицание разума, но ему хотелось верить в аксиому, фактов для которой нашлось слишком много. Вскоре ужасная опухшая рана на шее начинает меняться — и это именно то, что позволяет выдохнуть облегченно и понять, что не сошел с ума. Опухоль спадает, края заглаживаются, постепенно срастаются. И глубокая, почти сквозная рана в груди затягивается изнутри — даже не верится, что слабая женщина могла нанести себе такую. Он оставляет ее ненадолго — десять минут, чтобы вернуться на место смерти и забрать вещи — рюкзак, который она не отпускала даже мертвыми пальцами, вероятно очень важный. А по возвращению его ожидает невероятное — сидящая на покрывале Амира, спустившая ноги и бездумно разглядывающая картину на стене — удивительное место, о котором слагают легенды — библиотека ненаписанных книг. — Амира? Она оборачивается, глядя на него со смесью… тревоги, похоти и непонимания. Голос этого незнакомца отзывается в ней сладостной дрожью, его сверкающие сиреневым глаза завораживают, а лицо выглядит очень знакомым, словно его можно вспомнить, лишь очертив линию бровей пальцами… — Меня так зовут? — спрашивает нечеловеческим голосом, прокатывающимся холодными мурашками по спине — теперь Летар не только видит, но и чувствует их буквальное видовое родство. Его бьет дрожь от смешения мыслей, от ее физических мутаций, от проглядывающего из глаз леса ледяных игл, которые он сам с трудом научился скрывать, от страшной догадки… Амира потеряла память? Она об этом предупреждала, если подумать, рассказывала как пила из котла и боялась, что превратится в покорную куклу организации… А значит, должно быть что-то, что вернет ей воспоминания, ведь настоящая Амира не позволила бы себе потерять так много. А значит, ценность этой вещи должна быть весом в жизнь… Он медленно опускает взгляд на рюкзак, за которым отходил, понимая верное направление поиска. — Амира, обещаю сделать все возможное, чтобы помочь тебе, — говорит, вытряхивая из рюкзака содержимое, и логически предполагает, что нужное находится в магической шкатулке, настроенной на открытие кровью владельца. И по тому, как споро с замком справляется Амира, похоже совершенно доверившись мышечной памяти, убеждается в правильности выбора. Ее руки дрожат, когда вытаскивает дневник, открывает и читает первые строки. «Любимая Я. Этот дневник создан на случай, если однажды я все же потеряю память, что, как мне кажется, неизбежно. Поскольку третий глоток не нужен. Моя настоящая кровь уходит, а ее место заменяет древняя. Возможно, когда-нибудь мы узнаем, кому она принадлежала, но сейчас это неважно» Дальше слова немного другим почерком, неровным. «Сейчас я провожу очень важный и опасный эксперимент, в результате которого или умру, или изменюсь, или стану бессмертной. Если кинжал не сработает, я рискну запустить замену крови и вызову принудительно свою метаморфозу. Эта кровь исцелит меня и … я не знаю, что произойдет. Вероятность потери памяти составляет больше 90%-ов. Вероятность полной смерти 40%. Удачи не желаю. И Летару ты можешь верить. Если читаешь…» Дальше идет краткое описание жизни и важных моментов, которые она только начинает читать и вскоре захлопывает дневник, прикрывая за ним и глаза. Решая для себя стоит ли браться за все, восстанавливать себя, она впервые не может отделаться от мысли, что начать с чистого листа очень просто… — У меня была не самая счастливая жизнь, да? — интересуется негромко у сидящего рядом незнакомца, а тот не скрывает: — Мы знакомы не так давно, но если привлекательная женщина не боится испачкаться в крови, то ее жизнеописание вряд ли будет скучным. — Тебя как зовут? — Летар… Эндрио. Какое тебе больше нравится? — А какое настоящее? — Первое. Амира чему-то улыбается и разворачивает последнюю страницу, опуская на нее взгляд. Последние дни жизни переполнены размышлениями о жизни и любви, одиночестве, так что она примерно понимает как жила раньше. — Я … могу тебе верить? Вопрос дается с каким-то трудом, как и решение закрыть дневник и вернуть его в шкатулку. Наверное, недоверие не стирается вместе с памятью, но она очень хочет хотя бы сейчас рискнуть всем в попытке что-то изменить. — Да, — негромко соглашается, касаясь ее пальцев. — Я… обещаю, что не причиню тебе вреда и постараюсь помочь во всем. Эти слова рождают мысль, явно связанную с прошлым, но не несущую никакой информации: — Тогда…. Я бы хотела кое-что найти… Только я еще не понимаю что именно, но словно… — Огромную тайну, что окутывает целый мир? — говорит пространно, не бросая конкретики, но эти слова «тайна» и «мир» главный ключ к осознанию направления своих желаний. — О, да! Именно оно? Наверное, да. Амира видимо сомневается, но что-то внутри поднимает целую волну восторга от мысли о чем-то таком абстрактном и необъятном. — Тогда… сделаем это вместе? — спрашивает с задержкой, глядя на него с надеждой, перекрывающей страшный голодный лес, сверкающий замерзшим металлом, не вкусившим крови, но пока что еще недостаточно проголодавшимся. — Да… Вместе… Я не оставлю тебя и приму каждую иглу, что ты прячешь под кожей и за синевой глаз, — принимает он четкое и осознанное решение длиной на всю оставшуюся жизнь. — Но почему? — спрашивает, падая на спину, и иглы эти сами выходят из кожи как нечто естественное, но ведь для темных эльфов это так и есть. — Потому что понял, что не хочу тебя терять. Эти слова звучат неожиданно, рождают тепло на душе, а объятья окутывают живым покрывалом, будто бы раньше ей и минутки покоя не удавалось урвать, будто… — Я не оставлю тебя, — повторяет он, и это звучит лучше всяких признаний в вечной любви. Он видел ее изменившиеся глаза, все такие же синие, но теперь в них блестели лезвия, словно замороженные во льдах. Ее кожа почти не изменилась, разве что стала светлее и холоднее. Возможно, позже тело изменится еще больше, но он к этому был готов. — Я приму тебя любой, — понимает Летар, потому что самое худшее — лишиться единственного близкого, понимающего тебя, и Амира почему-то проговаривает: — Мне кажется, что в этом мире нет никого такого же, как мы… Не исчезай, пожалуйста, иначе я останусь совсем одна… Отчужденность от сущего видится им настолько одинаково, что ближе друг друга невозможно представить ни единой души. — Но даже если бы не это — я бы тебя не бросил, — шепчет, стискивая в объятьях, и боль сейчас такая же приятная, как и поцелуи, а кровь больше не пахнет травами, сочась из тонких проколов кожи, заживающих до ужаса быстро…