Знакомьтесь, мое счастье

Кёнсу просыпается на следующее утро от того, что на его лицо кто-то горячо дышит, а потом начинает активно вылизывать щеки. Он открывает глаза и видит перед собой золотистого Монгу, который звонко тявкает, удобней умащивается у До на груди и властно кладет розовую лапу на его подбородок. — С добрым утром, Монгу, — говорит Кёнсу, дергая щенка за мягкое ухо, а из коридора доносится едва слышный, но, тем не менее, возмущенный шепот: — Монгу! Иди сюда! Я кому сказал! Туда нельзя! — Я уже собирался вставать, Чонин, не переживай. — Прости, хён, не понимаю, как он умудрился зайти в твою комнату… — продолжает горестно извиняться голос из коридора. Кёнсу опускает вертящегося в разные стороны Монгу на пол и распахивает дверь пошире. Чонин стоит практически на пороге, умывшийся и причесавшийся, намного больше похожий на студента-врача, чем вчерашний потерявшийся парень. — Хён, я сделал завтрак! — громко отчитывается парень. — Всего лишь яичница, но я не стал рисковать готовить что-то сложнее, так как в последний раз я чуть не спалил половину маминой кухни. — Мне, судя по всему, крупно повезло. Чонин улыбается и всовывает ноги в ботинки, одновременно пытаясь найти рукав куртки. Кёнсу молча помогает ему справиться с этой серьезной задачей, а тот юлой вертится вокруг своей оси. Если неожиданный гость и чувствовал какую-то неловкость, то хорошо ее прятал за очаровательной улыбкой и суматошными сборами непонятно куда. Сам же Кёнсу, проведя ночь с противоречивыми мыслями, и утром не перестал считать, что поступил правильно. Несмотря на сумасбродные решения, принимаемые сгоряча, он никогда в людях не ошибался, ясно разглядев в Ким Чонине располагающую безобидность. — Хён, я тебе по гроб жизни обязан, верно? Сможешь накинуть еще полгроба в долг, если я попрошу тебя оставить Монгу здесь до конца дня? У меня зачет и курсовая, я совершенно точно найду себе жилье и прекращу тебя напрягать, — младший впивается в лицо Кёнсу беспокойным взглядом и с минуты на минуту ждет, что тот его пошлет на все четыре стороны. До недолго размышляет, затем кивает. — Я вернусь домой к десяти. — Договорились, хён! — из-за счастливой чониновской улыбки можно ослепнуть, он со второй попытки нормально застегивает замок куртки, с той же второй попытки разгадывает хитро мудрую защелку на двери и уже около лифта просит пожелать ему удачи. — Удачи, — Чонин, подняв оба больших пальца вверх, вскакивает в лифт, а старший вместе с воодушевленным предстоящим завтраком Монгу идут на кухню. Там порядок, и на столе действительно располагается на вид съедобная яичница, тосты и чашка кофе. Кёнсу чувствует себя очень странно, а позади оглушительной трелью разрывается дверной звонок. До смерти перепуганный и взъерошенный Чонин забыл рюкзак и мобильный телефон. Он еще пять раз желает До приятного аппетита и летит вниз по запасной лестнице, а Кёнсу задается логичным вопросом, как тот вообще ухитрился поступить на серьезный медицинский факультет.

/ / /

— Итак. Этот парень симпатичный? — бэкхёновская физиономия едва не трескается от неприкрытого любопытства, и он опять наседает на Кёнсу с вопросами, раз у того сегодня нет сольной программы. Этим вечером в баре поет приглашенная инди-группа, молоденькая солистка практически не сводит игривого взгляда с Чанёля и норовит продемонстрировать затянутые в мини-юбку ягодицы, чем неимоверно раздражает ревнивого Бэкхёна. Однако песни у них неплохие, посетителям по вкусу, и причин прогнать их раньше срока у Бёна не имеется совсем. Поэтому он выбрал своей жертвой Кёнсу, старающегося быстренько мимикрировать под цвет темно-синих стен заведения. — Какая к черту разница, симпатичный он или нет, Бэк? — сердитый Чанёль подбирается к их укромному уголку с очередной порцией наставлений — будто предыдущего часа праведного паковского гнева До оказалось недостаточно. — Как ты мог так просто позвать его к себе домой, Кёнсу? Это же настоящий идиотизм! А вдруг он вор? Ты, уходя, проверил, на местах ли ценные вещи? — Чанёль, он еле-еле нашел в куртке рукав, забыл мобильный телефон и рюкзак, а еще специально выписал домашний телефон родителей из Тэгу. Какой-то придурковатый вор получается, — терпеливо поясняет Кёнсу. — Это для отвода глаз, точно говорю. Притворяется лошком, а сам… — Пак делает страшное лицо и проводит большим пальцем по горлу. — Так он симпатичный или нет? — Бэкхён гнет свое и только презрительно фыркает в чанёлевскую сторону. — Не мешай нам с Кёнсу разговаривать по душам. Иди и строй глазки этой певичке, предатель! — Да кто ей строил глазки, Бэк?! Я хотел быть вежливым! — пытается перекричать музыку лучший друг. — Ага, пока она почти облизала тебя с ног до головы. И как эта девка вообще умудряется писать такие невинные тексты песен? Я по похотливому взгляду сразу все понял, — Бён демонстративно скрестил руки на груди и сварливо поджал тонкие губы, игнорируя задохнувшегося возмущением Чанёля. — Симпатичный, даже очень, — скорее себе, чем собеседнику признается Кёнсу. — Ага! Это уже начало! — торжествующе заявляет Бэкхён. — Он тебе понравился? — Ему двадцать, Бэк. Он сидел с собакой на детской площадке, без денег, — старательно подкидывает аргументы Кёнсу, хотя видит, что приятель не воспринимает их серьезно. — Его выгнали из съемной квартиры, и если бы я его не подобрал, он бы совершенно точно остался бы там замерзать. У него не все дома. — У тебя тоже, — вставляет свои пять копеек взбалтывающий очередную ядреную смесь Чанёль. — То есть молодой и красивый парень, обязанный тебе собственным спасением, придет сегодня вечером за щенком. Мне кажется, или я слышу сладкий аромат зарождающегося романа? — Бэкхён лукаво улыбается и жестом отмахивается от уже надумавшего сказать что-то резкое Пака. — Бэк, он не по мужчинам, и мне ничего не нужно. Чонин просто хороший человек и я рад, что помог ему не замерзнуть насмерть, — Кёнсу вздыхает и делает внушительный глоток коктейля, пусть алкоголя не ощущается совсем, а фруктовый сок горечью оседает на языке. — Дружище, это нужно всем. В том числе тем, кому проще прикидываться пуританином и загоняться из-за того, что случилось два года назад. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Вот именно, не знаю! — вспыхивает обиженный Бэкхён. — Я давно хочу разобраться, что творится в твоей голове, До Кёнсу! Но ни ты, ни этот ушастый предатель не даете мне даже малюсенького намека. Кёнсу прячет глаза и стискивает в пальцах колено, чувствуя себя неуютно под чужим испытывающим взглядом. На самом деле, он не хотел делать из смерти Минхёка тайну для Бэкхёна. Просто их счастливые и теплые отношения с Чанёлем так сильно нравились Кёнсу, что он боялся своим маленьким секретом бросить на них тень грусти и обреченности. В конце концов, Бён не был знаком с Минхёком и не сможет понять, отчего его смерть настолько подкосила Кёнсу. Любовь к нему за все то время, проведенное вместе, успела просочиться во все клеточки тела и оплести плотными нитями, поэтому даже спустя шестьсот дней он испытывает фантомные боли. Особенно по ночам, когда разрозненные за день мысли снова возвращается к одному конкретному человеку. Бэкхёну совершенно не нужно об этом слушать. Кёнсу по душе, как тот прямо в лоб бьет бесхитростными и толковыми советами, и ему очень хочется воспользоваться, но ничего не получается. Будто крохотный До — прыгун с шестом, бессильно замерший перед высоченной и непреодолимой стеной. — Послушай, Кёнсу, — хрипловатый голос Бэкхёна смягчается, а его горячая рука подбадривающим прикосновением обжигает чужое плечо. — Испытывать симпатию к кому-то еще — не преступление. Это охренительно, если честно. Конечно, пока твой возлюбленный не решает проявить чудеса вежливости с какой-то обнаглевшей певичкой, — он очевидно намекает на Чанёля, подслушивающего их негромкий разговор. — Ты — один из самых лучших людей, с которыми я повстречался за всю свою жизнь, поэтому заслуживаешь быть любимым. Ты чего-то боишься? — Я… Сложно объяснить, — Кёнсу сглатывает душащий в горле комок. Он боится чересчур многого для одного единственного двадцатипятилетнего совладельца хипстерского бара. И о столь же многом сожалеет. — Однажды хороший человек сказал: жизнь — это бесконечная череда геморроя с короткими рекламными паузами на счастье, — глубокомысленно выдает Бён. — Думается, пора и тебе взять эту паузу. — Цитата же из «Дэдпула». Ты серьезно? — хмыкает До, а собеседник только цокает языком. — Какая разница, Дэдпул или какой-нибудь старый пердун-философ — суть-то одна. Хватит задумываться о том, почему тебе чего-то нельзя. Лучше вспомни, для чего тебе это что-то нужно. Кёнсу предпочитает промолчать. Толковые доводы разума стабильно разбиваются о железный контраргумент — Минхёк у него был. А потом перестал быть. Сразу и везде. И он больше не желает опять пережить подобное.

/ / /

Кёнсу понимает — последние три шота оказались явно лишними, но не испытывает по этому поводу угрызений совести. Ему очень легко, в голове в кои-то веки блаженная пустота — одни лишь финальные наставления от беспокоящегося Чанёля, по буквам диктующего таксисту адрес лучшего друга. Чтобы ехал прямо домой и никого не подбирал по дороге, превращая свою квартиру в приют сирых и убогих. Кёнсу закатывает глаза, машет рукой Бэкхёну и умащивается на мягком кожаном сиденье, не думая ни о чем ненужном. Единственная связная мысль о чем-то важном шустро ускользает, скрываясь в помутневшем сознании, и До решает за ней не гоняться. Понадобится — сама явится. Такси мягко притормаживает около дома, он сердечно поздравляет пожилого водителя со счастливым Рождеством (хотя до него две недели, но пускай) и останавливается около крыльца, разыскивая по карманам ключи. — Хён! — Кёнсу фокусирует взгляд на верхних ступеньках и видит чьи-то поспешно спускающиеся по лестнице длинные ноги. Улыбка Чонина все такая же яркая и теплая, а когда он замечает интересное состояние старшего, не сдерживает смешка. — Ты пил, хён? — Допустим, — лениво соглашается Кёнсу. — Как зачет? — Сдал! Девяносто два балла. После вчерашних ведьм преподаватель вообще показался доброй феей, — студент горделиво расправляет широкие плечи. — Я купил кое-что отпраздновать. Кёнсу находит ключи и весь недолгий путь до квартиры Чонин в красках рассказывает о пересдаче, о подработке в магазине хозяйственных товаров. Он сегодня самолично внес в специальную тетрадку данные кредитной карты странного клиента, который купил подозрительный список вещей. — Понимаешь, хён, борьба с терроризмом ведется даже на таком уровне. Наш хозяин — отставник, бывший военный. Строгий, конечно, но крутой мужик. Он как-то сказал, что моя будущая профессия очень хорошая и чтобы я не вздумал страдать херней, а учился. Говорит, я стране пригожусь, — Чонин добродушно смеется и взъерошивает волосы, а Кёнсу молча слушает. Успевает ухватить за юркий хвост неожиданную мысль о том, что ему нравится чужой бархатистый голос и легкий акцент, добавляющий образу парня изюминку. Младший ему вообще ужасно импонирует — веселой болтовней, звонким смехом и тем самым внутренним ощущением, будто знаком с человеком много лет, пускай встретились только вчера и при весьма любопытных обстоятельствах. — Хён, ты так долго молчишь, — проницательно замечает Чонин, пока Кёнсу ковыряется ключом в замке. — Если мой треп надоел — скажи. — Нет. Мне интересно, — бросает тот через плечо и предпочитает не замечать очередную мягкую улыбку на чониновских губах. — Проходи. В гостиной тихонько бормочет телевизор, отражаясь причудливыми продолговатыми тенями на коридорной мебели. Кёнсу включает верхний свет и подхватывает перевозбужденного Монгу на руки, давая Чонину спокойно разуться. — Ты оставил телевизор? Зачем? — младший здоровается со щенком и трется носом об его мордочку. — У меня никогда не было животных, у матери аллергия на шерсть, поэтому я не в курсе, как с ними обращаться. Подумал, с ним Монгу не будет одиноко, — легкомысленно ляпает Кёнсу, выдергивая себя из пальто, но быстро спохватывается, игнорируя нечитаемый чониновский взгляд. Пока младший моет руки, Кёнсу ставит чайник и заваривает крепкий кофе. Есть не хочется, но Чонин купил, по его словам, вкуснейшие в мире пирожные, какие хён обязан попробовать. Они вновь усаживаются на кухне втроем, До скармливает половину десерта Монгу, а Чонин не притрагивается к сладостям и чаю, чинно сложив руки на коленях и пряча погрустневшие глаза за густой челкой. — У тебя что-то случилось? — наконец-то спрашивает Кёнсу, заметив, как младший мнется и начинать первый не решается. — Я не нашел квартиру, хён, — пожевав язык, неуверенно произносит собеседник. — Денег нет, а зарплату дадут на следующей неделе. Я договорился пожить у приятеля, но вот Монгу… — Хочешь, чтобы он на неделю остался со мной? — догадался До. — Если ты не против, конечно. Я понимаю, что это наглость с моей стороны и вообще ты можешь спокойно послать меня нахрен… — Без проблем, — легко соглашается Кёнсу, прерывая чониновскую извиняющуюся речь. — Он мне не доставляет неудобств. Все в порядке. В черных глазах младшего пляшут блестящие искорки и он, одним глотком осушив половину чашки с чаем, облегченно выдыхает. — До сих пор не понимаю, за какие заслуги высшие силы послали мне такого хёна. — Эй, я просто присмотрю за маленьким щенком. В этом нет ничего особенного. — Шутишь? Ты сам по себе особенный, Кёнсу-хён, — твердо заявляет Чонин, а старший подхватывается с места, начав греметь посудой в раковине. Алкоголь окончательно выветрился и теперь любые двусмысленные фразы вызывают внутри смутное беспокойство. Чонин чересчур приятный для того, чтобы впускать его в свою жизнь и позволять дружбу с ним. Кёнсу надеется, что не совершает огромную ошибку, оставляя Монгу и продлевая общение с младшим. В конце концов, всего одна неделя и Ким Чонин превратится в приятное светлое воспоминание, случившееся однажды в декабре. Не более. Они выпивают еще по две чашки чая, беседуя; младший не смолкает ни на минуту, всерьез намереваясь выложить перед Кёнсу всю семейную историю бедных, но не сломленных Кимов из Тэгу за семь поколений. У него тьма разнокалиберных родственников, дальние тетушки и дядюшки заполонили большую часть южнокорейского юга, однако храбрости покорять столицу, как ни странно, набрался один только младшенький Чонин. Невооруженным глазом заметно, что он вырос в хорошей, любящей семье — парень игривый и смешливый, и в его словах совсем нет злости или усталой ироничности. Это подкупает, да так, что До, заслушавшись байками о кимовских похождениях, приходит в себя в начале двенадцатого ночи и заказывает такси, несмотря на чужой категоричный отказ и горящие от стыда уши. У младшего маловато денег, поэтому Кёнсу спускается к машине вместе с ним и упрямится, обещая обидеться, если засидевшийся гость немедленно не поедет домой. — Хён… — Я не желаю тебя унизить, Чонин. Я просто хочу, чтобы ты благополучно доехал и лег спать. Мне так будет спокойней. Младший поджимает губы и сверлит тяжелым взглядом строго насупившегося Кёнсу, а потом сдается и уступает. Его щеки горят. — Я тебе все обязательно верну. — Договорились. Езжай, уже слишком поздно. Белоснежное такси подмигивает красными поворотниками провожающему его глазами До и скрывается за приземистым домом в конце улицы. Кёнсу продолжает уговаривать внутренний голос, что он поступает правильно.

/ / /

— Хён! — звонкий чониновский голос гудит на всю улицу и Кёнсу в волнении оборачивается по сторонам. Рядом из ниоткуда вырастает высокая и худая фигура младшего, трепетно прижимающая к груди какой-то блестящий сверток. — Меня угостили шикарной говядиной! Приготовим вместе? — Кто угостил? Ты срок годности проверил? — подозрительно присматривается к мясу До, а лицо Чонина морщится от искренней обиды настолько выразительно, будто это он всю сознательную жизнь лично выращивал и откармливал конкретно эту корову. — Бабуля Чхве поздравила с Рождеством заранее, потому что она уезжает к внукам в Пусан. Я тебе рассказывал про нее, так? — осведомляется парень. — А, твоя преданная фанатка из отдела рыболовных крючков? — хмыкает Кёнсу, но градус подозрительности в интонации все же ненамного снизился. — Тогда ладно. — Она не фанатка! — слабо возмущается Чонин. — Она говорит, что я похож на ее внука. А босс сказал — раз мясо подарено от чистого сердца, то съесть его нужно с хорошим человеком. И вот я здесь! — он очаровательно улыбается и откидывает волосы со смуглого лба, пока старший пытается за сведенными бровями скрыть неясные чувства из-за чужой фразы. В последние несколько дней он то и дело говорит слова, какие любой другой (кроме Кёнсу) мог бы понять двояко. До знает — Ким бесхитростный и прямолинейный, в его репликах отсутствует двойное дно и нет причин для беспокойства, но тем не менее. Поиск подходящей квартиры для Чонина и Монгу тянется уже больше недели, так как практически у всех домовладельцев имелся пунктик против домашних животных. Чонин ежедневно приходит к ужину, и Кёнсу с ужасом осознает, что потихоньку привыкает к его присутствию в своей жизни. Рефлекторно ставит вторую тарелку на кухонный стол, делая покупки в супермаркете, сразу закидывает в корзину специально для младшего его любимый напиток и невольно беспокоится, когда пунктуальный Чонин где-то задерживается. Совместный вечер за чаем и очередными кимовскими байками превращается в хорошую традицию. А если в голове внезапно проскальзывает мысль или воспоминание, связанное с младшим, в груди До разливается мягкое тепло. Чонин постоянно пишет ему глупые сообщения в мессенджере, отправляет дурацкие селфи с одногруппниками или фотографирует кажущиеся ему смешными вещи. У него так много знакомых и приятелей, что у Кёнсу рябит в глазах, но младший все равно каждый день после пар и подработки мерзнет, ожидая его на крыльце. До не заблуждается на свой счет, не видит в этих визитах подтекста и не может точно определить, что именно заставляет Чонина проводить с ним, скучным и хмурым певцом, время — Монгу или же благодарность за то, что Кёнсу считал незначительными мелочами. Да, Чанёль еще пару раз для закрепления читал нотации безрассудному другу, но До настаивал — он поступил правильно и за это не нужно пересиливать себя, тратить на него вечера, отдавая какой-то надуманный долг. Он так и сказал Чонину в их общий четвертый ужин. Младший в ответ пронзительно посмотрел, отложив в сторону палочки и тяжело вздохнув, а затем впервые рассерженно ругнулся. Это стало неожиданностью, ведь старший никогда не видел Чонина раздраженным или обиженным не понарошку. — Кёнсу-хён, больше я не хочу слышать подобного бреда от тебя, договорились? Запомни раз и навсегда — я прихожу сюда по своей воле, — низко рыкнул он, сжав руку в кулак, а потом так же мгновенно расслабился, вернув лицу привычную светлую улыбку. В груди Кёнсу что-то болезненно дернулось. Канун Рождества неумолимо приближался, привычные мрачные мысли практически не покидали До, из-за чего даже кремовые стены в собственной спальне казались темнее обычного, а сгустившиеся сумеречные тени по комнатным углам смахивали на застывшие жутковатые фигуры. Минхёка не стало накануне праздника, и Кёнсу давно забыл, каково это — радоваться наряженным елкам, огонькам и купаться во всеобщей счастливой эйфории. Для него Рождество являлось абсурдным напоминанием о горькой потере, о годовщине и холодном молчаливом кладбище. Конечно, он никому не собирался портить настроение и хотел провести эти дни в одиночестве, однако присутствие Ким Чонина в его жизни сбивало с налаженного ритма. Как и в случае с Бэкхёном, Кёнсу не планировал рассказывать новому знакомому о Минхёке. Не желал видеть в его блестящих и живых глазах обидного сочувствия и жалости. Ему Чанёля вполне достаточно. Младший, идущий позади, едва не приплясывает от перспективы поесть горячего мяса, До открывает входную дверь и ждет, что чересчур активный Монгу тут же начнет оттаптывать им с Чонином обувь, но в коридоре тишина. Зато из спальни доносится оглушительный грохот вместе с собачьим визгом. Студент придерживает за локоть хозяина, первым решительно шагнув внутрь и включив в комнате верхний свет. Кёнсу обеспокоенно влетает следом — щенок, прихрамывая, крутится около чониновских ступней, а на полу лежит давно шатавшаяся икеевская подставка. — Монгу в порядке? — волнуется старший, опускаясь на колени и поглаживая скулящего пса за ухом. — Нормально, — посерьезнев, отзывается Чонин, тщательно ощупав пушистое тельце. — Но твоя полка… — Плевать. Выброшу. — Не нужно, я починю. — Зачем? Она никуда не годится. — Хён, займись мясом, я разберусь, — категорично заявляет ему Ким, стягивая с плеч курточку. — У тебя есть отвертки? — Найду, — Кёнсу забирает Монгу с собой на кухню, приносит младшему инструменты и на автомате нарезает овощи для соуса, прислушиваясь к возне в соседней комнате. Чонин что-то напевает себе под нос и мерно постукивает по деревяшке, и До с трудом справляется с накатившим вдруг ощущением — о нем так давно никто не заботился. Безумно приятно, и сердце колотится под ребрами неровно, пускай ему глубоко наплевать на глупую подставку. Он крепче перехватывает рукоятку ножа и очищает кусочки говядины, неуверенно отмахиваясь от назойливых мыслей. Впервые эгоистично хочется, чтобы так было всегда. В голове услужливо всплывают слова Бэкхёна — «ты заслуживаешь быть любимым». Воспоминание парализует, и Кёнсу пугается, опираясь влажными руками о гладкую столешницу. Он ведь твердо решил, что ничего такого ему не нужно, верно? Необходимо почаще это повторять, не забыться и не поддаться безграничному простому очарованию, корпящему над подставкой через стенку. — Принимайте работу, хозяюшка! — весело говорит Чонин, но мигом замечает подавленное состояние старшего, останавливается непозволительно близко и кладет горячую ладонь на его плечо. — Кёнсу-хён?.. В голове суматошный кавардак, а внутри выкручивает до горькой тошноты. До настолько сильно боится смотреть на младшего, что упорно разглядывает узоры деревянного стола и растертое специями мясо. Чувствует, как теплые пальцы медленно поднимаются выше, оглаживая кожу шеи и невесомо касаясь мочки уха. Прикосновения настолько нежные, что Кёнсу забывается и ластится к чужой руке, на пару секунд прикрыв уставшие глаза. А затем захлебывается воздухом, потому что обжигающие губы Чонина прижимаются к его лбу, и До отчетливо слышит, как сумасшедше бьется сердце напротив. Стучит совсем не так, как принято у обычных приятелей. — Температуры вроде бы нет, — отчего-то шепотом сообщает студент, не спеша отстраняться и убирать руки. — Отдохни, я все сделаю. Кёнсу глубоко вдыхает исходящий от Чонина запах свежего одеколона и борется с глупой идеей уткнуться носом ему в плечо. Перебарывает себя, слушается совета и плюхается на табуретку, а младший тем временем ловко заканчивает готовить мясо, выключает соус и поджаривает темно-розовые кусочки, разбавляя густую тишину очередной историей о бабуле Чхве и суровом боссе-отставнике. У До даже нет сил возмутиться — ну и для чего, спрашивается, младший притворялся неумехой, раз может столько всего? При первой встрече Чонин произвел впечатление рассеянного и бестолкового студента. Сейчас он выглядит таким надежным, теплым и родным, а неожиданно беззащитный Кёнсу растирает пощипывающий кончик носа и смаргивает влагу с глаз, беззвучно повторяя — это ненадолго и лучше бы тебе не надеяться зря, До Кёнсу. Не надеяться, что кто-то другой захочет вытащить тебя из мрачной темноты накрученных мыслей, пока ты не пожелаешь выбраться оттуда.

/ / /

— Кёнсу, а иди-ка ты домой, — распоряжается нахмурившийся Чанёль, недовольно наблюдая за лучшим другом, третий раз промахивающимся микрофоном мимо крепления стойки. — Сегодня с тобой каши не сваришь. — Что за старушечьи поговорки, дедуля Пак? — подкалывает его Бэкхён, протирая столики перед приходом посетителей, но и сам обеспокоенно косится на расклеившегося До. — Я себя замечательно чувствую, — уверенно утверждает Кёнсу, а в следующую минуту обессиленно падает на ближайший стул, ощущая, как кружится голова. — Угу, аж отсюда вижу твой здоровый, зеленоватый цвет лица и прекрасные мутные глаза. Я, конечно, не врач в отличие от твоего нового друга, но могу понять, когда человеку надо отлежаться. Иди домой, я тебе говорю, — строго отчитывает его мамочка Пак. — Посмотри фильм, отдохни, сделай куриный супчик и не беспокойся ни о чем. — Ты реально хреново выглядишь, дружище, — соглашается с барменом Бён. — Мы справимся. Позвони этому своему Чонину, он тебя вылюб… вылечит! Да-да, вылечит! — он игриво подмигивает, обертывает худого морщащегося Кёнсу в курточку и самолично провожает до автобусной остановки. До, конечно, притворяется полным сил чисто из природного упрямства. Голова чудится огромной и полой, ноги подрагивают, и, усевшись на пустующее сиденье около окна, он заворачивается в верхнюю одежду плотнее и натягивает капюшон. Тело бьет озноб, а в памяти Кёнсу старательно прокручивает, не истек ли срок годности у жаропонижающих в его аптечке. Вспоминается Минхёк с громозвучными одами против любых простуд; он никому не давал нормально поболеть, пичкал кучей лекарств и насильно выгонял на улицу, ведь только свежий воздух и солнце способствуют выздоровлению. А домашнему Кёнсу, не видевшему в легкой простуде ничего плохого, иногда просто хотелось, чтобы он заварил чашку чая с лимоном и молча, с мягкой улыбкой побыл рядом. Разум издевательски подсовывает вместо Минхёка Чонина. Вот младший наверняка из той категории людей, что упакуют в три одеяла, скупят весь запас таблеток в аптеке и не выпустят из квартиры до тех пор, пока единолично не убедится в отсутствии даже малюсенького намека на недомогание. К тому же, он учится на врача, и Кёнсу уже сейчас завидует его пациентам. Может, действительно позвонить ему, как советовал Бэк? До решительно достает из кармана смартфон и находит заветный номер в списке контактов, однако за секунду до нажатия кнопки вызова останавливается. А, собственно, зачем? Почему это Чонин обязан бросать свои дела и лететь к какому-то хёну на помощь? В конце концов, с простудой Кёнсу умеет справляться сам, уже не маленький. Младший и так один раз подловил его в минуту слабости, не хотелось бы, чтобы у него окончательно испортилось мнение. Двадцать пять лет, а из-за крошечной температуры мнительный До Кёнсу поднимет половину Сеула на уши. Монгу, собачьей интуицией как-то догадавшись о состоянии временного хозяина, медленно бредет за ним в комнату. Черными глазами-бусинками наблюдает, как Кёнсу с трудом раздевается, запивает таблетку жаропонижающего водой прямо из-под крана, умывается и падает в кровать, сворачиваясь в толстенький кокон. Щенок запрыгивает следом и ложится в ногах, тяжело засопев. До берет в руки телефон, бездумно листает ленту новостей, пока сон и болезнь не вынуждают его отключиться. И он уже не видит, что неудачно упавший разблокированный смартфон случайно отправляет вызов тому, кого не хотелось зря беспокоить, а в глубине души отчаянно желалось видеть рядом.