Горький лёд

Горич был сводным братом одного из самых приближенных к вождю лиц, а именно Иннокентия Радзинского. Карл прекрасно знал обоих и искренне недолюбливал. Аркадий казался ему циником и пустозвоном, а Кеша — сволочью, присосавшейся к Иосифу Виссарионовичу для реализации своих грязных планов. Именно поэтому, когда Горич вышел из дома, педантично сворачивая пополам газету, Аллилуев не сдержал презрительной ухмылки. — Карл Иосифович! Рад видеть, — широко улыбнувшись, писатель прошёл к столу и опустился напротив. Положил газету прямо за голубую фарфоровую тарелку. — Как продвигаются дела с романом? Я слышал, вы пишете новое гениальное произведение, — небрежным тоном поинтересовался Карл, доставая из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку. — Половина готова. Я действительно очень много вкладываю в этот роман, — Горич упёрся локтями в стол, с нескрываемым интересом рассматривая Аллилуева. — Наверное, даже больше, чем когда-либо. — Я очень за вас рад, — грубовато ответил Карл, делая затяжку и отворачиваясь в сторону. Эта дача хранила самые тёплые детские воспоминания Аллилуева. Когда он был мальчишкой, Иосиф Виссарионович был добр и терпелив, когда у него выдавалась свободная минута, он обязательно подходил к сыновьям, усаживал их на своих коленях и интересовался, как прошёл их день. Это было беспечное время. Теперь же Карл ощущал, как над головой сгущаются тучи, дышать становилось всё сложнее. — Вы хорошо разбираетесь в литературе… Я слышал от некоторых товарищей, — лукаво улыбнулся Горич. — Я просто люблю литературу, — усмехнулся Карл, не глядя на писателя. — А какую в особенности? — Поэзию в особенности, — затянувшись ещё раз, Аллилуев потушил сигарету и встал: — До встречи. — До свидания, — не сводя блестящего взгляда с сына Сталина, проговорил Аркадий. Карл вернулся в город. Ему до душевной боли хотелось увидеть Дорохова. Стоило тому открыть дверь, как Аллилуев крепко обнял его, не боясь того, что кто-то из соседей мог их увидеть. — Ты пахнешь пихтой, — хрипло прошептал Владислав, увлекая возлюбленного в квартиру. — Я был на даче, говорил с отцом… Пытался убедить его, что наши знакомые — не враги народа, но опоздал, — шёпотом ответил Карл и уткнулся лицом в плечо мужчины. — Как же с тобой хорошо. Спокойно… — Хочешь чаю? Или поесть? — поглаживая Аллилуева по удлинённым волосам, заботливо спросил Дорохов. — Да, можно… Вдвоём… Спустя несколько минут они сидели на небольшой кухне и пили чай с бутербродами. Дорохов был великолепен, Карл откровенно любовался им, скользя влюблённым взглядом по маленьким морщинкам возле глаз, небрежной щетине, вздутым венам на руках. Влад улыбался, немного смущаясь от столь проникновенного взгляда. — О чём ты думаешь? — тихо спросил он, делая глоток сладкого чая. — Где же ты был раньше? — покачивал головой, с улыбкой ответил Карл. — Думаю, где же ты был… Столько времени я жил без тебя, не зная, что так бывает… — Как? — невольно улыбнулся Дорохов. — По-настоящему. Вспышкой. Всерьёз. Теперь я напишу очень много стихов, и все они будут посвящены только тебе, — с придыханием отозвался Карл. — Прочти мне какое-нибудь своё стихотворение, — попросил Влад, возвращая чашку в блюдце. Он казался искренне заинтересованным. Карл медленно встал и подошёл к окну. Уперевшись бедром в подоконник, он обвёл взглядом двор, залитый кротким светом вечернего солнца. — Бывает всё на свете хорошо, — В чём дело, сразу не поймёшь, — А просто летний дождь прошёл, Нормальный летний дождь. Мелькнёт в толпе знакомое лицо, Весёлые глаза, А в них бежит Садовое кольцо, А в них блестит Садовое кольцо, И летняя гроза. А я иду, шагаю по Москве, И я пройти еще смогу Соленый Тихий океан, И тундру, и тайгу. Над лодкой белый парус распущу, Пока не знаю, с кем, Но если я по дому загрущу, Под снегом я фиалку отыщу И вспомню о Москве. — Великолепно! — с чувством проговорил Влад, когда Карл замолчал. — Тебе правда нравится? — встрепенулся мужчина и счастливо всмотрелся в любимое лицо. — Да! Очень красиво! — чистосердечно признался Дорохов. — Тебе нужно издаваться. — Это невозможно, отец категорически против. Считает мои стихи глупостями, — ухмыльнувшись, Аллилуев подошёл к мужчине, провёл пальцем по его лицу, после чего сел ему на колени. Крепкие руки Дорохова сжались на его талии. Прежде, чем увлечь Карла в страстный поцелуй, Влад прошептал: — Он ничего не понимает в поэзии…

***

Аллилуев сидел на рабочем месте и мечтательно смотрел в окно. Ему хотелось сорваться, отыскать Дорохова, и убежать с ним куда-нибудь подальше от центра Москвы. Раствориться в толпе, забыться, полностью окунуться в эту цветущую любовь. Карл знал рабочий номер телефона Влада, но не решался ему позвонить, не желал отвлекать от дел. Мужчина провёл ладонью по лицу, закрыл тетрадь с недописанным переводом, и вышел из кабинета. Он работал переводчиком в библиографическом содружестве, в разделе художественной литературы. Для всех он был самым обычным сотрудником, но в глубине души Карл понимал, что к нему относятся с почтением только потому что он сын великого вождя. Раньше его это волновало, теперь же стало безразлично. Всё его существо было обращено к Владу. Это была настоящая любовь, первая и последняя. Аллилуев отчётливо это понимал и от этой мысли сердце будто бы обливалось горячим мёдом. И сладко, и горячо, и больно… Карл прошёл в столовую, находящуюся на первом этаже. Купив ватрушку и стакан компота, занял один из свободных столов. Он уже откусил немного от сладкого мучного изделия, как рядом возникла фигура Горича. — Не помешаю? — льстиво спросил он и, не дожидаясь ответа, отодвинул стул и сел напротив Аллилуева. — Что вы здесь делаете? — Карл даже не пытался скрыть враждебности. Отца рядом не было, можно не притворяться. — Забегал в ваше ведомство, чтобы уладить кое-какие проблемы со сборником повестей, — закинув ногу на ногу, беспечно ответил Аркадий. Каштановые кучерявые волосы, высокий лоб, нос с небольшой горбинкой, светло-голубые глаза, всегда идеальный костюм. Он чем-то напоминал поэта Александра Блока. Типичный интеллигент. Но что ему нужно от Карла? — Как вы смотрите на то, чтобы сходить в кино или театр? — спросил он, склоняя голову набок. — Отрицательно, — спокойно отозвался Аллилуев. — Правда? Отчего ж так? — не переставая улыбаться, вопрошал Горич. — Потому что не хочу. Такой ответ вас устроит? — Вы слишком высокомерны, Карл. Высокомерие — буржуазный пережиток, — гаденько ухмыляясь, проговорил Горич. — Вы забываетесь… — вспыхнув, мгновенно отреагировал Аллилуев. — Ваш отец солидарен со мной. Он считает, что наша дружба пошла бы вам на пользу, но вы всё время убегаете от меня… — каждое слово этого человека было наполнено сытой самоуверенностью. Он не боялся Карла, более того, он давал понять, что в случае чего Сталин встанет на его сторону. — Не выйдет у нас дружбы, — холодно отчеканил Карл и положил ватрушку на стакан с нетронутым компотом. — Почему же? — Просто вы мне несимпатичны, — усмехнулся Аллилуев, встал и направился на выход: — Но вы можете доесть мой обед. Всего доброго. После рабочего дня Карл поехал на Пушкина, где работал Дорохов. Притормозив возле нужной двери, он включил дворники и стал ждать. Шёл дождь, и водянистые разводы, остающиеся на стёклах, напоминали чьи-то слёзы. Прошло не менее получаса, когда на крыльце показался Влад. Он осмотрелся, поднимая ворот серого плаща и… замер. Сосредоточенность слетела с его мужественного лица, сменившись улыбчивостью. Какое-то время он смотрел на Аллилуева, а потом быстро, переступая лужи, прошёл к автомобилю и сел на переднее пассажирское. — Ты что тут делаешь? — широко улыбаясь, спросил он. — Как что? Тебя встречаю, конечно, — рассмеялся Карл и накрыл мокрые губы Влада своими. Они жадно целовались, сплетая языки и глотая дыхание друг друга. Аллилуев вплёл пальцы во влажные волосы любовника, не в силах разорвать сладкий поцелуй. Заниматься любовью в центре столицы — не лучшая идея. Поэтому, собравшись с силами, он таки отстранился. Облизнувшись, задержался взглядом на по-осеннему прекрасных глазах мужчины. — Я кое-что придумал… Аллилуев въехал в какой-то узкий проулок и выключил дворники. Пелена дождя скрывала их ото всех. Слыша, как капли барабанят по крыше и стёклам, Карл отодвинул кресло Влада и оседлал его. Очередной поцелуй вышел не менее страстным. Дорохов, обнимая мужчину одной рукой, второй расстегнул ширинку и вытащил стоящий колом член. Он трахал языком горячий рот мужчины и мастурбировал. Тем временем Аллилуев дрожащей рукой расстегнул свою рубашку и Влад переключился с его губ на грудь. Вылизывая соски и слегка посасывая их, он стягивал вниз брюки и бельё Карла. Ситуация выходила очень пикантной, они ещё никогда не испытывали подобного, поэтому возбуждение было нестерпимым. Прогнувшись в груди, Аллилуев ощутил, как ягодиц касается влажная головка. Играя языком с сосками, Дорохов услышал низкий стон, полный желаний. Подрагивая от нетерпения, он быстро облизал свои пальцы и ввёл в анус сперва одну фалангу указательного, затем две… Аллилуев вплетал пальцы в волосы Влада, пропахшие дождём, и медленно двигался на пальцах. Соски затвердели и горели от страстных ласк. Влад растягивал любовника сперва одним пальцем, затем двумя, а после, подрагивая от желания, заменил их членом. — Как узко… — прохрипел он, откидываясь на спинку и жмурясь от наслаждения. Карл ласкал плечи и щёки мужчины, начиная двигаться на члене. Владислав издал громкий стон. Положив ладони на его ягодицы, он с силой смял их, делая короткие толчки. Дождь барабанил по крыше, заливал стёкла, где-то в отдалении шумел проспект… А они предавались любви, став на мгновение одним целым. Оргазм застал обоих врасплох. Синхронно застонав, мужчины слились в страстном поцелуе. Карл крепко сжимал в себе член, содрогаясь и вскрикивая. Влад заполнял его дырочку спермой, тяжело дыша. Его глаза были покрыты туманной поволокой, щёки раскраснелись, бёдра продолжали совершать глубокие толчки… После оргазма мужчины замерли, прижимаясь друг к другу. Дорохов поглаживал ягодицы любимого, его член всё ещё находился в анусе и это было идеальное ощущение. Он вдруг понял, что хотел бы жить с этим человеком, встречать с ним утро, засыпать, ощущая это тихое дыхание на своей груди. — Я люблю тебя, — прошептал он, вкладывая в эти слова всю нежность, на которую был способен.  — И я тебя люблю… Как же я тебя люблю, — отозвался Карл и голос его дрогнул. С трудом сдерживая слёзы радости, он коснулся кончиком носа его носа. В тот вечер они посетили кинотеатр, но вместо того, чтобы смотреть фильм, они целовались, сидя на последнем ряду, словно школьники, сбежавшие с уроков. Губы припухли от переизбытка ласк, но после сеансы они прощались совершенно счастливыми. — До завтра… — До завтра! — улыбнулся Влад и поднял вверх ладонь, с нежностью глядя на мужчину. Но на следующий день встретиться им было не суждено. Была суббота, Карл проснулся рано и первым делом позвонил Дорохову, но трубку никто не взял, тогда мужчина поехал к нему домой. Он долго стучал, но Влад не открывал. Вместо этого распахнулась соседская дверь и бодрая старушка в синем домашнем платье заявила: — А забрали его! — Кто? — ужаснулся Карл, замирая. — Кто-кто… Эти самые! — указав на потолок, отозвалась соседка. — Арестовали его. Конец Владу, конец. Аллилуев не помнил, как добрался до дома. Он думал только о том, что ему нужно скорее встретиться с отцом. Стоило ему переступить порог, как в коридоре возникла Алла Григорьевна: — Иосиф Виссарионович ждёт тебя в гостиной! Карл сразу же понял, что случилось что-то ужасное, и это было сделано специально, никакой ошибки здесь не было. Грузинские глаза Сталина горели нехорошим огнём. Сидя в кресле, он неотрывно следил за сыном очень тяжёлым взглядом. — Отец, сегодня арестовали моего д… — Дорохова? Я знаю. — За что? Он ничего не сделал! Он коммунист! — выпалил Карл, заливаясь краской. — Ты думаешь, что можешь меня обвести вокруг пальца? Так просто? — спокойный тон вождя таил в себе угрозу, Аллилуев хорошо её почувствовал. — Закрутил роман с этим прощелыгой, думая, что я не узнаю? Карл сжал зубы, еле сдерживая приступ ярости. — Отдаёшься ему на улице, как какая-то шлюха! — повысил голос Сталин, заставляя Аллилуева внутренне сжаться. — Теперь и думать о нём забудь! Его судьба решена — десять лет без права переписки. — Да как т… — А будешь бунтовать — усугубишь его положение! — отчеканил Сталин. Аллилуев ощутил во рту металлический привкус. Отвернувшись, он на ватных ногах направился к двери. — Я не закончил! Жёсткий голос заставил Карла остановиться и обернуться, ничего не понимая от переизбытка душевной боли. — Чтобы ты больше не позорил меня и нашу семью, я принимаю решение. Ты выйдешь замуж за Горича, вы получите отдельную квартиру, и чтобы больше я не слышал о твоём вызывающем поведении! В тот момент, или даже чуть раньше, на Карла обрушилось понимание необратимости произошедшего. Он не мог сбежать, не мог изменить решение отца, он не мог ни-че-го. Он искренне ненавидел этого человека, желая ему всего самого наихудшего. Начались безликие дни, наполненные одной сплошной болью. Аллилуев не стал делать глупостей, поскольку понимал, что это может навредить Владу, усугубить его положение. Каждый день начинался с мыслями о нём и заканчивался ими же. Он знал, что дождётся Дорохова. Да, это будут долгие десять лет, выжженные на сердце нестерпимыми страданиями, но это того стоит. Расписались тихо. На свадьбе присутствовали только самые близкие родственники. Карл был молчалив. С тех пор, как арестовали Владислава, он изменился. Стал сдержанным, холодным, отстранённым. Он больше не стремился узнать у отца о его делах и не справлялся о здоровье. Ему стало плевать на всех, кто находился рядом. Лёжа вечерами в спальне своей новой квартиры, Карл сочинял стихи. Перед глазами стоял образ Влада, который не становился более блеклым, даже наоборот. — До завтра! — улыбчиво говорил он и поднимал вверх ладонь. А в горле Карла стояли слёзы. С Аркадием он общался нехотя, старался проводить в его обществе как можно меньше времени. У каждого была отдельная жизнь и отдельные спальни. Карл понимал, что Горич женился на нём только для того, чтобы стать частью семьи великого вождя. И Аллилуева это вполне устраивало: не приходилось объясняться, скандалить, отталкивать. Дни сменялись неделями, недели перешивались в месяцы, месяцы — в года. Карл наблюдал за тем, как чёрная птица сорвалась с крыши соседнего дома, и воспарила в тёмно-голубое небо. Ему тоже хотелось сорваться, но он не мог позволить себе эту роскошь. Накрыв ладонью пачку сигарет, мужчина так и не закурил. «Влад, только выживи, пожалуйста. Только будь, прошу тебя. Ведь я так тебя жду», — подумал Карл, проводя пальцем по прохладному оконному стеклу. Он слез с подоконника и пересел за стол. Стихи сами рождались в его душе, словно кто-то шептал эти строки на ухо. Взяв карандаш и лист бумаги, он начал писать: «Не отрекаются любя. Ведь жизнь кончается не завтра. Я перестану ждать тебя, а ты придёшь совсем внезапно. А ты придёшь, когда темно, когда в стекло ударит вьюга, когда припомнишь, как давно не согревали мы друг друга. И так захочешь теплоты, не полюбившейся когда-то, что переждать не сможешь ты трёх человек у автомата. И будет, как назло, ползти трамвай, метро, не знаю что там. И вьюга заметёт пути на дальних подступах к воротам… А в доме будет грусть и тишь, хрип счётчика и шорох книжки, когда ты в двери постучишь, взбежав наверх без передышки. За это можно всё отдать, и до того я в это верю, что трудно мне тебя не ждать, весь день не отходя от двери. Владу». Перечитывая стихотворение, Карл вдруг отчётливо понял, что должен отнести свои творения в издательство. На следующее утро он, собрав все рукописи, отправился на Горького. Там в издательстве «Красный год» работал его старый приятель. — Под каким именем будем печатать? — с улыбкой поинтересовался тот. — Под моим. Когда через месяц был выпущен тираж, Карл морально готовился отразить атаку отца, но тот, как ни странно, и словом не обмолвился об этом. Январское солнце заливало комнату золотистым светом. Аллилуев и Горич сидели за столом, пили кофе и ели оладьи, которые приготовила их домработница Катерина. Неожиданно Аркадий оторвался от чтения газеты и с удивлением произнёс: — Луговский арестован. Аллилуев на миг замер, но тут же взял себя в руки. Услышанное нельзя было назвать приятной новостью. С тех пор, как отца Луговского арестовали, Карл не виделся с ним. Слово Сталина было указом. — Жаль, — только и смог вымолвить Аллилуев, и сделал глоток кофе. — Кстати, я читал твои стихи. Они прекрасны, — заметил Горич и едва заметно улыбнулся. — Спасибо, приятно слышать, — несколько смутившись, ответил Карл и недоверчиво посмотрел на супруга. Казалось, тот был совершенно серьёзен. Они были вместе уже больше двух лет, но оставались чужими людьми, которые иногда встречались под крышей этого дома. Карл был зол на своего мужа, ведь тот преследовал свои цели, вступая в этот брак. Брак, который Аллилуев ненавидел, но с которым свыкся, поскольку он оказался чисто формальным и ничего не требовал от мужчины. А теперь Карл внезапно ощутил какую-то одинокую тоску. Он перестал выходить «в люди», отдалился от старых знакомых, замкнулся и сконцентрировался на работе, написании стихов и одиноких поездках в санатории и пансионаты. Полгода назад Назару удалось вытащить Аллилуева на балет. Как давно это было… Испытав острое желание поговорить хоть с кем-нибудь, Аллилуев внимательно посмотрел на мужа и произнёс: — А как твой новый роман? — О, хорошо. Почти дописан, — вежливо, даже учтиво ответил мужчина, словно это была официальная беседа. — Я бы прочитал… — Серьёзно? — брови Аркадия поползли вверх. Карл не успел ответить — в дверь трижды позвонили. Аллилуев покачал головой: «Кого это принесло в такую рань!» и пошёл открывать. На пороге стояли трое в форме. Отдав честь, они прошли в квартиру. Один из них держал в руках документ. — Доброе утро. Аркадий Горич дома? Из гостиной величественно вышел писатель. Стоило ему увидеть, кто именно нагрянул в его квартиру, как загорелое лицо побледнело и всегда такой циничный и ироничный мужчина вмиг сделался испуганным и жалким. — Да, это я… — Собирайтесь. Вы арестованы за контрреволюционную деятельность. — Что? Это какая-то ошибка! Это недоразумение! — нервно рассмеявшись, воскликнул Горич, переводя встревоженный взгляд с одного сурового типа на другого. — Ошибки нет. Вам нужно проехать с нами, иначе мы будем вынуждены применить силу, — бесцветно произнёс гэпэушник. — Позвони Иосифу Виссарионовичу, это ошибка… Позвони… — сбивчиво прошептал Горич, натягивая пальто и испуганно глядя на Карла. — Да, я позвоню, — с трудом произнёс Аллилуев, шокированный происходящим. Аркадия взяли за локти и почти что силой вывели из квартиры. Карл подошёл к окну и встревоженным взглядом проводил Горича, которого усаживали в автомобиль. Рука сама потянулась к телефону.