Знакомьтесь, мое счастье

— Кёнсу, тебе нужно наконец-то влюбиться, — как бы между прочим заявляет Пак Чанёль, в десятый раз протирая идеально чистую барную стойку и бросая многозначительные взгляды в сторону лучшего друга. До Кёнсу, никак не ожидавший услышать что-то подобное мирным субботним вечером, замирает и медленно оборачивается к сжавшемуся в неуверенный комок долговязому Чанёлю, даже не пытаясь убрать с лица удивленно-скептическое выражение. Тот принялся елозить тряпкой по темно-синей столешнице с невиданным упорством, а потом и вовсе повернулся к товарищу спиной, якобы занимаясь срочным пересчетом пузатых стеклянных бутылок с алкоголем на деревянных полках. Однако в отражении зеркального задника было заметно, что он напряженно следит за переваривающим информацию До. — Позволь поинтересоваться, в связи с чем это? — обманчиво вежливый, вкрадчивый голос Кёнсу пустил по чанёлевскому позвоночнику неприятный холодок, но, краем глаза увидев вернувшегося из подсобки в зал Бэкхёна, Пак облегченно выдохнул и решил идти в нравоучительное наступление. — Мне надоело видеть твою унылую физиономию, не пытающуюся получать удовольствие от жизни, — припечатывает Чанёль, укоризненно мотнув в сторону Кёнсу многострадальной тряпкой. — Я все жду, когда вернется тот, университетский До Кёнсу — клевый, веселый и бесшабашный. Я дружил именно с ним и скучаю по нему! А этот шестидесятилетний дедуля До с постным лицом больше подходит какой-нибудь очереди в больнице, чем нашему стильному бару. — А еще твой репертуар! — поддакивает вдруг загоревшийся энтузиазмом Бён Бэкхён, вытирая влажные руки о фартук в розовый горошек. — Прости, но это как если ты ожидаешь выступления бодрых Литтл Микс, а там третий час подряд завывает Эми Ли. Вскрыться пока не хочется, но мысли о тленности бытия в голову потихоньку закрадываются. — Уж извините, что не люблю скакать по сцене горным козлом и распевать какую-то радужную бестолковую херню, — обиженно буркнул Кёнсу через плечо, продолжая возиться со стойкой микрофона, всем своим видом выражая неодобрение. — Ты же не забыл, что через две недели Рождество? — услужливо напоминает ему Бэкхён из-за плеча, проходя мимо к мусорному ведру. — Никому не нужны твои глубокомысленные десятиминутные стенания, все вокруг хотят праздника, любви и счастья! Тебя не принуждают скакать козлом, но, Кёнсу… — Два года прошло, — тихо произносит Чанёль, а До резко дергается, будто от пощечины. — Пора двигаться дальше. — Чанёль… — Я уже двадцать пять лет Чанёль! И твой лучший друг, на минуточку. Тебе не кажется, что все слишком затянулось? — он неопределенно ткнул в пространство указательным пальцем, якобы указывая на невидимое затянутое «все». — Разреши мне самому решать, затянуто оно или нет, ладно? — грубо отбивается Кёнсу, но его словесную подачу перехватывает вошедший в раж Бэкхён. — Я до сих пор не знаю, о чем вы вдвоем толкуете, так как знаком с вами не настолько давно, как хотелось бы. Но Кёнсу, дружище, так дело не пойдет. По кому бы ты там ни убивался, время лечит, так ведь? И любовь лечит. — Бэк, — предупреждающе тянет Чанёль, и Бён моментально замолкает, шурша мусорным пакетом. — Ты же помнишь, Кёнсу, он ненавидел грустить. И сильнее всего остального любил твою улыбку. А ты два года упорно делаешь ненавистные для него вещи — грустишь и больше не улыбаешься. Это пугает, серьезно. — Я понял, Чанёль, — сипло выдавливает Кёнсу, поспешно натягивает куртку и хватает со стола бумажник. — Извини, если заставил беспокоиться. Он выскакивает из бара в прохладный декабрьский вечер так быстро, словно полагает, что его хотят насильно затащить обратно и продолжить читать нравоучения. Чанёль, вздыхая, огорченно трет лоб и чувствует, как сзади к нему прижимается теплый Бэкхён, обхватывая руками пояс и потираясь носом о спину. — Все он понял, ага. Опять бегает от самого себя. Ну что за упрямый дурачок.

/ / /

Кёнсу медленно брел по пустынной улице в полной тишине. Злиться на Чанёля не получалось. Они знакомы больше десятка лет, и в течение этой чертовой прорвы времени Пак постоянно умудрялся щелкать внутренние переживания лучшего друга как орешки. Иногда Кёнсу очень хотелось, чтобы Чанёль отключил свои экстрасенсорные способности и стал обыкновенным другом — чтоб хлопал по спине, сочувственно вздыхал и подливал в рюмку соджу, но не лез со своими советами дальше. Туда, где все еще болело и невыносимо скребло. Чанёлю совсем просто говорить о любви. Он встретил Бэкхёна полгода назад (тот пришел в их бар устраиваться на работу) и пропал с первого взгляда. Бёна повело точно так же. По углам начали зажиматься спустя пару недель, а через месяц Чанёль категорично заявил — судьба привела Бён Бэкхёна в их заведение. И что он никогда в жизни такого не ощущал. Да ему и сравнивать-то было не с чем — Бэкхён оказался его первой любовью, затмившей все прежние глупые интрижки, и Чанёль всерьез полагал, что это навсегда. Он даже успел открыть отдельный накопительный банковский счет для их с Бёном безбедной старости, и Кёнсу изо всех сил старался относиться к этому спокойно и запихивать собственные мрачные домыслы куда подальше. Он-то отлично понимал, что произнесенные шепотом друг другу «навсегда» — далеко не залог нерушимого будущего. Они накрепко сдружились с Чанёлем в средней школе и уже тогда четко определились, что в один прекрасный момент откроют общее дело. Пак умел заговорить зубы кому угодно, а Кёнсу потрясающе пел, и они в течение долгого времени размышляли, как выгоднее синтезировать их способности для чего-то нереально крутого. В университете детская мечта сумела оформиться во что-то более существенное и серьезное, когда Чанёль устроился на подработку барменом в ночной клуб и осознал — вот она, работа их мечты. Два лучших друга управляют известным сеульским баром — первый будет разливать напитки и завлекать посетителей, а второй завораживать всех чудесным голосом. Мечта больше не казалась эфемерной и хрупкой, а прочно засела в их головах, пускай старшие Паки и До относились к затее сыновей скептически. Требовалось приложить к этому немало сил и денег, а они сомневались, что зеленые парни-мечтатели сумеют разграничить розовые фантазии и суровую реальность. Сумели. Но не без помощи со стороны. Минхёк появился в их жизни неожиданно и умудрился влезть в самоубийственный спор о названии будущего бара. От драки раскрасневшихся Кёнсу и Чанёля отделяла всего парочка грубых слов, но третий неизвестный вклинился в их разговор и ляпнул самое тупое, что только можно ляпнуть в такой ситуации: — А я не подстрекаю, а вы не подеретесь! А после представился и больше от них не отлипал. Старше на курс, хён Минхёк являлся пришибленным на всю голову мажором — его отец был крупной шишкой в столичном строительном бизнесе, но сам парень никогда не кичился своим богатством. Сидел на парах в одной и той же мятой рубашке несколько дней, ходил пешком от дома до университета, любил кататься на метро и постоянно покупал отвратительные, дешевые жирные пирожки в уличных лотках. Брезгливый Кёнсу не уставал напоминать — еще одна такая холестериновая лепешка, и можно будет собрать кошку целиком, но Минхёк отмахивался и смеялся. Он бесконечно любил музыку, чудесно играл на фортепиано, сам решил, что в их с Чанёлем баре непременно будет отвечать за клавиши, и уже подбирал крутой псевдоним. Типа Пианиста Джо. Почему именно Джо — оставалось догадываться. Отцовские связи Минхёка помогли им отыскать относительно дешевое и удачно расположенное помещение специально для перспективного крутого бара, а хён не попросил за эту услугу ничего, кроме поцелуя от Кёнсу. Перевел все в шутку, заметив, как перекосилось от шока лицо До, но спустя две недели признался в любви. Просто так, сидя в университетской столовой за ланчем, он вдруг посмотрел на Кёнсу пронзительно и прямо, а затем сказал это. И Кёнсу незаметно для себя самого полюбил в ответ. Неожиданно сильно — так, что при ссорах сводило горло и хотелось крушить все вокруг, а горячие поцелуи обжигали и кружили голову. Минхёк был олицетворением того, что Кёнсу считал в людях невыносимыми недостатками, но с колотящимся сердцем спорить не получалось. Получалось только отдаваться без остатка, любить и надеяться, что так будет всегда. Бар они назвали «Автостопом по Галактике», потому что Дугласа Адамса обожали все трое, да и говорить знакомым, что открыл свою собственную Галактику, было чертовски приятно. На первых порах дела шли со скрипом, Кёнсу и Чанёлю приходилось вкалывать за десятерых и учиться убеждать серьезных дядюшек в банках, от каких и зависели ссуды, что их дело точно не прогорит. Не прогорело; они за год умудрились расплатиться с кредитами, вернуть долги родителям и наконец-то начали просто получать удовольствие от работы, в которую вкладывали всю душу. Минхёк, какому при наличии богатых родителей работать вообще не имело смысла, все равно упрямо утверждал — без его фортепианной игры их Галактика утратит кусочек очарования, поэтому торчал в баре круглыми сутками. Кёнсу пел, Минхёк играл, Чанёль крутился за барной стойкой, о Галактике постепенно узнавали и рекомендовали знакомым знакомых, и все шло просто прекрасно. Для Кёнсу настоящее счастье выглядело именно так — рядом лучший друг и любимый человек, и просыпаться каждое утро с улыбкой на губах он не находил чем-то странным или ненормальным. Минхёк практически поселился в его крохотной однокомнатной квартирке, постоянно заставлял участвовать в каких-то безумных затеях, вытаскивал на сумасшедшие свидания и не уставал горячо шептать, что любит. Эгоистично и ревниво присваивал свободное время Кёнсу исключительно себе, без причин злился на общих приятелей, посмевших развеселить или отвлечь До от него, устраивал глупые скандалы и с грохотом уходил, чтобы через десять минут вернуться с мертвенно-бледным лицом, извинениями и подарками. Кёнсу иногда казалось, что Минхёк куда-то спешит, убегая от чего-то незримого и неминуемого — и эти дурацкие мысли пугали до болезненных спазмов в груди. Минхёк в ответ на его паранойю только смеялся и обнимал крепче, но оставлял все взволнованные вопросы без ответов. А потом он умер, и прежний счастливый мир Кёнсу рухнул, погребя его под осколками. Минхёк действительно спешил жить, ведь точно знал — гадкая болезнь, потихоньку съедавшая его внутренности, ждать не станет. Он, потакая своему эгоизму, никому ничего не рассказал и ушел так же, однажды просто не явившись в Галактику. Телефон отвечал шуршащей тишиной, фортепиано беззвучно чернело холодными клавишами, а сердце Кёнсу будто сдавливала чья-то рука, и он молился всем известным богам, чтобы это была лишь очередная тупая минхёковская причуда. Бесцветный голос отца Минхёка, сообщивший о скоропостижной смерти сына и упомянувший дату похорон, Кёнсу посчитал розыгрышем. И не верил до тех пор, пока не увидел Минхёка в гробу — пепельно-серого и страшно худого. Такого, что с трудом разобрал любимые черты, старательно смаргивая застилавшие глаза слезы. — Гребаный эгоист! — захлебывался тогда в пьяных рыданиях Кёнсу, всхлипывая в чанёлевское плечо, а лучший друг терпеливо гладил его по волосам и тихо проговаривал, что плакать — это нормально. Чтобы Кёнсу ни за что не вздумал держать все переживания внутри, иначе будет намного хуже. И чтобы он, говнюк, даже не помышлял о смерти, иначе Чанёль прибьет его собственноручно. О противоречивости последнего замечания До поразмыслить не успел, однако поспешил работой заглушить закрадывающиеся в воспаленное сознание пугающие мысли. Минхёк умер, и, вероятно, какая-то важная частичка души Кёнсу умерла вместе с ним. Он переехал в новую квартиру, так как в прежней оставаться было невыносимо, и твердо для себя постановил — с этой долбанной любовью лучше завязывать. Ничего хорошего от нее ждать не стоит. «Тебе нужно наконец-то влюбиться», — проносится в голове заботливый голос друга, а в груди Кёнсу дергает и пощипывает незажившая рана. И он только плотнее кутается в куртку, выдыхая ртом клубящийся на легком морозе пар. Ему точно ничего похожего не нужно.

/ / /

Во дворе перед домом, где жил Кёнсу, пусто и тихо, а желтоватый свет потрескивающего фонаря отражается от начищенных капотов припаркованных на ночь машин. Он достает из кармана позвякивающую связку ключей и чувствует, как вибрирует в штанах телефон из-за принятых сообщений (наверняка беспокойная мамочка Чанёль настрочил уже больше десятка в какао). Кёнсу шмыгает замерзшим носом и вдруг слышит чье-то тихое покашливание со стороны детской площадки. Оборачивается и видит — на маленьких качелях, скрючившись, едва умещается какой-то парень, трепетно прижимая к груди картонную коробку. Поджав под себя ноги, он прячет подбородок в воротнике кажущейся не особо надежной куртки и снова кашляет. А Кёнсу делает два шага в его направлении. Он знает — в один прекрасный день болезненная сердобольность доведет его до беды (о ней постоянно талдычит Чанёль, отец с матерью, да и Минхёк не уставал критически проходиться по добродушию До), но этот парень не выглядит серийным маньяком-убийцей, так заботливо сжимая в руках странную коробку. И нужно быть совершенно уж черствым сухарем, чтобы равнодушно зайти в теплую квартиру, пока он мерзнет на улице. Может, он потерялся? А вдруг у него заболевание, связанное с потерей памяти и сейчас кто-то сходит с ума, разыскивая его? Кёнсу бесшумно подходит ближе, в то время как парень пытается спрятать голову в воротнике куртки целиком. Темные волосы растрепаны, а коробка закрыта, но из нее доносится приглушенная возня. — Привет? — мягко говорит Кёнсу, а тот дергается от испуга так сильно, что почти роняет картонку на землю, успевая перехватить ее за секунду до падения. Внутри кто-то звонко тявкает. Собака, догадывается Кёнсу. Догадка хвалит его за сообразительность, визгливо тявкнув еще раз. Незнакомый парень вскидывает голову и внимательно всматривается в Кёнсу, а тот отмечает чужие посиневшие от холода губы и бледные щеки. — Вы в порядке? — задает До странный вопрос, учитывая обстоятельства, но светский разговор завязывается с малого. — В полном, — решительно кивает незнакомец, укутывая коробку собственным объятиями. — Но Вы замерзли, — констатирует Кёнсу. — Да нет, все нормально. Я закаленный. Тут, в принципе, как-то жарковато, да? — дрогнувшим голосом храбрится парень и опять кашляет. — Почему Вы не идете домой? — Да я, типа, романтичная натура. Люблю посидеть в декабре ночью под звездами и… — врунишка быстро стушевывается под недоверчивым чужим взглядом и бурчит в воротник. — Выгнали. — Из-за собаки? — Угу, — расстроенно соглашается незнакомец и тут же подозрительно щурится. — Как Вы узнали? — Догадаться несложно, — Кёнсу выразительно кивает на шумную коробку в руках собеседника и спрашивает, переходя на неформальную речь: — Скажи честно, ты не серийный маньяк-убийца? — Чего?! Нет! — на его лице такими крупными буквами написано отрицание и оскорбление в лучших чувствах, что даже забавно. — Ну тогда ладно. Пошли. — Куда? — чужие пальцы судорожно стискивают коричневый картон. — Ко мне домой, погреешься. Незнакомец недоверчиво косит взглядом, разглядывая маленького, субтильного Кёнсу. — А вдруг я все-таки маньяк и заманиваю жертв, сидя вот так ночью на улице? И в коробке у меня чья-то отрубленная голова? Ты смотрел фильм «Семь»? В жизни всякое бывает! — обеспокоенно тарахтит парень, от волнения проглатывая последние буквы в словах. — Впервые вижу, чтобы убийца сам отговаривал жертву. Интересная тактика. Этот район благополучный и спальный, здесь позже десяти в декабре можно поймать только воспаление легких, — рассудительно тянет Кёнсу, позвякивая ключами. — И мне почему-то кажется, что отрубленная голова в коробке не отказалась бы от теплого молока. — Очень странно — приглашать в свой дом непонятно кого, ты в курсе? — бурчит неудавшийся убийца, пытаясь изящно выпутаться из маленьких качелей. — У меня есть перцовый баллончик, если вечер перестанет быть томным, — любезно уведомляет его Кёнсу, ожидая, пока незнакомец разогнет затекшие ноги и подхватит за лямки небольшой рюкзак. — Все твои вещи? — Угу. Ты живешь в этом доме? — Точно. А ты? — До сегодняшнего вечера вон там обитал, — он указывает пальцем на прячущийся за облысевшими деревьями серый блочный дом. Парочка поднимается по натертым ступенькам крыльца, топчется в полутемном вестибюле, дожидаясь лифта, и Кёнсу замечает — незнакомец постепенно оттаивает. Острые смуглые скулы краснеют румянцем, он дышит теплым воздухом на руку, отогревая, а второй придерживает драгоценную ношу. Осматривается и окидывает уже более внимательным взглядом самого До. Парень высокий, выше Кёнсу на голову и намного шире в плечах. А еще у него очень симпатичное лицо, что совсем уж несправедливо. — Как тебя зовут? — спрашивает Кёнсу, пока они поднимаются в мерно гудящем лифте. — Ким Чонин. — До Кёнсу. — Очень приятно, — он ярко улыбается, Кёнсу серьезно кивает, а лифт тихонько звякает, сообщая о прибытии на нужный этаж. Квартира До двухкомнатная, уютная, в пастельно-коричневых тонах, и Чонин радостно кряхтит, крутясь окоченевшими ступнями в красных носках по подогретому полу. Он наконец-то выпускает из рук коробку, открывает ее и достает оттуда счастливо повизгивающего маленького щенка. Собака лижет хихикающему от щекотки Чонину лицо и руки, а потом бросается к Кёнсу, кусая его за большой палец ноги и тычась в него мордочкой. До опускается на корточки, гладит ее по мягкой золотистой шерстке и чешет за ухом, в то время как Чонин пытается аккуратно уместить куртку на вешалке. — Ванная прямо по коридору, полотенце на стиральной машине, — деловито произносит Кёнсу и уже пихает в руки гостю непонятно откуда взявшиеся домашние штаны и старую чанёлевскую толстовку. — У меня есть горячая вода. — Обитель богов, не иначе, — Чонин задыхается от благоговейного восторга, на ходу и без особых стеснений стягивая через голову тонкую водолазку. — В последний раз я встречался с горячей водой в прошлой жизни. Он осторожно прикрывает за собой дверь, но До и из-за нее с легкостью слышит восхищение порядком, царящим там, а затем — выразительный стон, когда из крана раздается шуршание воды. Кёнсу, переодевшись, подхватывает щенка на руки и идет на кухню. Наливает в две маленькие тарелки молоко и воду, в третью ссыпает остатки вчерашней отварной курицы и водружает на плиту чайник, пока собака увлеченно елозит мордочкой по мясу. Успевает почистить овощи, бросить в кипяток лапшу и разогреть тушеное мясо, а еще написать Чанёлю, чьи двадцать перепуганных сообщений в мессенджере отчего-то заставили умилиться. Лучший друг даже спустя два года после смерти Минхёка ни на секунду не переставал о нем беспокоиться. Шум в ванной стихает, а на кухне появляется раскрасневшийся и распарившийся Чонин. Штаны для него коротковаты, поэтому Кёнсу без проблем видит голые худые щиколотки, зато толстовка пришлась в самый раз. Гость, улыбаясь, плюхается на табуретку, поджимает под себя длинные ноги и рассматривает Кёнсу блестящим взглядом. Щенок смешно фыркает, хлебая воду, и скручивается клубком около чониновских ступней. Его крошечные глаза-бусинки так же блестят из-под морщинистого лба, и так же устремлены на Кёнсу. Это немного смущает, и хозяин дома отворачивается к плите, помешивая ложкой булькающую лапшу. — Не знаю, как тебя благодарить, — практически мурлычет низким голосом Чонин, взъерошивая влажные волосы. — Но все равно… Не думаю, что я смог бы вот так запросто подобрать незнакомого парня с улицы и привести домой. Или тебе нужно было срочно закончить список добрых дел на сегодня? — Типа того, — ворчливо соглашается с ним Кёнсу. — Иначе моя фея-крестная не разрешила бы мне пойти на сказочный бал. Чонин звонко смеется и елозит по табуретке. — Тебе помочь? — Нет. Лучше расскажи, что с тобой произошло. — Меня выгнали, — тяжело вздохнув, повторился гость. — Собака стала последней каплей. Квартирная хозяйка давно хотела от меня избавиться, и выжидала подходящего момента. Я нашел щенка этим утром перед занятиями около станции метро, принес домой, собирался отнести завтра в приют, но не успел. Сестра хозяйки живет в квартире напротив и постоянно за всеми подсматривает, поэтому мой отличный план провалился. Вечером слышу стук в дверь, а на пороге уже стоят злющие Бастинда с Гингемой, извергая пламя, ненависть и постоянно повторяя пятый пункт правил проживания в съемных квартирах. Так что я собрал вещи и свалил из того дурдома. Я, конечно, забыл отдать оплату за текущий месяц, но не выгонять же из-за этого несчастного студента на улицу… — тихо бурчит Чонин оправдания своим коленям, склонив лохматую голову. — Ты неместный? — интересуется Кёнсу, улавливая в речи собеседника легкий акцент. — Да, из Тэгу. Родители там, а я тут. Учусь на врача и подрабатываю в магазине хозяйственных товаров. — Сколько тебе лет? — Двадцать. Не женат, в партиях не состою, все прививки сделаны, — Чонин доволен собственной шуткой, а Кёнсу только беззлобно хмыкает. — Почему к друзьям не пошел? — Они на выходные умотали к родителям. — А ты не собираешься домой? — Мне еще зачет нужно пересдать, не в этот раз, — тоскливо произносит новый знакомый. — Есть же хостелы, правильно? — Да ну, ты представляешь, сколько там всяких микробов и бактерий? Я тебе как практически дипломированный врач говорю! — пылко заявляет парень, но по его красным ушам Кёнсу становится ясно, что с деньгами у него действительно неважно. — А его как зовут? — До указывает на щенка, высунувшего изо рта розовый язык и играющего с чониновским мизинцем. — У него нет имени. Я хотел сдать его в приют, так? Но теперь, полагаю, он мой талисман. — Талисман, приводящий к изгнанию со съемных квартир? — гость на это замечание только закатывает глаза. — Поможешь выбрать кличку? — Чонин крепко задумывается, пряча горящие щеки за ладонями. — Волкодав? — Волкодав? — скептически переспрашивает Кёнсу и смотрит на (возможно) грозного Волкодава, который пробует почесать себя короткой лапой за ухом и заваливается на правый толстенький бок. — Лютоволк? Рекс? — Может, Монгу? — предлагает До, а щенок согласно тявкает из-под табуретки. — Монгу? — Чонин чешет макушку и хлопает руками по коленям. — Мне нравится! Новоиспеченный Монгу тоже выражает согласие тем, что крутится под ногами Кёнсу, пока тот пытается соорудить на тарелках две порции лапши и заливает кипяток в чайник. — А ты чем занимаешься? — спрашивает Чонин неуверенно, будто сомневаясь, имеет ли он право задавать хозяину дома вопросы. — У нас с другом свой бар. Я там пою, — Кёнсу ставит перед гостем порцию лапши, пиалы с мясом и овощами, а сам осторожно садится напротив. — Бар? — карие глаза Чонина удивленно расширяются. — А как называется? — Автостопом по Галактике. — Я слышал про него! Но ни разу там не был. Денег вечно не хватает, так что… Но, по слухам, там очень круто, — парень упирается локтями в стол, кладет подбородок на сцепленные руки и с любопытством пялится на чуточку смутившегося Кёнсу. Тот мастерски держит лицо невозмутимым. — Так и есть, — подтверждает чужое высказывание Кёнсу, разливая по чашкам ромашковый чай. — Я сразу понял, что ты поешь. У тебя голос такой… внушительный. Сильный. Несмотря на то, что ты… — Маленького роста? — подсказывает Кёнсу, приподнимая бровь, и смотрит прямо на Чонина, резко покрасневшего и заткнувшегося. — Я не собирался тебя обижать. — Я не обиделся. Мне это часто говорят. Гость, сглаживая затянувшуюся тишину, торопится палочками накрутить внушительный комок из лапши под соусом, запихивает его в рот и судорожно прожевывает, спеша через набитые щеки уведомить Кёнсу, «што это ощщень вкушно». На несколько коротких минут в кухне повисает уютная тишина, сопровождаемая урчанием холодильника, похрапыванием дремавшего под столом Монгу и стуков палочек о края тарелок. Кёнсу украдкой наблюдает за новым знакомым — ведь он и правда очень красивый. Не той точеной, скульптурной красотой, какая была в резких чертах лица Минхёка. Мягкая линия широкого носа, выразительные скулы, томный взгляд и пухлые губы — убийственное сочетание. Кёнсу отвлеченно подумалось — работай Чонин у них в Галактике, от посетительниц отбоя бы точно не было. — А тебе сколько лет? — задает вопрос парень, несмело поглядывая на замолчавшего в раздумьях хозяина. — Двадцать пять. Чонин от неожиданности давится глотком чая, закашливается и сипит: — Я… так и знал. Кёнсу поднимается, чтобы убрать остатки ужина со стола, однако гость благородно усаживает хозяина на место и сам начинает греметь тарелками в раковине. — Я, между прочим, чемпион по быстрому и качественному мытью посуды. Нас в семье шестеро, а мне всегда доставалось самое трудное. Монгу сонно усаживается Кёнсу на ногу, в то время как его хозяин до зеркального блеска натирает губкой дуршлаг и рассказывает, что как-то в детстве услышал историю о человеке, сфотографировавшемся с кастрюлей на голове на паспорт и хотел сделать точно так же. Но потом строгая госпожа Ким выписала профилактический подзатыльник, посему задумка с треском провалилась. — Ну, нам с Монгу, наверное, нужно собираться. Мы и так достаточно задержались у тебя, хён. Мне вообще никогда такие добрые и одновременно сумасшедшие люди не встречались, но… Кёнсу молча вручает Чонину пушистый плед с цветочным узором и подталкивает в сторону гостиной. — Прямо сейчас на улице в кружок собрались все маньяки-убийцы, и ждут, чтобы мимо прошел бездомный парень с собакой подмышкой. — Хён, ты же говорил, что это безопасный спальный район, — младший вообще не сопротивляется и послушно вталкивается в комнату, где стоит приглашающе удобный диван. — Дерьмо случается, — глубокомысленно добавляет Кёнсу железобетонный аргумент и категорично приказывает располагаться в этой комнате до завтра. Закрывает дверь за собой и прикручивает в кухне свет до минимума — так, чтобы виднелись одни лишь очертания стола и тумбочек. Допивает остывший чай и с удивлением обнаруживает — сердце, обычно тоскливо колющее под ребрами, до сих пор помалкивает. Да и муторные тяжелые мысли, в каких его словно куда-то неминуемо затягивает, отступили на второй план, пока он возился с Ким Чонином и его талисманом Монгу. Он совсем отвык от того, чтобы думать о чем-то еще, кроме Минхёка, бара и Чанёля с Бэкхёном. Это, оказывается, вполне возможно.