Знакомьтесь, мое счастье

Кошмарная трель никак не желала угомониться, противно трезвоня, и резко проснувшийся Кёнсу несколько секунд пытался вспомнить, когда именно в его светлую голову пришла мысль, что дверные звонки должны вопить именно так. Как ирландские банши, вскрывая мозг и дергая за каждый нерв по очереди. Тянется рукой к телефону, смотрит, спросонья сощурившись, на экран и отмечает — прошло всего-навсего полтора часа после его возвращения домой из бара. В сон Кёнсу провалился быстро и глубоко, будто ухнул в глухую яму, отчего показалось, что спал он намного дольше. Температура отчасти отступила, волосы на загривке взмокли, а лоб покрыла неприятная испарина. Тело какое-то чужое, расклеившееся, и вставать не хочется вообще, однако неожиданный визитер за порогом считает иначе. До выпутывается из одеяла под аккомпанемент очередной мозгодробительной трели и медленно бредет к двери вслед за встревоженно тявкающим Монгу, пробующим вцепиться зубами в бронзовую ручку. Подхватывает щенка на руки, дергает замок и натыкается воспаленным взглядом на тяжело вздымающуюся грудь, затянутую в черную рубашку и кое-как застегнутую куртку. Ким Чонин переводит дух, облегченно выдыхая, и ерошит растрепанные волосы. — Хён, я тут чуть не поседел вообще-то! Пятнадцать минут прошло! — укоризненно замечает он, отодвигая До и решительно входя в квартиру. А судя по его взъерошенному виду, все пятнадцать минут Чонин наматывал нервные круги по лестнице. Кёнсу по привычке делает шаг в сторону, чтобы младший мог комфортно разуться, и до него не сразу доходит, что тот явился к нему днем, нарушив традицию с ужинами. А первую мысль догоняет следом вторая, более существенная — для чего именно Ким Чонин пришел посреди рабочего дня, хотя должен в это самое время раскладывать по цветам и формам рыболовные крючки? Или зубрить какую-нибудь чертовски сложную энциклопедию вирусных заболеваний? — Что ты здесь делаешь? — неосознанно вырывается у Кёнсу. Гость оборачивается и смотрит по-детски обиженно. — Ты же сам позвонил мне, хён, — прямо заявляет он и чешет Монгу за ухом, пока тот игриво пытается укусить его за палец. — Странно молчал в трубку. А потом не отвечал, когда я набрал твой номер. Это как называется? Я отпросился с работы и примчался так быстро, как мог. Подумал — что-то случилось, раз ты первый мне позвонил. Кёнсу становится неудобно под вопросительным взглядом напротив, он шмыгает носом и опускает глаза вниз, рассматривая неизменно красные чониновские носки и чувствуя себя виноватым. Его дурацкий смартфон периодически жил своей жизнью и вполне мог самостоятельно выбрать кого-то из списка контактов. Обычно честь беседы с молчаливым До выпадала Чанёлю. Лучший друг привык к этим звонкам, в отличие от Чонина, который бросил все дела и упрямо торчал под дверью, дожидаясь Кёнсу. До неловко, и он невнятно мямлит, обращаясь к кимовским ступням: — Прости, это недоразумение. Мой телефон… — Не нужно ничего объяснять, хён. Ты заболел, я прав? — просканировав собеседника профессиональным взором, констатирует Чонин, получив от хозяина дома неуверенный кивок. — Переоденься, пожалуйста, во что-нибудь теплое и скажи, где у тебя хранятся лекарства. — В шкафу на кухне, — послушно отвечает Кёнсу, опускает на пол Монгу, чтобы после попятиться в свою комнату. Он находит в недрах старого шкафа толстовку вместе с домашними штанами, медленно стягивает ставшие ужасно тесными джинсы, в каких и улегся спать, бессознательно рассматривая странную статуэтку на комоде. Подарок Бэкхёна, серьезный бульдог с красным бантиком вокруг шеи со строгим выражением морды сверлил Кёнсу взглядом, и тому казалось, что он вот-вот сердито его отчитает. Намекнет, что парень ведет себя абсолютно неправильно. Ему бы сейчас поблагодарить Чонина и спровадить обратно на работу, потому как с простудой он точно справится и ему не нужны вынужденные помощники. Не хочется ломать Киму планы. К тому же завтра годовщина смерти Минхёка, До привык к меланхоличной тишине и одиночеству собственной квартиры в эти дни, поэтому присутствие Чонина выбивает его из колеи. Однако статуэтка молчит, Кёнсу не хватает решимости озвучить мысли вслух, он путается в штанине и судорожно вскидывается, когда видит гостя в дверном проеме. — Хён, могу я взять эту кастрю… Ох, — его глаза испуганно расширяются, пока он рассматривает бледные голые ноги Кёнсу, почти расстегнутую рубашку и подрагивающий чужой кадык. — Прости, пожалуйста! — Ким резко закрывает пылающее лицо блестящей посудиной, поворачивается, бьется ногой о порожек и стремительно хромает обратно на кухню под звонкий лай развеселившегося Монгу. Кёнсу пробует не придавать этому значения и считает, что покрасневшие уши и щеки — типичные признаки простуды. А они с Чонином оба мужчины и было бы странно стесняться того, что один увидел другого без штанов. Ерунда какая. Спустя еще несколько минут ни разу не смущенный Кёнсу, с горем пополам втиснувшийся в шерстяную кофту, находит Чонина за кухонным столом, перебирающим все его аптечные запасы. На плите булькает что-то ароматное, трещит чайник, а утихомирившийся Монгу довольно посапывает под табуреткой. Со смуглого лица Кима румянец практически сошел, что не может не радовать. — Хён, половина твоих таблеток — фигня, направленная на эффект плацебо. Зачем ты тратишь на нее деньги? — ворчит экономный Чонин, ссыпая блестящие пластинки в мусорное ведро. — Маркетинг и реклама, — робко оправдывается Кёнсу. — Больше не буду, честное слово, — он плюхается на табуретку, глубоко втягивает носом вкусно пахнущий воздух и подпирает подбородок ладонью, наблюдая за парнем напротив. Точнее, не просто наблюдая, а любуясь. Чонин слишком красивый, по-домашнему уютный со своими торчащими в разные стороны волосами и бурчанием на тему бесполезных таблеток. От него тепло, как от грелки, а Кёнсу вопреки всему очень хочется дотронуться и понять, настолько ли он согревающий, каким кажется. Убеждая себя ничего такого не делать, До прячет пальцы в рукавах толстовки. Это не остается незамеченным. — Замерз? — Чонин касается тыльной стороной ладони чужого лба, бережно вкладывает холодные руки Кёнсу в собственные и растирает, мягко щекоча нежные подушечки. Кожа Чонина обжигает, но Кёнсу не осмеливается прервать прикосновения, пускай дыхание давно сперло, а сердце беспокойным стуком намекает, что все так просто для До не закончится. Особенно громкий бульк из кастрюли привлекает внимание Кима, и он вскакивает с места, подозрительно свободно ориентируясь на чужой кухне. Выключает огонь, достает глубокую тарелку и уже через минуту перед Кёнсу стоит порция золотистого и благоухающего приправами куриного супа и целая чашка травяного чая. — Съесть полностью. Отказы не принимаются, — постановляет Чонин, зорко следя за тем, как старший остужает первую ложку и пробует бульон, жмурясь. — Вкусно. Спасибо. — Не за что, — удовлетворенно улыбается Ким. — Тебе нужно набираться сил, хён. Я пока проветрю твою комнату, хорошо? До кивает, занятый супом и переживаниями, из-за которых на душе совсем неспокойно. Чонин прикрывает за собой дверь, забирая Монгу, какой на правах талисмана всюду важно следует за хозяином. Кёнсу обманчиво хорошо, в груди разрастается обжигающий комок из странных чувств. Неожиданных и ненужных. Решение, принятое после смерти Минхёка, никуда не делось. Наоборот, этот заботливый, нежный младший лишь убедили строго придерживаться его дальше. Кёнсу боялся. Так сильно, что сердце останавливалось всякий раз, стоило ему подумать, что кто-то новый или конкретно Чонин накрепко войдет в его жизнь. Постарается растолкать мрачные тени, обступающие его по вечерам, и спрячет далеко-далеко всю ту гору ненормальных мыслей, накручивавших Кёнсу день за днем. Боялся забыть обо всем, что произошло с Минхёком. Полагал, что предаст светлое прошлое и воспоминания, если разрешит себе Ким Чонина. Даже самую его малость. Любовь к Минхёку казалась незыблемой, не проходящей; Кёнсу отчаянно цеплялся за постепенно ускользающий из его головы образ забавного парня с лукавой улыбкой, за счастливые моменты на двоих, за все былое, отзывающееся щемящей болью где-то между ребер. И опять боялся, ведь привычное теснит, нагло отталкивает новое чувство, непредвиденное и на редкость волнующее. А еще боялся, что младший тоже однажды исчезнет, как это сделал Минхёк. Тот взял и стер себя отовсюду, кроме высеченных серых букв на могильном камне, фотографий в семейных альбомах и страниц памяти близких людей. Чонин может сделать точно так же, а Кёнсу сомневался, что сумеет пережить подобное вновь. Уже сейчас окончание эпопеи с поиском квартиры и скорое прощание с младшим, к которому До готовился, отзывается внутри тянущей болью. Что было бы, если бы все вышло намного, намного серьезней? Утешало лишь, что Чонин будет жив и где-то рядышком, в Сеуле, а не в темном неизвестном нигде. Кёнсу чувствует себя гребаным не определившимся эгоистом, и от этого в тысячу раз паршивей. Чудесный согревающий суп встает комком поперек горла, До кашляет и притворяется, что влага в уголках глаз собралась именно из-за откашливания. Бульон вместе с чаем заканчиваются быстро и Кёнсу возвращается в комнату, находя Чонина, завороженно разглядывавшего стены. Он похож на школьника из глубинки, впервые выбравшегося на экскурсию в столицу, и это чертовски мило. У До имеется куча всяких интересных штук и он понимающе хмыкает, когда Ким изумленно оборачивается к нему, будто только и ждал разрешения задать вопрос. — Это что, виниловая пластинка Битлз? С настоящими автографами? — Ага. — Боюсь представить, во сколько она тебе обошлась. — Она не моя, — спешит разочаровать Чонина в своем якобы несметном богатстве Кёнсу, — отец умудрился отхватить ее на каком-то блошином рынке в восьмидесятые, пока учился в Америке. Ему она досталась относительно дешево. Ну, подумаешь, ел через раз, пустяки. Чонин бархатисто посмеивается, пряча руки в карманы и продолжая осматриваться. Кёнсу ему не мешает. Наоборот, почему-то хочется ответить на еще один вопрос или рассказать что-нибудь. Почувствовать, что он интересен Чонину. Хотя бы капельку. — У тебя и проигрыватель есть! — Тоже отцовский, — сообщает Кёнсу позади. — Он не любит цифровое звучание. У него даже в машине до сих пор старый кассетник. Говорит, музыку создают не для того, чтобы какие-то тупые подростки распевали глупые песенки в караоке. Мелодия должна отдаваться в самом сердце и оседать в мыслях после прослушивания, а эти наши плееры и айподы превращают искусство в продукт массового потребления, — он цитирует отца сварливым тоном, замечая, как понимающе кивает Чонин. Безграничную любовь к музыке и винилу Кёнсу перенял у старшего До. И находил что-то романтическое и душевное в том, как игла звукоснимателя ходит по канавкам пластинки. Минхёк не принимал этого. Говорил, что за пластинками и проигрывателем ухаживать чересчур сложно лишь ради того, чтобы вечером послушать пару треков. С компьютером проще. Кёнсу вступал в острый спор, неизменно заканчивавшийся небольшой ссорой, ведь абсолютно не понимал, как хён, прекрасно играющий на фортепиано, мог относиться к музыке столь пренебрежительно. Теперь-то он понимал — у Минхёка имелось слишком много других забот, чтобы переживать из-за любви Кёнсу к винилу. Тем не менее, эта тема — одна из многих, в каких их мнения кардинально расходились. И До все время спрашивал себя — так за что же именно он полюбил Минхёка, если они были настолько разными? Ответ не спешил находиться, а прежний, двухлетней давности Кёнсу успокаивался до следующего обидного противоречия. Он почему-то припомнил это, глядя, как блестят карие глаза Чонина, перебирающего конверты со старыми пластинками и косящего любопытным взглядом на белый тонарм. Какой-то двадцатилетний практически врач, подрабатывающий в хозяйственном магазине, заметил и оценил его увлечение. От этого внутри затрепетало и забилось сильнее. Хотя куда уж сильнее-то. И так невыносимо грохочет в ушах. — Мой старик такой же, — с мягкой улыбкой делится Чонин. — Кассетник, доисторический видеоплеер и куча древних пластинок. Мать постоянно грозится выкинуть на помойку весь хлам, а отец категорично отвечает, что переедет туда же, посмей она это сделать. Один раз он ночевал возле мусорных баков, протестуя против маминой генеральной уборки. Ким смотрит на Кёнсу долгим взглядом, собираясь с духом, а потом негромко говорит: — Хочу услышать, как ты поешь. До так удивлен резкой сменой темы разговора, что выдает растерянное: — Прямо сейчас? — Нет, конечно. Как поправишься, — хихикнул Чонин, затем мгновенно приняв серьезный вид. — Хорошо, — Кёнсу никак не может научиться говорить младшему «нет», пускай и понимает, на что обрекает себя, продолжая с ним общаться. Ким Чонина необходимо отпустить и забыть, а он, наоборот, с легкостью расшвыривается обещаниями, какие поклялся ни за что не давать. — Когда и где? — недоверчиво переспрашивает Чонин, вероятно, не поверивший, что старший без труда согласился с его просьбой. — В Галактике, — смирившись со своей судьбой, подтверждает Кёнсу и видит, как глаза напротив широко распахиваются от шока и радости. — Охренеть! В смысле, я этого вообще не ожидал, хён. Круто, — почему-то поправляется Ким, но в следующий миг на его лицо набегает тень и он хмурится. — Только я на несколько дней уеду из города. Рождество же, и мои старички приказали, чтобы я вернулся домой. Мол, уже забыли, как конкретно выглядит их младший сын. Монгу… — Останется со мной. Я не против, — пожимает плечами Кёнсу. С одной стороны ему грустно, что он не увидит Чонина в ближайшее время, с другой — обстоятельства складывались неплохо. Завтра годовщина, а Кёнсу вообще не настроен рассказывать об этом кому-то вроде младшего, объясняя, почему он так странно ведет себя в один из самых светлых праздников. Рождество у До третий год совсем не получалось. — Точно? Если хочешь, я могу не ехать, хён, — выдает Чонин, и теперь настала очередь Кёнсу удивленно таращиться на парня напротив. — Не могу понять откуда, но знаю, что тебе лучше не оставаться одному. — Глупости, все нормально. Езжай домой. Я буду с Чанёлем и Бэкхёном, — отмахивается заготовленным враньем от внезапной чониновской идеи Кёнсу, пускай внутри из-за чужого обеспокоенного вида теплеет и сладко екает. А затем показательно игнорирует подозрительные, встревоженные шепотки привычных мрачных теней, затаившихся по углам.

/ / /

Кёнсу, сопротивляющийся противной простуде, с трудом взбирается вверх по крутым белоснежным ступенькам, ртом вдыхая колючий морозный воздух и постоянно одергивая задирающуюся куртку. В руке он сжимает небольшой букет, подобранный при помощи любезного пожилого флориста, поспешившего нацепить на лицо сочувствующее выражение, когда До пояснил, для чего именно ему нужны цветы. Минхёк не любил глупых сантиментов, однако Кёнсу всегда считал, что приходить на кладбище с пустыми руками неправильно. Зато он обожал захватывающий дух вид, потому его отец постарался учесть это при выборе нужного места. Кладбище располагалось за городом на высоченном холме, с какого открывалась потрясающая панорама Сеула. Минхёку наверняка понравилось. На кладбище тихо и пусто, облысевшие деревья сплелись кривыми ветками в арку над входом, а угрюмый сторож, курящий возле ворот, проводил поклонившегося ему Кёнсу взглядом и спрятался за служебным домиком. До шагает по аккуратной тропинке, осторожно обходя серые надгробия и невольно задерживая глаза на каждом. В первое время после смерти Минхёка он часто наведывался сюда, поэтому большая часть выбитых каменных имен ему хорошо знакома. Отвлекаясь от мрачных мыслей и болезненно ноющего сердца, Кёнсу думал о них, составивших Минхёку молчаливую компанию. Вот достопочтенная госпожа Чхве, которой было целых девяносто. Около нее постоянно много цветов и написанные смешными буквами детские открытки. Чуть дальше господин Ким и его пугающе молодые сорок. На надгробии лежат две сигареты и дорогая американская зажигалка. Напротив, под небольшим деревцем, малышка Юна, оказавшаяся здесь в двенадцать. Около гладкого серого камня сидит бежевый плюшевый медведь с грустными пластмассовыми глазами. Каждый из лежащих здесь оставлял за собой горюющих родственников, друзей, любимых людей и зияющую пустоту вместо собственной жизни. Кёнсу становилось немного легче, понимая, что не только его настигла горечь утраты. А Минхёку на той стороне определенно было с кем поговорить. И госпожа Чхве, чудившаяся До строгой старушкой, наверняка заставила упертого хёна одеться потеплее и согнала с холодного гранита. Двухлетней давности Кёнсу ненадолго успокаивался, но когда добирался до нужного надгробия, измученное сердце вновь сдавливало в тисках, а горло пережимал спазм, не дающий вздохнуть. Кёнсу не понимал, не принимал, не желал смиряться. Обвинял Минхёка в лишней скрытности, в эгоизме, в глупости и упрямстве. Просил вернуться обратно или забрать с собой. Умолял дать какой-либо знак, намекнуть, что у него все хорошо, он спокоен и больше не страдает. Что боль ушла, и теперь Пианист Джо поигрывает на призрачном фортепиано где-то меж пушистых облаков. Кёнсу беседовал с Минхёком часто. Стелил куртку на землю, опирался спиной на твердое надгробие и рассказывал обо всем на свете. Удивительно, но даже при жизни он не так часто беседовал с хёном на серьезные темы, как после его смерти. Минхёк в такие дни не оставался один, а Кёнсу точно знал — новости о Чанёле и Галактике хёну определенно в радость. А сегодня До полностью растерялся. Он не мог начать разговор как обычно, поэтому просто молча стоял, рассматривая аккуратные буквы и стискивая пальцами несчастный букет. Набирал полную грудь воздуха, решаясь, но снова терял все слова, кажущиеся уместными. Он очень хотел быть честным перед Минхёком, собирался рассказать о Чонине, однако уже добрых пять минут трусливо вжимал голову в плечи и в теплый шарф, покусывая нижнюю губу. Опустился на корточки, заботливо протер рукой серый памятник, умостил сбоку букет и опять тяжело втянул носом воздух, подбирая правильное вступление. Он чувствовал себя гребаным предателем, и от этого на душе было неуютно и до тошноты противно. Живот выкручивало от переживаний, замерзшие руки подрагивали и Кёнсу не сомневался, что щеки горят из-за температуры, пускай перед поездкой сюда он выпил две таблетки жаропонижающего. До, возможно, попробовал бы притвориться, что Ким Чонин — что-то несерьезное, временное и пустое, но в следующую секунду понимал свою ошибку. Сам-то он так не думал, потому вранье тут же раскусят. Тем более Минхёк, который на пару с Чанёлем с легкостью щелкал причины волнений бесхитростного Кёнсу. До не мог сказать, чего он ожидал после того, как поведает хёну о Чонине. Он ни в чем не был уверен, продолжал бояться и совершенно не надеялся, что Ким останется рядом с ним, когда найдет квартиру. Кёнсу хотел бы окончательно оттолкнуть Чонина, больше никогда его не видеть и вернуться к безопасной, привычной обыденности в Галактике. Может, хотел бы отмотать время назад и не подходить к тому парню со странной коробкой, чтобы теперь не чувствовать всего сразу. Не ощущать странную горечь и не раздражаться из-за суматошных, рассеянных мыслей, воронкой скручивавшихся в воспаленном разуме. Кёнсу все еще любил Минхёка. Но прямо сейчас дурацкое сердце щемило совсем не из-за него. И До ненавидел самого себя еще чуточку больше. — Здравствуй, Кёнсу, — дребезжит хриплый знакомый голос, До поворачивает голову влево, чтобы встретиться взглядом с госпожой Шим. Сухой старушке, судя по внешнему виду и глубоким морщинам, избороздившим кожу, лет двести и она не устает шутить по этому поводу. У госпожи Шим здесь лежит муж, умерший в один день с Минхёком. До его смерти супруги поспорили, кто из них отправится на тот свет позже. Господин Шим был железно уверен, что жена переживет его на пять лет, отчего та каждый канун Рождества исправно навещала его могилу, напоминая — их спор в силе. Несмотря на то, что первый из спорщиков уже два года на другой стороне. Кёнсу нравилась госпожа Шим, пускай они разговаривали всего два раза. Две годовщины подряд. Она очень старалась быть жесткой, циничной и черствой, но в глубине ее темных глаз До отлично разглядел застарелую боль и тоску. Поэтому воспринял ее историю про спор абсолютно спокойно. Каждый из них отвлекал себя как мог. Кёнсу — соседними надгробиями и рассказами про Галактику. Старушка Шим — ироничными анекдотами и увещеваниями, что она назло покойному супругу точно протянет еще несколько лет. — Здравствуйте. — Второй год ты здесь штаны протираешь. А ведь вы с этим мальчиком даже женаты не были! — недовольно кряхтит женщина, одновременно оглаживая тряпкой памятник и укладывая около него пестрый букет. Кёнсу только пожимает плечами. — Как Ваши дела, госпожа Шим? — Еще жива, как видишь. Представляешь, за мной тут один старый пердун ухлестывать начал. Чон, владелец овощной лавки около моего дома. Как ни пройду, все сует в руки свою треклятую зелень и помидоры, плешивый паршивец. Слышишь, господин Шим? На мои дряблые сиськи и растянутую задницу до сих пор ведутся! — звучно гаркает она и беззлобно ухмыляется. — Нескучно Вам будет. — Это точно. А ты? Нашел себе кого-то, птенчик? Кёнсу нервно жует губу, но отвечает неуверенно: — Пока не могу понять, нашел или нет. — Наконец-то! — удовлетворенно хлопает по коленям Шим, скалясь. — А то больно смотреть на тебя, если честно. Такой молоденький, а все по кладбищам ходит. Оставь это нам, старикам. Тебе жить нужно. Кёнсу, робея, косит взглядом на каменные буквы, складывающиеся в имя Минхёка, и не остается незамеченным. — Полагаешь, что сделаешь ему больно? Бред собачий! — уверенно заявляет женщина. — Только в ваших глупых фильмах мстительные духи водятся. А на самом деле, я уверена, этот мальчик давно желает, чтобы ты его отпустил с миром. И ты мучишься, и ему не даешь упокоиться. — Я очень сильно любил его, госпожа Шим, — произносит Кёнсу, чувствуя, как предательски щипает кончик носа, а глаза застилает мутноватая пелена. — Так сильно, что как-то даже собирался уйти вслед за ним. Потом подумал, что сердце не захочет любить снова и смирился. Без этого ведь лучше, верно? А теперь совсем запутался, — он смыкает веки, судорожно выдыхая и уговаривая ощущения успокоиться. На макушку вдруг ложится теплая рука с загрубевшей кожей и мягко поглаживает его по волосам. От госпожи Шим пахнет терпкими лекарствами, едой и чем-то травяным, прямиком из детства, а ее глаза полны сочувствия и беспокойства. Она очень похожа одновременно на обеих покойных бабушек До, и ему ужасно хочется вернуться лет на пятнадцать назад. Когда все было куда проще, а сердце еще не знало горечь потери. — Ты пытаешься перехитрить сам себя, Кёнсу-я. Не нужно. Отпусти его наконец-то. И себя тоже. Я уверена, ты хороший парень и заслуживаешь счастья. — Почему Вы считаете, что я хороший? — Птенчик, я прожила на свете уж побольше твоего и могу разобраться, где дерьмо, а где золото, — ворчит старушка, ласково потрепав До за щеку. Они немного постояли около могил, негромко переговариваясь, затем распрощались и отправились в разные стороны. Шаги давались Кёнсу намного легче обычного, а совет госпожи Шим, пускай и не до конца, но разрешил некоторые сомнения. Он сумел вдохнуть полной грудью, ощущая, что вина не так ужасно давит в груди, потеснившись местом другому чувству. Необычному и позабытому за два года самобичевания. До Кёнсу в Рождество больше не хотел быть один.

/ / /

— Без тебя так скучно в Галактике, Кёнчжа, — сообщает ему запыхавшийся Бэкхён прямо с порога, молниеносно стягивая ботинки, не расшнуровав, и неся забитые доверху пакеты на кухню. — Твой лучший друг вконец распоясался, прими меры! — кричит уже оттуда, чем-то шелестя и грохоча тарелками. Его щеки раскраснелись на морозе, как и торчащие под шапкой уши Чанёля, просочившегося в квартиру следом за Бёном. Он медленно расстегивает куртку, делая вид, что зажевало замок, а сам в это время внимательно осматривается по сторонам. Толстенький Монгу, подозрительно принюхавшись к бёновским башмакам и предупреждающе тявкнув на Пака, подходит ближе и усаживается рядом с Кёнсу, чинно сложив розовые лапки. В черных глазах-пуговках ясно читается вызов нарушителям спокойствия. Чанёль, посмотрев на сурового щенка, собиравшегося защищать До от всех возможных напастей, выразительно хмыкнул. — А где же его хозяин? — У родителей в Тэгу. — Это уже, я так понимаю, твоя собака, а не твоего этого Чонина, — многозначительно произносит Чанёль, играясь с псом в «гляделки». Упрямый друг не спешил сменить гнев на милость и продолжал укрепляться во мнении, что подобранный Кёнсу на детской площадке студент — виртуозный грабитель, по совместительству серийный убийца и насильник, заманивающий в смертоносные сети наивных жертв при помощи миленьких животных. Гениальная тактика. Быть может, говорил умудренный телевизионным опытом Пак, этот твой Монгу на своем коротком веку успел навидаться всякой жути от «мясника из Тэгу» (у кровавого маньяка несомненно должно иметься страшное прозвище). Чанёль в принципе предпочитал при упоминании Чонина добавлять «этот твой», стараясь казаться пренебрежительней, чем он есть на самом деле. И его поведение логике не поддавалось. Лучший друг никогда не был таким противным, стабильно первым приходил на выручку абсолютно незнакомым людям, но вот в отношении Чонина у него стоял непонятный блок. Бэкхён объяснял это дружеской ревностью. Чанёль парировал обычным человеческим здравым смыслом, которого, видимо, напрочь лишены его парень и лучший друг. Кёнсу решил терпеливо переждать время икс. Якобы навидавшийся жути Монгу секретов раскрывать не спешил. Ким Чонин преспокойно отъедался в Тэгу, вообще не подозревая, что на него повесили минимум три нераскрытых убийства. До предпринимал слабые попытки отбелить чониновскую репутацию в глазах Чанёля при помощи забавных фотографий или сообщений, какими Ким забрасывал старшего с утра до вечера. Перед отъездом он строго наказал отчитываться о состоянии здоровья и принимать все-все таблетки, которые счел нужным оставить нетронутыми после ревизии аптечки Кёнсу. Описывал в сообщениях весь путь до Тэгу, сфотографировал странноватого соседа по автобусу и пообещал привезти гору гостинцев. Младший заполнял собой пространство и время Кёнсу даже в свое отсутствие. Чанёль, бегло пролистав снимки, напомнил — редко какой продуманный преступник не прячет подлинную личность под благопристойной маской. Кёнсу бодро шел на поправку, писал Чонину отчеты и совсем немножко скучал по младшему. После кладбища, разговора с госпожой Шим и судорожных размышлений на обратном пути До понял, что хочет в этот раз провести Рождество с кем-то еще. Родители на праздники махнули в Китай, оставалась лишь сладкая парочка из Галактики. Бэкхён тут же деловито поинтересовался, что и в каких пропорциях покупать, а шокированный Чанёль дважды недоверчиво переспросил, с До Кёнсу ли он сейчас беседует. А теперь они оба восседали на кухне До, облаченные в парные ярко-красные свитера с оленями. Бэкхён уже что-то жевал, распределяя всю купленную снедь по тарелкам, а Чанёль растирал пальцами замерзшие кончики ушей. Кёнсу же, так давно не улыбавшийся и позабывший, как именно это делается, чувствует, как губы разъезжаются в улыбку непроизвольно. Чанёль, заметивший настроение друга, перекрестился. — Ну наконец-то, — облегченно выдохнул он и отзеркалил улыбку, а Бён сентиментально шмыгнул носом и демонстративно утер уголки глаз краешком свитера. — Узнаю старого доброго До Кёнсу. С возвращением. — Влияние Ким Чонина? — лукаво вопрошает Бэк, Чанёль сварливо поджимает губы, а Кёнсу пожимает плечами. — Чего вы там накупили? — ловко избежав ответа, интересуется хозяин, с любопытством заглядывая в пакеты. Впервые за два года Кёнсу сорвал голос от смеха и распевания рождественских песен, а желудок — от вредной, жутко холестериновой еды. Но он ни секунды не жалел об этом. Чанёль травил анекдоты, Бэкхён с хохотом носился по комнатам от разыгравшегося и наевшегося вкусностей Монгу, а До точно знал, что поступил правильно. Не хватало одного Ким Чонина для полного счастья, однако и тот поспешил телефонным звонком напомнить о себе. Бён выразительно поиграл бровями, шикнув на бурчащего Пака, а раскрасневшийся из-за обманчиво легкого пунша Кёнсу выскочил на балкон в одной рубашке. — С Рождеством, хён. — И тебя, Чонин. — Я еле-еле выбрался из-под надзора, чтобы поговорить с тобой. К нам приехала, кажется, вся Корея и тут не протолкнуться. Я два часа убеждал какую-то троюродную тетку моей мамы, что ее прыщик над верхней губой не признак смертельного заболевания, — голос младшего невероятно уставший, и захмелевшему Кёнсу безумно хочется провести рукой по его волосам. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Твои предписания сотворили чудо, доктор Ким. Чонин мягко посмеивается в трубку и практически мурлычет из-за похвалы. — Ты не один? — Со мной Чанёль и Бэкхён, — Кёнсу улыбается, глядя на то, как Бён прижался щекой к стеклу с той стороны балконной двери и показывает ему поднятые вверх большие пальцы. — У Монгу стресс, но Бэк закормил его мясными шариками и теперь они лучшие друзья. — Ну вот, я ревную, — хмыкает трубка, а потом испуганно тарахтит. — Черт, эта тетушка тащит за собой двух своих подруг на консультацию. Я тебе завтра позвоню, хён. Если выживу. — Конечно, беги, долг зовет, — шутит До и собирается сбросить вызов, но Чонин торопливо выдыхает: — Подожди! Я забыл сказать кое-что. Я… соскучился по тебе, — нежно шепчет, не дожидаясь ответа, и прощается. А Кёнсу остается стоять с гудками в трубке и на несколько мгновений замершим сердцем.