Горький лёд

Сколько бы Карл ни набирал номер отца, трубку никто не поднимал. Мужчине пришлось второпях одеться и отправиться на Ближнюю дачу, где после войны проживал Сталин. Миновав все необходимые посты и оказавшись на территории дома, Аллилуев поздоровался с личной охраной вождя и решительным шагом направился в его кабинет. Иосиф Виссарионович сидел за столом, курил трубку и делал какие-то пометки в большой книге для записей. — Что произошло? Почему арестовали Горича? — спросил Карл, закрывая за собой дверь. Сталин не сдвинулся с места, не поднял взгляд. Какое-то время он молча занимался своим делом, словно в кабинете кроме него никого не было. Наконец, отложив карандаш, он вытащил изо рта трубку и перевёл тяжёлый взор на сына. — Ты что-то сказал? Повтори. — Я спросил, что это за история с Горичем. Его сегодня арестовали, — тяжело дыша, отчеканил Карл, прижимаясь спиной к двери. — Он состоял в переписке с предателем Родины Максимилианом Вульфом, — кладя трубку в серебряное блюдце, медлительно проговорил Сталин. — И где эти письма? — Где надо. Не волнуйся, — в тоне вождя звучала скрытая ирония. — Да я и не волнуюсь, просто как-то странно, — натянуто улыбнулся Карл, пожимая плечами. — Ты так любил Аркадия, заставил меня выйти за него замуж… А теперь он арестован. Странно, отец. — Ты не должен сомневаться в правильности моих решений, — медленно откинувшись на спинку стула, Сталин внимательно рассматривал сына. — То, что он был частью нашей семьи, трижды усугубляет его вину. Если ты пришёл только для того, чтобы помочь ему, то можешь уходить. Его судьба решена. Карл горько ухмыльнулся и сделал шаг вперёд. В душе зарождалась ярость. С тех пор, как вождь отправил Дорохова в лагерь, между отцом и сыном многое изменилось. Если раньше Аллилуев был готов защищать Сталина вопреки всему и старался быть открытым для диалога, то теперь меж ними возникла ледяная стена. Карл больше не хотел, чтобы Иосиф Виссарионович им гордился. Ему было всё равно. Но то, что происходило сейчас, меняло его отстранённость на гнев. На меховом воротнике чёрного пальто, в которое был облачён Аллилуев, тихо таял снег, в кабинете стоял запах терпкого табака и книг. Мужчина смотрел на отца и не понимал, что ему делать. Ему хотелось орать, но он знал, что это ничего не изменит. — Да, я пришёл за этим. Уже ухожу, — холодно отозвался Карл, с трудом беря себя в руки. Развернувшись, он быстро вышел из кабинета, тихо прикрывая за собой дверь. Вернувшись домой в просторную «сталинку» на Пречистенке, Аллилуев ощутил тоску. Отыскав в баре бутылку грузинского вина, дожидающуюся своего часа, Карл открыл её и сделал несколько глотков прямо из горлышка. Вечеринки, шумные сборища, посещение картинных галерей и театров — всё это ушло в прошлое и осталось лишь на страницах воспоминаний. Аллилуев невесело улыбнулся, ставя на стол бокал и наполняя его вином. — Как же ты мне нужен, Влад… Я знаю, что однажды ты вернёшься, — тихо произнёс он и в несколько шумных глотков выпил согревающий алый напиток. Стянув с шеи шарф и расстегнув пальто, Карл устало опустился на табуретку и вплёл пальцы в волосы. Стихи Аллилуева возымели успех. Далеко не каждый знал, что они принадлежали сыну отца народов. В этом было преимущество материнской фамилии. Карл полностью погрузился в поэтический мир, при этом не посещая никаких мероприятий и не общаясь с писателями. Он просто зачитывался стихами Пушкина, Лермонтова, Шекспира, Маяковского и творил, творил, творил… Вся жизнь Карла сузилась до трёх вещей: творчество, работа и дом. Мирное течение жизни прервалось в конце февраля, когда Сталин самолично позвонил сыну и велел немедленно приехать на дачу. Аллилуеву совершенно не хотелось с ним видеться, но деваться было некуда. Он приехал на Ближнюю в восьмом часу, когда окрестности уже окутал вечерний полумрак. Карл вошёл в дом и сразу же ощутил удушливое напряжение, которое, казалось, отравило воздух. На сей раз Сталин встречал Карла в гостиной. Он сидел возле камина, в котором потрескивал огонь, отбрасывая на его неожиданно бледное лицо жутковатую тень. У окна стоял Василий. Завидев брата, мужчина выдавил улыбку и кивнул, хотя было заметно, что он чем-то обеспокоен. — Мы очень давно не собирались все вместе, — размеренно произнёс Сталин вместо приветствия. Его привычный акцент казался сильнее обычного. — Сегодня я хочу узнать, что происходит в ваших жизнях. Расскажите своему отцу. «Как будто тебе не докладывают о каждом нашем шаге!» — иронично подумал Карл. Промолчав, он снял своё новое кашемировое пальто и вручил домработнице, которая тут же убежала с ним в коридор. — Я работаю, всё там же, в лётном училище. Месяц назад вернулся из Ялты, — с некоторой смущением произнёс Василий, теребя занавеску. В его тёмных глазах читался страх перед отцом. — Как море? — задумчиво проведя пальцем по усам, поинтересовался Сталин. — Довольно тёплое для зимы… — Ваша мать любила море. Но она предала меня, — вдруг произнёс Иосиф Виссарионович и упёрся ледяным взглядом в стоящего у двери Карла. — Она предала меня. Аллилуев скрипнул зубами и отвернулся. Самоубийство матери было его личной раной. Мужчина старался никогда не вспоминать об этом, а уж тем более не обсуждать. Он взял фамилию этой женщины, чтобы хоть как-то почтить её после смерти. — Она бы сейчас гордилась вами, — тихо произнёс Сталин и вдруг закашлялся, прикрывая рот кулаком. Василий нахмурился и подошёл к родителю: — Воды? Отец, как ты? Прокашлявшись, Сталин махнул рукой, мол, пустяки. Вытащив из кармана кителя платок, он промокнул им губы и ухмыльнулся, взглянув на Карла: — А ты чего молчишь? Не хочешь похвастаться успехами на поэтическом поприще? — Ты ведь и сам всё знаешь, — тихо ответил Аллилуев, стоя вполоборота и исподволь глядя на отца, который вдруг показался ему очень постаревшим. — И то правда. Неплохие стихи, — как бы между прочим отозвался Сталин и встал. — А теперь к столу, поужинаем в кругу семьи. Они ели в гробовой тишине. Пирог с мясом был румяным и нежным, бутерброды с икрой пикантными, а кофе из самых лучших зёрен. Когда с едой было покончено, Иосиф Виссарионович снова закурил трубку. Казалось, он забыл о присутствии сыновей и погрузился в глубокую задумчивость. — Я, наверное, поеду домой. Мне завтра рано вставать, — натянуто улыбнулся Карл, нарушая молчание. — Спасибо за ужин. Сталин молча кивнул, даже не взглянув на сына. Похлопав Васю по плечу, Аллилуев встал и направился к двери. Он уже выходил, когда вождь вдруг окликнул его. — Помнишь, когда тебе было пять лет, мы с матерью подарили тебе зелёный новогодний шар? — спросил он, не поворачиваясь. — Помню, — испытав лёгкое волнение, ответил Карл. — Хранишь его? — Храню. — Никогда его не выбрасывай. — Обещаю. — Ты был так рад ему… — Он очень красивый. — В ту ночь твоя мать сказала, что пока он не разбит, мы всегда будем вместе. Аллилуева очень удивили эти слова вечно чёрствого и замкнутого Сталина. Он стоял, словно громом поверженный, и смотрел на его затылок. Испытывая смесь самых разных чувств, мужчина шумно выдохнул и вышел из комнаты. В тот вечер он в последний раз видел своего отца живым. Пятого марта, около шести часов вечера, Карлу позвонил Василий. — Приезжай, отцу совсем плохо, — глухо произнёс он и отключился. Аллилуев не помнил, как добрался до дачи. Руки тряслись и он чудом не врезался в дерево, выезжая со двора. По прибытии оказалось, что возле кровати вождя уже не один день находятся врачи. Сталин лежал с закрытыми глазами и напоминал мертвеца. Рядом дежурили врач и медсестра. Василий ходил из угла в угол, свирепо сверкая глазами. Карл опустился на стул рядом с койкой отца, коснулся его прохладной руки. В их семье были не приняты нежности и прикосновения, поэтому Аллилуеву пришлось побороть себя, что дотронуться до вождя. — Отец, ты же не умрёшь? Ты не можешь умереть… — прошептал он, наклоняясь к его лицу. Словно услышав сына, Иосиф Виссарионович издал тихий хрип и приоткрыл рот. Врач и медсестра бросились к кровати: — Карл Иосифович, отойдите, пожалуйста! Братьев буквально вытолкали за дверь. В гостиной столпились представители личной охраны Сталина и Берия, которого Карл не переваривал. И сейчас, рассматривая его круглую лысую голову, он был уверен, что эта сволочь спит и видит, как его отец отправляется в мир иной. Василий и Карл сели на диван, растерянно глядя друг на друга. Оба боялись думать о худшем. В такие моменты забывается всё плохое, а память нарочно подкидывает только светлые воспоминания из детства, когда отец души не чаял в своих отпрысках. Но вот дверь в спальню вождя отворилась и бледный врач сообщил: — Иосиф Виссарионович скончался. Он говорил что-то о кровоизлиянии, словно оправдываясь, но Карл уже ничего не слышал. Тупо глядя перед собой, он пытался принять произошедшее. Не получалось. В гостиной сразу стало шумно. Возбуждённый Берия отдавал приказы, отчего-то не решаясь зайти в спальню Сталина и посмотреть на мёртвого вождя. Аллилуев встал и, будто во сне, прошёл в комнату, где на широкой кровати лежал его отец. Вместе со Сталиным умирала эпоха. Эпоха репрессий, скачка индустриализации, эпоха взлётов, падений, страха. Но для Карла это был не политик, а просто человек, часть его семьи. И теперь его не стало. Похороны Сталина стали воистину легендарными. Хоронили вождя помпезно, с большим размахом. Кончина вождя народов вызвала в людях очень противоречивые чувства: одни вздохнули с облегчением, другие не находили себе места от горя. Проститься с этим незаурядным политиком пришло более полутора миллиона человек. А потом начались разгромные статьи, обличающие Сталина как человека и как правителя. Каждый второй выпуск газеты развенчивал очередной миф об Иосифе Виссарионовиче, впервые в прессе были обнародованы данные (пусть и очень урезанные) о зверствах, творящихся в сталинских лагерях. Карлу было непросто читать эти статьи. Он больше не мог спокойно работать, ощущая на себе взгляды коллег, поэтому летом пятьдесят третьего он уволился и перевёлся в издательство «Москвич», где никто не знал об его происхождении. В первых числах сентября к Карлу заявился пьяный в стельку Василий. Хватая брата за плечи, он кричал: «Нашего отца убили! У-би-ли! Об этом все должны знать!». Тогда Аллилуев подумал, что это просто пьяная блажь, но спустя пару недель он узнал, что Василий кричал почти что на самом пороге китайского посольства, что хочет получить убежище в Китае и что знает, кто и зачем убил Иосифа Виссарионовича. За пьянство и дебош он был арестован, а потом отослан в Ростов. В те дни Карл написал стихотворение, которым должен был заканчиваться его новый поэтический сборник: Ветер. И чайки летящей крыло. Ложь во спасение. Правда во зло. Странно шуршащие камыши. Бездна желаний над бездной души. Длинный откат шелестящей волны. Звон оглушительной тишины. Цепкость корней и движение глыб. Ржанье коней. И молчание рыб. Парус, который свистит, накренясь… Господи, сколько намешано в нас!

***

Стоял яркий, не по-осеннему тёплый день. Аллилуев ехал в зелёном трамвае, стоя в самом конце вагона и подставляя лицо солнечным лучам, пробивающимся сквозь пыльное стекло. В голове вертелись строки из нового стихотворения. Трамвай слегка качнуло, и Карл распахнул глаза, улыбаясь. Рассеянный серый взгляд скользнул по людям, стоящим на остановке и тоже наслаждающимися погожим сентябрьским деньком. И вдруг удар молнии — Он! Аллилуев узнал бы это лицо даже в бреду. Это был его глоток воды знойным летом, его лёгкое дыхание, его невыплаканные слёзы и ненаписанные стихи! Это был Владислав. — Остановите… — прошептал Аллилуев. Ему вдруг стало страшно, что это мираж и он вот-вот растает. — Остановите! Немедленно! Подбежав к двери, он заколотил по ней. Пассажиры испуганно взирали на взбесившегося мужчину. Трамвай звякнул и остановился. — Вы чего это безобразничаете? — хмуро спросила кондукторша, направляясь к нему. Дверь медленно отъехала в сторону и Карл выскочил из трамвая. Не слушая угрозы о милиции, летящие в спину, он быстрым шагом пошёл к остановке, которую они только что проехали. Влад смотрел на дорогу, ожидая нужный трамвай. На нём был простенький серый костюм, на лице появились новые морщинки, выглядел он изрядно похудевшим и уставшим. Карлу казалось, что его сердце разорвётся, настолько сильным было волнение, испытываемое при совершении этих двадцати шагов. Приблизившись к Дорохову, он коснулся рукава его пиджака. — Влад… Тот вздрогнул и повернулся. В светло-зелёных глазах схлестнулись боль и нежность. Карл забыл, как дышать. Он просто смотрел в любимое лицо и был благодарен судьбе за то, что этот человек жив. — Живой… Живой… — прошептал он, слыша, как предательски дрожит собственный голос. — Господи, как же я скучал, — прохрипел Влад. В его глазах застыли слёзы. Забыв обо всём на свете, они крепко обнялись, а потом, словно сумасшедшие, принялись иступлённо покрывать поцелуями лица друг друга. — Я ехал к тебе… Боялся, что не застану, не найду… — шептал Дорохов, крепко, до боли в костях обнимая Карла. — Я жил только ради этого дня… — шептал Аллилуев, гладя колючие щёки Влада. — Только ради этого момента… Дорохов попал под волну амнистии. Думая об этом и счастливо улыбаясь, Карл наблюдал за спящим мужчиной, прислушиваясь к его дыханию. Он был уверен, что теперь ничто и никогда их не разлучит. Поцеловав любимого в висок, Аллилуев встал с кровати и подошёл к столу. В голове всплывали строчки нового стихотворения и он поспешно записывал их, чуть ли не ломая грифель карандаша: Мы совпали с тобой, совпали в день, запомнившийся навсегда. Как слова совпадают с губами. С пересохшим горлом — вода. Мы совпали, как птицы с небом. Как земля с долгожданным снегом совпадает в начале зимы, так с тобою совпали мы. Мы совпали, ещё не зная ничего о зле и добре. И навечно совпало с нами это время в календаре. Тёплые ладони легли на обнажённые плечи Карла и нежно огладили их: — Что ты пишешь? — Стих… для тебя… — Знаешь, что мне помогло выжить… там? — прошептал Дорохов, говоря о чём-то очень сокровенном. — Что? — тоже шёпотом. — Сборник твоих стихов. Так я чувствовал, что ты совсем рядом… — Каждая строчка посвящена одному тебе… Я всегда был рядом… Я всегда рядом… Наклонившись, Дорохов поцеловал Аллилуева в макушку и жадно вдохнул запах его волос. Так они и встретили сентябрьский рассвет, кротким дождём просыпающийся за полутьмой оконных стёкол. И оба знали, что боли больше не будет.