Знакомьтесь, мое счастье

Кёнсу окончательно выздоравливает спустя пару дней после Рождества, Чонин с доблестью возвращается из семейного плена в Тэгу и прямиком в поезде, везущем его обратно в Сеул, строчит старшему сообщение с ненавязчивым напоминанием. Пускай До, даже если бы очень захотел, не смог бы забыть о своем необдуманном обещании пригласить Кима в Галактику и спеть для него. Естественно, осторожно поправлял сам себя Кёнсу, он выступает абсолютно для всех посетителей, без исключений, однако сердце в ответ беспокойным стуком намекало, чтобы парень перестал обманываться и прятаться от простой истины. Как только младший переступит порог его бара, все внимание Кёнсу будет безраздельно принадлежать ему одному. Он до сих пор считал эту идею неудачной, не сомневаясь, что она станет определенным крещендо в их отношениях с Кимом. Догадка была смутной и ничем не подкрепленной, тем не менее, Кёнсу относился ко всему слишком серьезно. Вполне вероятно, что Чонин находил этот вечер самым обыкновенным вечером, пока До мысленно изводился и маялся, бродя по квартире с телефоном в руках. Выискивая в кремовых стенах и урчащем холодильнике совет, как правильней поступить. Монгу поначалу сопровождал его крохотной пофыркивающей тенью, затем на восьмом круге плюхнулся хвостом на ковер в спальне, уставившись на Кёнсу укоризненно и непонимающе. А До, плюнув на сомнения, наконец-то написал Чонину сообщение, где предлагал прийти в Галактику прямо сегодня, не откладывая обещание в долгий ящик. Восторгу Кима не было предела — это хмыкнувший Кёнсу отметил по ошибкам в тексте ответа и отправленным невпопад словам, услужливо подсунутым Т9. Монгу одобрительно тявкнул, оценив решительность временного хозяина, а Кёнсу поспешил побрызгать на вспыхнувшие румянцем щеки холодной водой из крана на кухне. Радость Чонина такая искренняя и светлая, а оттого До ужасно стыдно за свои сомнения, переживания и, внезапно, дурацкое возбуждение из-за предстоящей встречи. Он так давно не видел младшего, не чувствовал запаха его одеколона и не слышал его привычных бесконечных баек о поколениях Кимов из Тэгу, что приближение вечера вызывало сладкую дрожь по всему телу и сводило горло. Оттого Кёнсу без конца волнуется, ничего не ест, с трудом влив в себя чашку кофе, распевается в два раза дольше обычного, натирается ментоловым гелем для душа до красноты и даже наносит на лицо немного макияжа. Подчеркивает и без того выразительные глаза черными тенями в уголках, разглядывает получившийся результат и перекладывает всю ответственность за сегодняшний вечер на вот того парня из отражения. Незнакомого, слишком бледного, отчасти агрессивного и болезненно перевозбужденного. На нем, том парне в зеркале, сто лет не надеваемые узкие брюки, черная приталенная рубашка, и нормальному До Кёнсу сейчас бы посмеяться над этим расфуфыренным индюком, но горло сдавливает предательским спазмом. Неугомонный Ким Чонин строчит, что не может дождаться его, Кёнсу, выступления, и собирается уговорить машиниста мчать в Сеул как можно быстрее. Старший старается не улыбаться, в то время как губы в стороны разъезжаются самостоятельно, а кончики ушей горят огнем, поэтому он тщательно прячет их за волосами. Ему тоже безумно хочется, чтобы Чонин поскорее вернулся, потому что внутренности за последнюю неделю сговорились против него и начинали скручиваться в ноющий комок каждый ужин, проведенный без Кима. Так что лучше уж корейской железнодорожной службе довезти Чонина до пункта назначения в целости и сохранности. Задержек рвущееся из ребер сердце Кёнсу точно не перенесет. Смутное беспокойство поджидает парня на пороге перед выходом. Он вдруг замирает, поправляя воротник кашемирового пальто, оглядывается и пытается ухватиться за ускользнувшую мгновение назад мысль. В гостиной тихонько бормочет телевизор, оставленный специально для Монгу, из крана на кухне капает вода, а подарок Бэкхёна, суровый бульдог с бантиком, взглядом керамических глаз настойчиво прогоняет Кёнсу из дому. До знает, что упускает что-то важное, тревожно дергающееся в груди, однако вибрирующий в кармане смартфон сбивает с толку. Он сам себе обещает подумать об этом в Галактике и поспешно несется по ступенькам вниз, проигнорировав лифт, ведь Чонин любезно уведомляет — его с вещами уже выгрузили в Сеуле. И у обычного До Кёнсу, и у того разукрашенного парня из отражения сердце заходится нервным стуком, а внутри разрастается чувство, у какого пока нет четкого названия. И четких границ, к сожалению, у него также давно нет.

/ / /

— Даже не сомневайся, я уж с него глаз не спущу, — уверенно заявляет Чанёль, хмуря густые брови, тем самым пытаясь придать своим обещаниям больше категоричности. Мясник из Тэгу от следователя Пака, пересмотревшего тонны полицейский сериалов, точно никуда не денется. — Окосеешь же, дорогой, — деланно беспокоится Бэкхён; в его глазах пляшут веселые чертенята, и он не может усидеть на месте, взволнованный перспективой встречи с парнем Кёнсу, о чем он не забывает восторженно тому сообщить. — Он не мой парень, — в десятый раз устало повторяет До, однако приятель по привычке пропускает все слова мимо ушей, считая аксиомой собственные предположения. — Как скажешь, дружище, как скажешь, — мелодично щебечет Бэкхён, и его физиономия при этом отображает непоколебимую уверенность в том, что глупые Кёнсу и Чонин прямо сегодня перестанут ходить вокруг да около и наконец-то переместятся из вертикальных плоскостей в горизонтальные. Именно об этих неприличных плоскостях Бэкхён красочно повествовал пару минут назад, чем заставил пыхтеть от злости натиравшего бокалы Чанёля и раскраснеться Кёнсу, чей нарядный румянец стал для Бёна только очередным подтверждением. — Он перед тобой точно не устоит, — продолжает излагать свои предположения Бэкхён, выразительно оглядев скукожившегося на стуле Кёнсу. — Ты чертовски горяч. — Сделаю вид, что не слышал последней фразы, — ледяным тоном чеканит Пак, с грохотом опуская на стойку грустно звякнувший стакан. — А Кёнсу вполне может пойти и переодеться, верно? — в голосе лучшего друга слабый намек и много робкой надежды на то, что к его здравому смыслу наконец-то прислушаются. — Нет, не может, — столь же холодно отрезает Бён, скрещивая руки на груди. — Пак Чанёль, ну почему ты такой зануда, а? Протирай молча рюмки и не мешай мне строить Кёнсу личную жизнь. Я считаю, можно было бы еще немного подкрасить глаза, Кёнчжа, а также… — Нет, — прерывает его Кёнсу и слабо улыбается, останавливая бескрайний полет фантазии друга. — Все и так уже с перебором, Бэк. Бён наконец-то замечает — До из-за беспокойства стискивает пальцами складки брюк на коленях, а его лицо так сильно побледнело, отчего искусанные губы ярким красным росчерком выделяются на белой коже. — Дыши, Кёнчжа, — мягко улыбается Бэкхён и берет До за руку, ободряюще сжимая пальцы меж горячих ладоней. — Напомнишь мне, как это делается? — шутит Кёнсу, сглатывая комок в горле и испуганно косясь на входную дверь. До открытия Галактики еще полтора часа, а он уже сейчас не находит себе места от нервозности. Убеждает себя, что к нему придет все тот же, обычный Ким Чонин, к какому он привык и какого не раз видел на крыльце собственного дома. Нечего переживать и изводиться, верно? Тем не менее, предчувствие существенных перемен в их отношениях не проходит, а, наоборот, скручивает в узел нервы и оседает тяжелым камнем в животе. Кёнсу вновь вскидывает воспаленный взгляд на запертую входную дверь и выдыхает. Ему так страшно, что хочется, чтобы Ким Чонин поскорее пришел и избавил его от осточертевших мучений. Галактика постепенно наполняется людьми, постоянные посетители радуются возвращению Кёнсу, интересуются насущными делами и пропускают пару рюмочек возле паковской барной стойки. Звучит мелодичный, успокаивающий джаз и Кёнсу, выпивший для храбрости немного сладкого ликера, расслабляется и расстегивает пуговицу на рубашке, постукивая пальцами по гладкой столешнице. Он проходится взглядом по занятым столикам, по веселой компании, травящей друг другу анекдоты, когда внезапно в легких заканчивается весь воздух. Чонин появляется из ниоткуда прямо перед его носом, и До захлебывается на вдохе, встречаясь с ним глазами. Этот Чонин — совсем не тот растрепанный будущий врач с взъерошенной шапкой из волос и теплой улыбкой. Незнакомый Чонин одет в отутюженную белую рубашку, черные джинсы и блестящие ботинки, а его волосы тщательно уложены в прическу, делающую его старше и внушительнее. И привлекательней настолько, что Кёнсу теряет все заготовленные приветствия и судорожно подбирает остатки словарного запаса, чтобы не опозориться глупыми междометиями. Его ноги кажутся нескончаемо длинными, широкие плечи мгновенно закрывают До обзор на остальной зал, а темные глаза не позволяют отвернуться, удерживая контакт пронзительным взглядом. — Хён, — низким голосом произносит Чонин, делая два небольших шага, неумолимо приближаясь. — Привет, — выдавливает из себя Кёнсу, чуть подаваясь назад. Ему отчаянно казалось — подвинься он ближе к Киму, и случится что-то непоправимое. — Ну здравствуй, загадочный красавчик! — рядышком с обомлевшим от неожиданности До вырастает Бэкхён, ослепляя добродушной улыбкой и в два счета пройдясь рентгеновским взглядом по Чонину, до сих пор не переставшему глазеть на Кёнсу. — Я Бэкхён, приятно познакомиться! С возвращением и добро пожаловать в Галактику! Хочешь выпить? — Ким Чонин, очень приятно и спасибо. Лимонад есть? — неровно выдает скороговоркой младший, садится на свободный стул рядом с Кёнсу и кивает, когда Бэкхён представляет его Чанёлю. Пак невозмутимый и спокойный, как индейский вождь, но все же очередной бокал в его руке как-то чересчур жалобно скрипнул, моля о помощи. Он от души плещет Чонину сладкий напиток, поджимает губы в тонкую недовольную линию и тоже, вслед за прозорливым Бэкхёном, замечает, что нового знакомого не интересует вообще ничего, кроме Кёнсу. А сам До пробует быть радушным хозяином, беззаботным и веселым, однако ворот рубашки резко впивается в шею, лицо краснеет, а бесконечно долгие кимовские разглядывания беспокоят до судорог в поджавшемся животе. — Тебе нравится Галактика? — разум подкидывает на пересохший язык наиболее банальный и ненавязчивый вопрос из всех возможных, но Кёнсу рад и такому. — Ничего прекрасней в жизни не видел, — торопливо отвечает Чонин, вновь встречается с Кёнсу взглядом и ярко улыбается, отдаленно становясь похожим на привычного младшего. Того, какого До не видел больше недели и по которому безумно скучал. — Ты… отлично выглядишь, — кашлянув, негромко произносит Чонин, его глаза поблескивают детским восторгом в обволакивающем полумраке бара, он в ту же секунду в смущении потирает шею и делает внушительный глоток лимонада, неуклюже попадая ободком стакана по зубам. — Спасибо. Ты тоже, — отвечает Кёнсу и вспыхивает стеснением пятнадцатилетнего подростка. Ласковая улыбка Чонина завораживает и кружит голову, До невыносимо хочется подсесть поближе, взять его за руку, запустить пальцы в густые волосы и уткнуться носом в плечо. Рюмка сладкого ликера комком перекатывается в желудке, ведь младший всем своим видом, серьезной молчаливостью пьянит в тысячу раз сильнее. Бэкхён, непринужденно скользящий мимо, показывает Кёнсу поднятый вверх большой палец и выразительно поигрывает бровями. Чонин этих маневров вообще не замечает, занятый рассматриванием старшего, будто не видел его лет пятьдесят вместо одной несчастной недели. Он проносит стакан с лимонадом мимо рта и смеется сам над собой, утирая подбородок. Чанёль меняет неприязнь на откровенное любопытство. Преступления Мясника из Тэгу, по его мнению, переквалифицировались из особо тяжких в мелкое мошенничество, и в Ким Чонине он разглядел придурковатую, но надежду. До Кёнсу, сгорая и плавясь под взглядом младшего, спешит на сцену, в панике вспоминая заготовленный репертуар. Остаток вечера проходит как в тумане. Сперва его голос дрожал на высоких нотах, но Кёнсу в конце концов взял себя в руки и выступил на удивление чувственно. Впервые за долгое время он не смотрел в пустоту стены напротив, не косился на безмолвное фортепиано по правую сторону и не пытался нарочно придавать ровному, безжизненному голосу эмоциональности. Сегодня ее было через край, щеки не переставали пылать жаром, а глаза то и дело возвращались к барной стойке, где находился главный виновник нынешнего состояния старшего. Сидящий слишком ровно, напряженный и замерший в одной позе до самого конца. Кёнсу просили на бис, и он оставался еще несколько раз, точно зная — необходимо успокоиться и привести мысли в порядок. Подойди он к Чонину сейчас, в таком душевном беспокойстве и с подрагивающими ногами, могло произойти все, что угодно. На «что угодно» он никак не рассчитывал, пусть и смутно догадывался — интерес младшего к нему совсем не безобидно дружеский. Последние посетители, сердечно поблагодарив Кёнсу за чудесное пение и заобнимав его до боли в боках, ушли, пошатываясь, в начале второго ночи, а Чонин продолжал сидеть за стойкой. Чанёль постепенно оттаял и, спрятав ядовитые колючки, великодушно обратился к Киму с каким-то дурацким вопросом, переросшим в негромкую беседу. Кёнсу помогал Бэкхёну прибраться, упорно сопротивляясь соблазну оглянуться назад, слыша, как мягко посмеивается над чем-то Чонин и весело хмыкает лучший друг. — Он милашка, Кёнсу-я, — с энтузиазмом шепчет ему на ухо Бён. — Такой секси-шмекси сначала, но стоило тебе запеть, он струной натянулся и чуть не звенел весь. Клянусь, я сквозь ботинки видел, как у него поджались пальцы на ногах. Его раз пять пытались склеить, а он, загипнотизированный, даже не отвечал никому, представляешь? — М-м-м, — тянет тот, так как ничего более глубокомысленного придумать не может. Глупое сердце опять скачет в груди бешеным галопом, кровь в висках стучит с оглушающим шумом и Кёнсу остервенело трет тряпкой стол, занимая чем-то подрагивающие руки. — Ты собираешься с этим что-нибудь делать? — шипит Бэкхён и, сообразив, что случай пока безнадежный и требует немедленного вмешательства, отбирает у Кёнсу тряпку, разворачивает его лицом к стойке и легонько подталкивает вперед, сахарно проворковав: — Чонин-а! Помоги, пожалуйста, Кёнсу прибраться в подсобке! Глаза До в страхе расширяются, он судорожно сглатывает и пятится, пытаясь вернуться к безопасности столиков, но рука предателя Бэкхёна держит крепко-крепко. Не вырваться и не увернуться. А Чонин, кажется, только и ждал, когда его позовут. Моментально вскочил, извинившись перед Чанёлем, и уже в следующую секунду приблизился к сжавшемуся в комок Кёнсу, отрезая пути к отступлению. Он улыбается; в его глазах-полумесяцах, по мнению совсем очарованного До, поблескивают крохотные звездочки, а от уголков расходятся едва заметные «лапки» морщинок, и сердце умирающего от вороха разных чувств старшего трепещет. Кёнсу медленно бредет к притаившейся в тенях маленькой двери, Чонин аккуратно ступает следом, Бэкхён наставительно кричит им, чтобы не торопились и вычистили все тщательно. Бёна хочется придушить и поблагодарить одновременно, но у окончательно перепуганного Кёнсу желания с возможностями не совпадают. В вылизанной Чанёлем еще вчера подсобке убирать совершенно нечего, они оба это ясно осознают, однако До, по-хозяйски закатав рукава рубашки, решает создать вид бурной деятельности, схватив мирно стоящую в сторонке коробку и переставив ее на два метра левее. Наклониться к следующей он не успевает — вокруг талии кольцом обвиваются горячие руки, и чужое тело прижимается к нему со спины. Чонин зарывается носом в волосы старшего, удовлетворенно сопит и выдыхает сдавленным шепотом: — Я так сильно соскучился по тебе, хён. Его дыхание щекочет кожу на загривке Кёнсу, объятия становятся крепче, руки цепляются за бока с каким-то судорожным отчаянием. Чонин касается губами его макушки, разворачивает раскрасневшегося До к себе лицом, не размыкая объятий. Он слишком нежный сейчас, когда легонько притрагивается к щеке растерявшегося Кёнсу пальцами, а второй рукой вжимает в себя так, что не продохнуть. Маленькое, глупое сердце старшего то останавливается, то колотится со страшной силой. — Ты такой красивый, — продолжает нашептывать Чонин, выводя кружевные линии кончиками пальцев по чужой бледной коже. — Ты не можешь быть настоящим, хён. Таких не бывает, — сипит с надрывом, вглядываясь в глаза Кёнсу с непонятной тоской. Язык До отказывается шевелиться, а комок в горле разбухает до такой степени, что его ничем не протолкнуть. Кёнсу быстро моргает и всматривается в Чонина, замечая его подрагивающий подбородок, испуганный, но решительный взгляд и покрасневшие кончики ушей. Младший ласково касается сухими губами переносицы, целует лоб, щеки, нежно трется кончиком носа о чужой и робко мажет поцелуем около губ Кёнсу. — Чонин… — Подожди. Всего минуту, хорошо? — пылко просит, а Кёнсу, как всегда, не может отказать. И вновь на секунду умирает от остановки сердца, когда Чонин целует его уже всерьез, в губы. Одна его рука поглаживает чужое плечо, вторая стискивает поясницу, боясь, что прямо сейчас До сорвется и убежит. Он не настаивает — просит остаться еще ненадолго, а Кёнсу знает, что пока никак не позволит себе уйти. Старший смущенно жмурится, робко отвечая на поцелуй и осмеливаясь обнять Чонина в ответ. Проводит руками по обжигающим бокам, скользит вдоль предплечий и обвивает их вокруг шеи, наконец-то зарываясь пальцами в шелковистые волосы. Пространства между ними не остается окончательно; Кёнсу ощущает, как часто вздымается грудь младшего и как сильно он дрожит. До понимает — если бы не чужие объятия, он бы точно свалился на пол. Чонин что-то неразборчиво мычит, однако поцелуй не прекращает, сладко посасывая нижнюю губу, выводя пальцами неизвестные рисунки на худой спине старшего и щекоча нежную кожу щек растрепавшейся челкой. Кёнсу забывается в этом бесконечном поцелуе, кружащем голову. Колени совсем не его, тело расслабляется и смело льнет ближе к давно позабытым ласкам. Жаждущее их приблизительно так же давно, как от них открещивался сам старший. Предоставленная Чонину минута давно проходит, но он не спешит останавливаться, сладко терзая рот Кёнсу. Язык нерешительно касается чужого влажного языка, проводит по небу, а рука, соскользнув с подрагивающих острых лопаток вновь ложится на талию, выискивая край заправленной в брюки рубашки. И внезапно Кёнсу наконец-то вспоминает то важное, упущенное несколько часов назад, когда он, задыхаясь, летел на встречу с Чонином. Минхёк. По телу волной проходит ледяной колючий озноб, а внутренности моментально скручиваются в узел. Он разрывает поцелуй, выпутываясь из объятий, и выставляет руки вперед, отступая. Минхёк — как напоминание, почему именно в эту минуту Кёнсу себя ненавидит, пускай заведомо переложил ответственность на того разукрашенного парня из отражения. Ким Чонин — чересчур роскошный подарок для неудачника, живущего двухлетним прошлым. Для труса, до смерти опасающегося сделать шаг вперед. Для слабака, не способного перестать изводиться и мучить того, кто свое уже успел отмучиться и сейчас наверняка проклинает его за тупую нерешительность. За страх, которого в До Кёнсу никогда не было так много. В расширившихся шальных глазах младшего застыла обида и немой вопрос. Кёнсу с трудом отводит взгляд от его губ, влажных и раскрасневшихся из-за поцелуев, и, косясь на столбик из картонных коробок, мотает головой из стороны в сторону. Молчит, так как сказать ему нечем и не о чем. Чонина давным-давно пора было отпустить. — Что ты?.. — Не стоит, Чонин. — Почему? — Я не могу тебе объяснить. Просто… не нужно, — Кёнсу осознает, как хреново звучат эти нелепые оправдания, но и хаотичные мысли в его голове складываются примерно в такие же неясные глупости. Чонин, поджав губы, пытается вернуть старшего себе обратно, в кольцо рук, но До, паникуя, отпрыгивает еще дальше и судорожно вновь мотает головой. Взглядом умоляет Кима прекратить. И тот слушается. Не говоря ни слова, круто разворачивается и выходит из подсобки, пока Кёнсу пытается разобраться, что же может так невыносимо ныть и разрываться в груди.

/ / /

Младший неожиданно перестает быть в жизни Кёнсу, и тот понимает, что вся его заведомая подготовка к расставанию с Кимом — полная херня. Прошла неделя после их встречи в Галактике и того злосчастного поцелуя. Целая неделя, однако До так и не почувствовал предполагаемого облегчения. Он ведь приблизительно такого результата добивался, верно? Чтобы его наконец-то оставили в покое, в компании привычных меланхолии и самокопания, без всяких тревожащих душу и тело молодых студентов. В реальности Кёнсу вышло совершенно наоборот. Внезапно собственное самовнушение перестало действовать и До, просиживая за безвкусным ужином седьмой вечер подряд в абсолютном одиночестве холодной квартиры понял — он безумно тоскует по Чонину. У него не было даже Монгу — какой-то друг Чонина забрал его день назад, сообщив, что тот нашел квартиру, и больше ему не было смысла заставлять Кёнсу терпеть чужих собак. У До в этот самый момент так сильно саднило горло и расплывалось перед глазами, что он без лишних слов отдал щенка, напоследок потрепав его за золотистым ухом, закрыл дверь и съехал по ней на пол, судорожно обхватив дрожащие плечи руками. Не понимая, что именно и как пошло в его жизни не туда. Чонин не звонил и не писал ему больше, а Кёнсу не мог решиться напомнить о себе первым. Ким обиделся и, быть может, уже не хотел видеть старшего рядом с собой, сообразив, сколько именно тараканов и какого калибра обитает в чужой голове. До знал о семье Чонина так много всего, в его блокноте записан даже домашний адрес в Тэгу и телефон его родителей, поэтому ему было ужасно стыдно. Чонин всегда делился переживаниями и рассказывал о себе с детской искренностью, а Кёнсу в прошлый раз не смог выдавить из себя элементарное внятное объяснение своего странного поведения. Такое, что не заставило бы младшего чувствовать себя ненужным, глупым или нежеланным. Такое, что показало бы ему — поцелуй не стал ошибкой, недопониманием или оскорблением. Такое, что уговорило бы Чонина остаться. Кёнсу продолжал нежно целоваться с Чонином во снах, пока в реальности его палец сводило судорогой над кнопкой «вызов». В тот раз, с трудом выйдя из подсобки, поникший До встретил непонимающий и слегка разочарованный бэкхёновский взгляд и ободряющие объятия Чанёля. Бён ничего ему не сказал, а Пак продолжал повторять, что все хорошо, пускай ничего хорошего в произошедшем определенно не было. Уж лучше бы Бэкхён строго его отчитал и потыкал носом в сделанные глупости — от этого, возможно, вышла бы хоть какая-то польза. Спустя долгую пресную неделю и две бессонные ночи Кёнсу решил начать действовать. И поехал к Минхёку. Без лишних сантиментов, отступлений или недомолвок он выложил все, как есть, удивляясь легкости, с которой слова ложились на язык, а голос не мямлил и не заикался. Сердце вырывалось из ребер, и из-за стука Кёнсу иногда не слышал самого себя, но под конец почувствовал долгожданное облегчение. Грудь перестало сдавливать тисками из страха и неуверенности, и Кёнсу отчего-то понял — Минхёк на той стороне одобряет его сегодняшнюю смелость. Солнце на мгновение вышло из-за сероватых туч, чтобы ласково скользнуть по дорогому имени, выбитому на памятнике, а юркий ветер, забравшийся Кёнсу за шиворот, не был промозглым или неприятным. Больше бодрящим и намекающим — До Кёнсу сейчас совсем не здесь должен находиться. Он ни за что на свете не забудет любимого Пианиста Джо, однако им обоим пора двигаться дальше. Минхёку определенно нужно поспешить переродиться в какого-нибудь такого же крутого и сумасшедшего хёна, прожить жизнь на полную катушку лет до ста и умереть тогда, когда сам посчитает нужным, а не как продиктует ему дурацкая болячка. А Кёнсу определенно нужно вернуть обратно Ким Чонина. Минхёк собственным примером показал, что времени не так уж и много для того, чтобы растрачивать его на сомнения и размышления. Во дворе перед домом, как обычно, пусто и тихо, желтоватый фонарь так же трещит и Кёнсу по привычке ищет в кармане ключи, пока не переводит взгляд на детскую площадку. И замирает, забыв выдохнуть, когда видит там скрючившегося на качелях высокого парня в неподходящей для января тонкой куртке. Кёнсу идет к нему осторожно, боясь спугнуть и вообще не моргает, ведь все вполне может оказаться игрой воспаленного разума, и никого на качелях глубокой ночью не было. Ноги дрожат, а шаги вязкие и неуверенные, поэтому Кёнсу облегченно выдыхает, подходя к площадке вплотную, а его личный мираж никуда не исчезает. Ким Чонин смотрит пронзительно и прямо, его губы посинели от холода, а старшему так сильно хочется его отругать за то, что он, придурок, замерзнет тут насмерть. А потом прижаться к нему как можно сильнее, чтобы точно убедиться — это не галлюцинация и не сон, а реальность. Реальность, которая неожиданно благосклонна к растерявшемуся трусишке До Кёнсу. — Привет, хён. — Давно не виделись, — выдавливает из себя До, с жадностью рассматривая младшего. — Я не буду ходить вокруг да около, хён, — быстро выдает Чонин, в то время как кончики его ушей краснеют, несмотря на колючий холод. — Я всю неделю очень много размышлял и пришел сказать тебе вот что — я не отступлюсь. Ты можешь отталкивать, злиться, прогонять или игнорировать, но я все равно буду обращать на себя твое внимание. Ты стал так дорог мне за это время, хён, и я совсем не хочу тебя терять или расставаться. Всю неделю я на стенку лез, но не нашел ничего лучше, чем попросить разрешить быть с тобой рядом. Хорошо? — Чонин… — Погоди, это еще не все, — он набирает полную грудь воздуха и, не мигая, смотрит на разрумянившегося Кёнсу. — Я сделаю так, что ты тоже полюбишь меня, хён. Конечно, если у тебя уже кто-то есть, получится неловко и неудобно, но я что-нибудь придумаю, так как… — Чонин, — низким голосом останавливает его бормотание До и вглядывается в чужие испуганные глаза. — Чонин, — вновь мягко проговаривает драгоценное имя, ощущая, как оно теплотой отдается в груди. Кёнсу делает еще пару шагов и оказывается прямиком перед застывшим младшим. Он проводит подушечками пальцев по холодной смуглой щеке и опять задыхается, чувствуя, как внутри все дребезжит, а кончик носа пощипывает из-за обрушившегося облегчения и робкого счастья. — Чонин, — шепчет едва слышно, — пожалуйста, не бросай меня. И в следующее мгновение оказывается в крепких, желанных объятиях, к его виску прижимаются чужие губы, а руки стискивают талию в кольцо с такой ревностью и силой, что Кёнсу немного больно. И сладко.

/ / /

Они вновь сидят на кухне в квартире старшего — тот силится дрожащими руками совладать с чайником и чашками, а Чонин, отогревшийся после душа, сидит за его спиной и, не переставая, наблюдает за ним. Опасно звякнувшая посуда вынуждает Кима взять приготовление чая на себя, а Кёнсу он с мягкой настойчивостью отправляет в ванную. И нетерпеливо поджидает на пороге, когда разомлевший Кёнсу выходит оттуда через несколько минут, зябко кутаясь в толстовку. Губы Чонина нежные, но напористые, а До не успевает осмыслить произошедшее, в то время как тело решает указаний разума не дожидаться. Он судорожно обнимает младшего за шею и притягивает ближе, зарываясь пальцами в слегка влажные волосы. Они целуются долго и жарко, касаясь влажными языками и вжимаясь друг в друга с такой силой, будто желая срастись в одно целое. Словно собираясь максимально восполнить ту потерянную неделю, проведенную порознь. Теплые руки младшего забираются под толстовку и поглаживают плоский живот, мгновенно поджавшийся из-за давно позабытой ласки. Чонин очерчивает бока, кружит пальцами по пояснице, задирает одежду выше и ведет линии сверху вниз вдоль позвоночника, опасно задерживаясь около кромки домашних штанов. Воздух у Кёнсу резко заканчивается, а сладкий поцелуй продолжается, как и движения чониновских рук. Он возвращается плавными прикосновениями к животу, обводит ногтем пупок и поднимается выше, невзначай задевая шершавыми подушечками торчащие соски. Кёнсу что-то мычит в чужие губы, ощущая, что Чонин улыбается. Голова кружится, а слабые колени разъезжаются в стороны из-за всего происходящего, однако Кёнсу соврал бы сам себе, если бы хотя бы на секундочку усомнился в правильности их близости. Ничто больше не казалось ему таким же верным, как этот вечер и Ким Чонин, собирающийся, кажется, немедленно зацеловать каждый сантиметр его лица. Его губы прижимаются к переносице, к кончику носа, к щекам и подбородку, возвращаются обратно к покрасневшим губам старшего, влажно посасывая верхнюю. Он вновь выводит невесомые круги и линии по гладкой коже живота Кёнсу, обжигает прикосновениями крылья лопаток и, глубоко целуя переставшего трезво соображать До, скользит руками в штаны, с трепетом оглаживая мягкие ягодицы. Внезапно приходит в себя, останавливается и разрывает поцелуй, испуганно и смущенно впиваясь взглядом в заволокшиеся желанием и нежностью глаза Кёнсу. — Скажи мне прямо сейчас, хён, что я тороплюсь. Что ты не готов, и мы просто попьем чай на твоей кухне. Скажи, иначе… — Иди сюда, — Кёнсу притягивает его за воротник футболки и целует уже сам, глубоко и пылко, отталкивается от стены в коридоре и ведет Чонина за собой в спальню. Падает на кровать и позволяет рукам и губам младшего быть везде и всюду. Позволяет раздеть себя, нежно огладить тело пальцами и целовать там, где Чонину хотелось больше всего. Он в полной мере ощущает горячие прикосновения к внутренним сторонам бедер. Сводящий с ума язык, дразнящий соски и касающийся бледной кожи с такой невыносимой лаской, что у Кёнсу поджимаются пальцы на ногах, а глаза непроизвольно зажмуриваются до белых кругов. Сердце предпочитает и вовсе остановиться. Он сомневается, сумел ли отплатить Чонину той же нежностью, что дарил ему сам младший, но судя по довольным стонам и едва слышным вздохам, кое-что у Кёнсу все же получалось. Скользнувшие по ложбинке между ягодиц шершавые влажные пальцы отчасти привели До в чувство и он поднимает веки, встречаясь взглядом с шальными глазами Чонина. Кёнсу смотрит на него долгую молчаливую минуту и доверчиво прижимается губами к плечу, ясно ощущая, как сильно колотится в груди чужое сердце и как облегченно он выдыхает, поняв, что старший раскрылся перед ним полностью. Внутри Чонина взрываются фейерверки, а Кёнсу пробует сделать хотя бы один-единственный вдох. Болезненная нежность оглушает и застилает глаза непрошенными слезами, пока До вылизывает языком чужой дрожащий кадык и протяжно стонет, чувствуя руки Чонина на бедрах и на члене. Их движения немного рваные, хаотичные и пытающиеся быть размеренными, усмиряя напор общей страсти. Чонин заканчивает быстрее, будоражащим низким стоном показывая свое удовольствие, а после помогает Кёнсу руками и бесконечными поцелуями, удерживая в объятиях, пока старший приходит в себя. А в следующую секунду, касаясь горячими губами запястья старшего и ведя пальцами по обнаженному бедру, говорит тихо, но уверенно: — Я люблю тебя, Кёнсу. Старшему хочется разрыдаться от переполняющих чувств, но он только зарывается носом в смуглую шею, вдыхая пьянящий запах Чонина и шепчет едва слышно: — Я, наверное, тоже. Кёнсу, разнеженный и утомленный, почти засыпает в чониновских объятиях и ластится к нему, по-собственнически оплетая руками, а затем слышит над макушкой неожиданное: — Я же нашел квартиру, хён, — голос Кима игривый и загадочный, как и его сощурившиеся глаза-полумесяцы. — Знаю, твой друг ведь приходил за Монгу. — Но ты не знаешь, где именно я ее нашел. В его словах явно прячется подвох, однако До слишком лениво отгадывать загадки. — И где же? — Здесь, в этом доме. Кёнсу широко распахивает глаза и неверяще глядит на ухмыляющегося Чонина, чьи руки опять наглаживают чужую поясницу и, время от времени, опускаются на ягодицы. — Теперь ты точно от меня никуда не денешься, хён. — В этот раз, кажется, делся именно ты. Вообще-то я как раз собирался спросить… Очередным поцелуем Ким Чонин поспешил избавиться от лишних объяснений и занять старшего чем-то более интересным. Не то, чтобы Кёнсу сопротивлялся. Последняя промелькнувшая мысль перед тем, как Чонин вновь вынудил его забыть обо всем на свете — Чанёль действительно оказался прав, и ему нужно было наконец-то влюбиться. Отпустить Минхёка, простить самого себя и познакомиться со своим счастьем на крохотных качелях детской площадки.