Когда

О, это дикое желание: Хочу стать совершенной. Я ждала в машине, на откидном сидении, Я была голодна, Я безумно желала: Не это ли ответ? Бери, бери, чувствуй сладость. Они не знают, что такое голод, или что я пережила. Все смеялись, Считали, что я ничтожество, А я просто была свободной. Думай что хочешь о том, кем ты стал, Но не волнуйся, дорогой, оттуда же ты и пришёл. Emily Wells — Becomes The Color

Вокруг Стокер магическая аура аккуратности. У неё всё идеально: пастельных оттенков выглаженные блузы из батиста, атласа и ситца; расклешённые однотонные юбки в пол, прикрывающие разлётистым подолом белые щиколотки; кожаные тонкие ремни с патиной, туго обхватывающие узкую талию; ухоженные тёмно-каштановые волосы, разделённые ровным пробором; безукоризненно начищенные черно-белые оксфорды с бантиком из шнурков. Стопки её тетрадей, обтянутых прозрачными клеёнчатыми обложками, лежат строго в левом углу парты. Грифели простых карандашей наточены, ластики в серебристых жестяных колечках — белоснежные и круглые. Стокер вырывает разлинованный листок, подчиняясь обыкновенной беззастенчивой просьбе, и передаёт его нуждающемуся — отодранная лёгким движением бумажка оказывается ровной по краям, будто ножницами обрезали. У Стокер даже имя идеальное. Индиа. Начинающееся пряными специями, корицей, расцветающее пышными махровыми пионами и оканчивающееся арктической, морозно-обжигающей «а». Индиа остаётся совершенной, даже когда убивает. Особенно, когда убивает. С винтовкой в руках или с ножницами. Когда меткая пуля впивается в горло Чарли, дяди Индии, она блаженно прикрывает глаза и порывисто втягивает воздух носом. Когда острые сомкнутые лезвия вонзаются шерифу в шею и алые брызги пересекают жёлтую сплошную линию у кромки проезжей части, Индиа едва улыбается уголками губ. Когда в круглом окуляре винтовки отражается увеличенный линзой крапчатый зрачок, а белые полевые цветы становятся вдруг красными, Индиа расправляет плечи и прячет изящные ладони в карманы юбки. Те, кто смотрят на Индию по-простому, обыденно, думают, будто она просто удручающе-опрятная девочка, меланхоличная, молчаливая, немного не от мира сего. Им кажется, что она из другой жизни, из другой реальности — мрачной, заторможенной и мёртвой. Брезгуя хрустом льда на зубах, они произносят её имя издевательски-неверно, специально-притуплённо, чтобы не обжечься морозом. И перешёптываются в школьных коридорах, глядя ей вслед: Индия Стокер — зашуганая сука! Индия Стокер — немая идиотка! Злые слова лижут ей спину мерзкими шершавыми языками, цепляются гнилыми костлявыми пальцами за одежду — Индиа лишь ведёт головой и прищуривается. Чужие голоса для неё — не более, чем белый шум, частоты, которые она не понимает. Стокер не нужно напрягаться, чтобы угомонить летящие вдогонку несмолкающие оскорбления. Круглый, как на стареньком магнитофоне, выдуманный переключатель в её голове выкручивается и раздражающие помехи стихают, превращаются в жалкие завывания, доносящиеся со дна глубокого-глубокого колодца, сложенного из камня. Индиа представляет всех их там. Воображает, как, однажды заглянув за каменный край пересохшего родника, увидит их в самом низу, по колено в илистой жиже — маленьких, беспомощных, с задранными к небу головами, с опухшими от слёз глазами, с переломанными от бесконечных попыток выбраться ногтями, с содранными от криков глотками. Индиа первым делом улыбнётся обречённым, широко и приветливо. Они отчаянно попробуют докричаться до неё, постараются вымолить помощи, но из саднящих глоток вырвется лишь хрип. Их безысходные взмахи рук, тянущихся к ней, как к спасительному озерцу в пустыне, Индиа примет за приветствия, которые никогда раньше не получала. Поскрябывания обломков ногтей по шершавым стенкам колодца — за тайное, зашифрованное морзянкой сообщение. Она будет долго прислушиваться и рассматривать их оттуда, с земли, свысока, а в итоге помашет на прощанье и пройдёт мимо, как всегда не разобрав ни слова. На деле же — Индиа останавливается, качнувшись на пятках. И задерживает дыхание. Под подошвы ей прилетает смачный плевок. Стокер вскидывает голову, пробегаясь взглядом по толпе. Внимательные тёмно-синие глаза с карими вкраплениями сразу вычисляют обидчика. Острые уголки его сухих губ расползаются в ухмылке, торжествуя о содеянном. — Не будь неряхой, Индиа, — говорит он, перекатывая во рту её льдисто-голубое, сводящее холодом зубы имя. И указывает пальцем в пол: — Вытри.

***

Генри Бауэрс болен. Заражён неукротимым, сияющим, неохватным безумием. Генри держит недуг в строгости, на расстоянии, сдавив дыхалку заразы тугим шипастым ошейником. Он знает: стоит дать слабину, и сумасбродство прорвётся наружу, обратившись в свору разъярённых псов, чей поводок, однажды выскользнув из его рук, хлестнёт в воздухе удавкой и затянется петлёй на шее. Сумасшествие сквозит в его колких фразочках — таких же больно секущих, как лезвие ножа; просачивается тенью в по-звериному устрашающих, клыкастых оскалах; пульсирует в размозжённых костяшках, стиснутых кулаках и выступающих под кожей венах; путается в соломенного цвета волосах, жёстких на ощупь, липнущих к вискам и топорщащихся у лба; запечатывается в шрамах на локтях и лопатках. Иногда (редко) Генри сдаётся. Неосознанно, он расслабляет пальцы, умеряя хватку на поводе, и тогда… Отец выворачивает и заламывает ему руки. Бьёт коленом по виску, проезжается костяшками по переносице. Взявшись за грудки, впечатывает лопатками в щербатый пол. Нависает девятым валом и пинком всаживает тяжёлый ботинок ему под рёбра. Напоследок, обдавая перегаром, рычит пьяные ругательства и лягает сына в живот. Генри не кричит (если не хочет выплюнуть парочку зубов), не плачет (если не хочет пристыженно прикрывать фингал под глазом), лишь болезненно сгибается и кашляет. Когда накидавшийся папаша отваливает, выместив всю скопившуюся злобу, Генри поднимается, упираясь локтями в доски, и ковыляет в ванную. Молча достаёт из шкафчика мазь и перекись. Прислушивается, как в трубах тихо гудит вода, и сплёвывает в раковину заполнившую рот кровь. Генри Бауэрс ещё учится отдирать коросту так, чтобы раны не кровоточили. Утихомирившийся Буч сопит, сидя на диване в зале, и сигарета догорает в его пальцах, заворачиваясь столбиком пепла. Телевизор слепит глаза основными цветами и ревёт жестяным звуком. Нож покоится в грубоватой широкой ладони Генри как влитой. А безумие становится ощутимым, как петля на шее. Когда Генри вплотную приставляет к глотке спящего старика холодное оружие, у него воспаляется каждый поставленный синяк, зудит каждая не затянувшаяся ранка. Когда Генри давит пальцем на кнопку, вгоняя выкидное лезвие отцу в горло, у него дёргается кадык и крепче сжимаются челюсти. За окном раздаётся знакомый сигнал «форда», и Бауэрс, размазывая тыльной стороной ладони чужую кровь по щеке, как ни в чем не бывало выходит на улицу. Завидевший его Виктор Крисс испуганно (интересно, от чего он обосрался больше: от вида крови, заляпавшей лицо Бауэрса, или от появления самого Генри во всей его непредсказуемой красе?) подрывается, готовясь перемахнуть на задние кресло, но Генри его вовремя останавливает. Реджи и Вик переглядываются, пребывая в неком недоумении, пока Бауэрс, хлопнув дверью, усаживается позади них. Они, обескураженные его обликом, наперебой задают идиотские вопросы, типа: — У тебя всё в порядке, Генри? — Какого хера ты весь в крови? — Твой старик что, опять?.. И раскрыв рты, как безмозглые болванчики, сочувственно глядят на него через зеркало заднего вида. Может, он ответил бы им. Может, просто махнул рукой, пропустив мимо ушей эти хреновы допытки. Может, сжалился бы. Не задай они последний вопрос. — Твой старик что, опять?.. Его старик... Ха. Его отец. Ёбаный папаша Буч. Блюститель порядка. Служитель закона. Чокнутый еблан, готовый нести жестокое возмездие за любую провинность сына. Он опять... Опять, блять, избил его, да. С тем же хладнокровием к безмолвным мольбам, с той же яростью, поднимающейся из ниоткуда и уходящей в никуда. Всё с тем же упоением отхуячил его, как и в сотни раз до этого. Да, блять! Да! Но едва ли Оскар посмеет поднять на сына кулак ещё единожды, едва ли Оскар сможет вымолвить хоть слово. Мертвецы же не говорят, верно? Генри смотрится в зеркало заднего вида. Кровь на его щеке расползлась пятном и, прочертив алые дорожки по линии подбородка, нырнула за ворот майки. Мертвецы вообще не двигаются. Лежат обездвиженные, холодные, гниющие. И Буч среди них — бездыханный, разлагающийся. Теперь он не тронет Генри, верно? — Верно, — отвечает ему кто-то. Наверное, он сам, потому что губы его, Бауэрс видит в отражении, шевелятся. Генри ухмыляется. Достаёт из кармана джинсов нож и забывает как держать сумасбродство на цепи — поводок выскальзывает из его ладоней, больно резанув по коже. Он едва осознаёт что творит, но начав — уже не может остановиться. Всё, что успевает сделать бедолага Хаггинс, перед тем, как судорожно схватиться за распоротое лезвием горло, — искренне удивиться, припомнив недавнюю утерю ножика. Вик успевает сделать чуть больше: поразиться находке, испугаться внезапному выпаду друга, ошарашено взвизгнуть от вида захлёбывающегося собственной кровью Реджи и даже распахнуть дверь «форда» в попытке смыться. Впрочем, всё бесполезно. Генри хватает его за волосы прежде, чем он высовывается из машины, и впечатывает затылком в сиденье. Вик ещё дёргается и вопит, когда Бауэрс проходится лезвием ему по глотке, распарывая натянутую кожу. Генри чувствует особое удовлетворение, когда кровь ложится ему на лицо клоунской маской, раскрасом острых клиновидных параллельных линий. Он садится за руль и больше не узнаёт себя.

***

Индиа кожей ощущает сквозь плоские подошвы оксфордов каждый камешек, каждый прутик на дороге, и шагает быстрее, впечатывая ноги в землю, уловив чутким ухом далёкое шуршание шин по асфальту. Мотор мечется, дыбится и рычит, хотя Бауэрс ведёт машину удручающе аккуратно. Стокер касается заклёпки на сумке, мысленно перебирая содержимое. Генри стирает ладонью мелкие капли крови с приборной панели и суёт нож в бардачок. «Форд» прокатывается мимо Индии, едва не задевая боковым зеркалом её бедро, и резко притормаживает, привзвизгнув колёсами. Стокер чуть было не спотыкается, сжимает губы и хмурит брови. Дверь распахивается перед ней, преграждая путь, выпуская из салона горьковато-сладкую смесь пластика, немытой кожи, фруктовой жвачки и чего-то ещё, неприятно щекочущего ноздри. Она терпеливо предвкушает очередную порцию гадких словечек, но до неё доносится лишь: — Садись. Скупое, безэмоциональное «садись». Только и всего. Потенциальные обидчики сегодня, на удивление, молчаливы. Индиа, на удивление, спокойна. Она кладёт одну руку на гладкий покатый край крыши, а вторую держит на вырезе, куда опускается стекло, но дверь не закрывает. Мотор ещё дребезжит, дожидаясь — у Индии от этого колит подушечки пальцев. Путанные запахи, выволакиваясь невидимым шлейфом из «форда», дурманят её пуще красного вина. Стокер кажется, что есть в этом всём некий флёр запретности, опасности — вот он-то её и заводит. Индиа проводит пальцами по ремешку сумки и думает, что это, наверное, идеальный момент, поражающее совпадение синхронных событий. Такое нарочно не придумаешь, но Индиа много думала. Она быстро улыбается и проскальзывает в салон, присаживаясь на переднее сиденье. Дверь за ней захлопывается, загоняя в ловушку.

***

Индиа чувствует, будто попала в бурю, — мощное, невероятное столкновение стихий. В глубине её горла раздаётся клёкот, а желудок сжимается, когда она видит в зеркале заднего вида миниатюрки застывших лиц приятелей Бауэрса, и угадывает доселе нераспознанный, привившийся к прочей путанице запах. Кровь. Стокер медленно сползает по кожаному креслу и переводит взгляд на сидящего за рулём Бауэрса. Лицо Генри — напряжённое, с дёргающимся мускулом на правой щеке, — тоже в крови. Уже почерневшей, подсохшей, — Индиа поймёт это позже. Стокер едва ли находит определение всем немыслимым эмоциям, охватывающим её в этот поистине воспламеняющий момент. Она остро осознаёт только, что тело её оказывается куда быстрее и впечатлительнее разума. Ей не требуется никакого мужества, чтобы порывисто оттолкнуться от спинки сиденья и потянуться через коробку передач к замызганному кровью лицу Бауэрса — пальцы её касаются алых крапин, и очень даже уверенно. Касаются и всё тут, по той простой причине, что сладко-тянущий жар внизу живота, охватывает её всякий раз, когда Бауэрс смотрит на неё. — Вытри, — приказал он. А Индиа уже готова была распластаться на полу — коленки у неё задрожали, ноги подкосились. Стокер клянётся, она рухнула бы прям в коридоре, если бы не спасительно-отрезвляющий звонок. Индиа пропускает сквозь пальцы отросшие жёсткие волосы Генри, задевает мочку уха с продетым в неё кольцом, сцеловывает по алой капле с его скул, горячо дыша. Глядит на него искушёно, темно-синими глазами с поволокой, выпутывая перламутровые пуговички-жемчужины из петель на своей блузке. Желание жидким серебром разливается по венам, будоражит сознание, пока рука Бауэрса шарит под её простеньким лифчиком. Когда Генри грубее вжимает Индию в кресло, спинка резко кренится назад, упираясь в колени Виктора Крисса. Будь он жив, думает Индиа, закидывая разведённые ноги на отполированную приборную панель, наверняка возмутился бы. Стокер украдкой разглядывает знакомые мёртвые лица. Смотрит в глаза безжизненные, словно галька. Отмечает потяжелевшие, как сугробы, веки, посиневшие приоткрытые губы. Удивляется двум страшным размашистым ранам на глотках. Она постанывает от беспорядочных прикосновений, оставляющих мурашки на кофейного цвета сосках, впадинке между ключицами, ритмично вскидывающихся бёдрах и внизу живота, прямо над треугольничком тёмных волосков. Индиа цепляется беспокойными дрожащими пальцами то за краешек сиденья, то за коленку Крисса — едва ли она в состоянии разобрать. И во рту у неё ощущается привкус металла, будто на языке медленно растворяется стальная пластинка. Кожа её немеет, всё тело сладко ноет. Сердце распаляется и бьёт неугомонно отбойным молотом по рёбрам. Какая-то мрачная сила завладевает Индией, когда Бауэрс склоняется ниже, нависая над ней. Пальцы забираются ему под майку, водят по линии ремня, и в один момент расстёгивают пуговицу с молнией. Генри испытывает особое наслаждение, сминая в кулак выглаженную блузку Стокер, задирая её длиннющую юбку, путая некогда идеально уложенные волосы, всаживая член всё глубже в неё: распахнутую, просящую, задыхающуюся. Кровь несётся по его венам со скоростью света, и они раскаляются. Сердце колотится в висках. Толчки становятся быстрее, быстрее, быстрее и жёстче. Генри проводит пальцами по совершенной, жемчужно-белой внутренней поверхности девичьих бёдер. Дышит часто, сбивчиво, едва не кончая. Он с невероятной лёгкостью выпускает поводок из рук, разрешая псам, сулящим безумие, гулять по просторам его разума. Индиа видит синяки у Бауэрса на спине и рёбрах. Ей так жаль, она хочет всё исправить. Хочет, и впадает в какое-то полузабытьё. Ощущает каждое микроскопическое движение своего тела. Что-то стучит у неё внутри, в желудке, сотрясая всё тело, стреляя вверх, в голову. Мир — колышущийся, влажный, размытый, — ещё чуть-чуть, и окончательно расплывётся. Стекло справа от них с минуты на минуту обрушится, как водопад. Они оба захлебнутся от невозможности выплыть. Но отчего-то каждый новых вдох даётся гораздо легче предыдущего. Когда всё заканчивается, Индиа вытаскивает из сумки ножницы, а Бауэрс достаёт из бардачка нож. Прямоугольники окон покрываются алыми каплями, бежевая обивка чернеет. Кровь впитается в поры их кожи, и ладони становятся похожи на устья чернильных рек — вид с высоты птичьего полёта. Сажа красит их лица, дым душит безумный смех в глотках. Извивающиеся языки пламени, взмывающие в небо от полыхающего "форда", жарко цапают рыжими лапами. Из колодца тянет сыростью и гнилью. Индиа, как в самых смелых придумках, перегибается через край и смотрит вниз — ей, на удивление, никто оттуда не шепчет, никто не вздымает рук, не скребёт по округлым илистым стенкам. Только две безжизненные пары глаз сверкают со дна, словно осколки на солнце. Индиа машет утопленникам (знакомым, когда-то задиристым, а теперь безмолвным) ладонью, опасно оторвав ноги от земли. Бауэрс подбрасывает раскрытую "Зиппо" в объятый огнём салон "форда" и пятится на несколько шагов. Когда Безумие и Совершенство объединяются — у остальных не остаётся шанса на спасение.