Я не люблю фатального исхода

Только ухватился за край пропотевшей футболки - раздался стук в дверь, походу, ногой. Открыл, ухмыляясь Милю с чайником и кружками. - У кого утварь спер? - проорал, уходя первым в душ. Слышен сильный хлопок дверью и невнятное шамканье Свендсена. Ну да, с упаковкой конфет в зубах особо не поговоришь. Дитё стоматолога, млин. - У немцев на вечер одолжил, - в ванную просовывается его взмокшая башка и в меня летит полотенце. - Ты опять его забыл, придурок. И давай быстрей, я тоже с пристрелки. Глаза сами закатываются к мозгу. Я в курсе, у нас один тренер. Вышел разгоряченный и довольный жизнью, влез в чистую одежду и плюхнулся на протертый ковролин, опираясь о спинку кровати. На тумбочке уже поднимается пар от свежезаваренного чая. Сыпанул в эмилевскую кружку две ложки сахара и поморщился от особо душераздирающей рулады из душа. Бытовые недостатки, такая херня. Лучше, чем храп братца. Наверное. Вообще, неплохая гостиница, только кухня на другом конце этажа. Вроде и жрать не сильно хочется, но близость пункта питания стратегически важна. Эмиль выползает из душевой, выпуская за собой клубы пара. Долго шарится в шкафу, ругаясь на пропадающие носки. Наконец, вытягивает ноги параллельно моим и шумно хлебает горячий чай. - Хофер очень хорош, признай. - Да кто бы спорил, но Йоха лучше. - Я думал, ты больше по женской части итальянцев? - О, вот она, родимая. Ухмылочка при фамилии Вирер. - В смысле я? Тарьей, она твоя любимая биатлонистка, на секундочку. - Ну у меня она, по крайней мере одна... Швырнутую конфету с удовольствием прожевываю, как и он мой намек на не сильно супружескую верность. Я знаю, что он знает, что мне похер. Белые крылья не входят в базовую комплектацию Суперсвендсена. Смотрю, как он резво строчит кому-то сообщение и улыбаюсь. Как мне этого не хватало! Команды, общих завтраков и ожидания нормального, наконец - мать его - нормального сезона. Шушен был очень неплох, поэтому есть надежда. Я здоров, я спокоен, и я снова с ними. Я топ-спортсмен. Да, уже не волчара Бё, и Миль где-то потерял свое "супер" перед фамилией. Это бесит. Мы здоровые тридцатилетние парни, где наши победы?! Пялюсь на складку меж бровей друга. Милька, где же мы все просрали, а? Почему вдруг Фуркад, что мы, его не побеждали, что ли? - Не висни, - пинок лапищей сорок третьего размера. - Твой братан хочет на чаепитие. - Сейчас притащит еще пол-команды, и пожрут все, как саранча. - Обещал вкусного и булочек с корицей. - Пусть тащит сюда свою рыжую задницу, так уж и быть, - притворно вздыхаю. Через пять минут прискачет этот энерджайзер со своими хаотичными телодвижениями и кучей новостей: кто заехал, у кого какие ложа для винтовок, какое платье купила Хедда. Мы будем ржать и выпихивать его с кроватей, пока не придет Уле с мудрым и укоряющим взором. Если раньше не приползет из своих номеров скучающая норвежская братия - там даже Уле не поможет. Тишины и конфет уже не будет, и это тоже хорошо.

***

Спортсмен всегда выходит побеждать. Толчок, сссука, еще толчок. Исчерченная множеством лыж до меня, трасса начинает плыть перед глазами. Толчок. Толчок. Снежное полотно медленно проходит сквозь продырявленный носок фишеров. Толчок. Нет рук, нет ног. Толчок. На штрафном круге это была свинцовая тяжесть. Сейчас тяжести нет. Просто, блять, толчок. Толкайся. Видишь елочки в финишном коридоре? Толкайся. Толчок, с режущим воздухом внутрь. Красная линия - как единственная цель в мире, вся Вселенная сузилась до нее. Нужно, как в первый раз в жизни, снова, нужно. И с умирающим хрипом - последние метры, как на крыльях. Которых, конечно, тоже нет. Есть только темнота в глазах и снег финишного створа. Бушующие трибуны и звериное торжество. Не знаю, как там все, но поднимаясь с подрагивающих колен, утирая сопли и слюни, я - зверь. И Йоха, и Миль, и Уле - мы такие. Азартные, безжалостные хищники, захлёстнутые адреналином по уши, и никто больше. Такими мы боремся до последней секунды. На лыжне бьётся не любящий отец, заботливый парень или красавец-балагур, на лыжне нет набора положительных и отрицательных качеств, которыми живет социум. Лишь организм, взведенный до предела, отдавшийся инстинктам. Уж поверьте, Йон выгрызает секунды не ради Хеддиных прекрасных глаз. Глаза имеют значение после. Счастливые, со стоящими в них слезами и гордостью. Далеко, у экрана телевизора, плачут родители. А близко - сияющие глаза Свендсена, снова идущего со мной на награждение. Да, Миль, как в старые добрые времена. Синие, ошалевшие глаза охрипшего Йоханнеса, с такой любовью провожающие меня на пьедестал. И мои, да. Блестящие, почти жидкие от переполняющих эмоций. Выбраться из такого дерьма к солнцу. К свету победы, к первой ступеньке, в окружении любимых людей. Кто бы там ни был наверху, спасибо.

***

- Мы можем. Свендсен, твою мать, мы можем. Это наркота, которую мы достанем. - Ты же знаешь, что я тебя не брошу, не из большой любви. В нашей маленькой национальной песочнице сплошные биатлонные короли. - Это тонкий намек на склад характера? - Конечно. Пока можем, будем побеждать. Не только вообще, но и себя. - А когда перестанем? - Надеюсь, это не скоро. Постарайся уснуть, Тарь. Две долговязые фигуры в уставшем, отликовавшем молчании. Свет проезжающей машины по сохнущей на дверях форме, белесому потолку, разобранным сумкам. Недопитый чай из невозвращенного чайника. Жизнь, Миль, это наша жизнь. И она продолжается, друг.